Глава 1. Ночное рандеву
1989 год. Москва.
— Может, всё-таки, к чёрту эту Казань? — Дина до боли в суставах сжала пальцы на деревянном косяке, преграждая сестре путь. Глаза Воронцовой горели отчаянной, почти детской мольбой.
— Ариша, останься в Москве. Ну её, эту подработку. Перебьёмся как-нибудь
Арина на её слова лишь звонко, беспечно рассмеялась. На ходу застёгивая пуговицы на модном пальто, она легкомысленно отмахнулась, будто Дина говорила о глупом пустяке.
— Перестань, Воронцова, хватит хоронить меня раньше времени, — Арина задорно подмигнула, перехватывая поудобнее ручку тяжёлой дорожной сумки. — Я взрослая девочка, сама со всем разберусь. Ждите перевод к концу месяца. Всё, пока! Не скучайте тут без меня.
Шагнув на лестничную клетку, Арина шустро развернулась и с громким стуком захлопнула за собой тяжелую входную дверь.
Этот резкий, плотный звук отрезал её шаги, возвестив о начале конца. Дина ещё пару минут стояла в пустом коридоре, глядя на запертую дверь, пока внутри разрасталось липкое, душное предчувствие беды. Если бы она только знала, что этот дурацкий разговор станет финальной точкой, она бы заперла сестру в комнате, выбросила ключи и ни за что не выпустила бы из квартиры.
_____________________________________
Это был их последний разговор перед тем, как Дина узнала, что Арину обнаружили мёртвой на окраине Казани. Смерть сестры разорвала мир Воронцовой в клочья, оставив после себя только тошное чувство вины, пустую квартиру в Москве и проклятое объявление из милиции.
Теперь Дине восемнадцать. Она больше не та испуганная девочка из 1986 года, и она возвращается в Казань. Но уже не ради любви, а ради того, чтобы поймать убийцу своей сестры.
***
После похорон в Москве время для Дины словно остановилось, превратившись в одну бесконечную, глухую простыню оцепенения. Задавался ли кто-нибудь из вас вопросом, каково это — хоронить человека, с которым ты ещё вчера ядовито ругался из-за недоеденного омлета? Каково это — нести в себе жгучее, удушающее чувство вины и понимать, что твоё последнее слово, брошенное родному человеку, было злым? Наверное, в такие моменты ломается что-то внутри, разлетаясь на мелкие осколки, которые уже никогда не собрать.
Сами похороны Дина помнила смутно, как сквозь грязное, покрытое инеем стекло. В памяти отпечатались лишь отдельные, самые страшные куски того дня. Она до сих пор видела, как почерневшая от горя мать не могла отползти от гроба. Женщина билась в истерике, сдвигая ногами деревянные табуреты и едва не опрокинув на пол уже тихую, пугающе бледную Арину. Тяжлелые, хмурые мужики из числа дальних родственников с трудом оттаскивали кричащую женщину назад, а Дина просто не справлялась с этим домашним адом. Она буквально убегала из душной квартиры на холодную московскую улицу. Стоя на ледяном ветру, Воронцова выплёскивала в морозный воздух всё то болезненное отчаяние, что оставалось внутри, кричала без звука, а потом, собрав остатки сил, снова возвращалась назад, уже к закрытому гробу.
В Казань Воронцова вернулась сразу после похорон. Мать осталась в Москве на таблетках под присмотром врачей, а Дина взяла билет на первый же поезд. Она ехала в этот проклятый город не за вещами и не за сочувствием. Шок и первые слёзы остались там, на московском кладбище, а внутри Дины Воронцовой теперь горела только холодная, собранная ярость. Ей нужно было знать имя того, кто отнял у неё сестру.
Воронцова медленно шла по заснеженной казанской улице по направлению к дому, который три года назад покинула из-за больного, разрывавшего душу расставания. Ноги сами помнили дорогу, упрямо утопая в рыхлом январском снегу.
Она снова проходила мимо тех самых привычных, до боли знакомых дворовых закоулков. Воспоминания навалились душной, тяжелой лавиной, заставляя сердце биться чаще. Дина невольно замерла у поворота, вглядываясь в серые кирпичные стены тупика. Только теперь её никто резко не одёргивал из темноты, не затаскивал внутрь и не целовал с той безумной, искренней подростковой любовью. На перроне её никто не встретил, и в этих дворах её тоже никто не ждал.
Теперь Дина была лишь одинокой половиной этих заиндевевших воспоминаний. А вторая её половина — та, что когда-то пахла ментоловым морозным воздухом и дешевым табаком — ошивалась где-то здесь, на этих же серых улицах. Ошивалась с вечно разбитым носом, стёртым в кровь кулаками будущим и пацанским клеймом, которое Марат сам себе выбрал.
Дина шумно выдохнула, посильнее натянула рукавицы и заставила себя сделать шаг вперёд. Прошлое осталось в прошлом. Сейчас у неё была совсем другая, страшная цель.
Почти на самом выходе из этих дворов Дина внезапно замерла. Впереди, у обшарпанной хоккейной коробки, вдалеке виднелась небольшая кучка пацанов. Одного из них она узнала сразу, в ту же секунду — всё та же неизменная голубая куртка, всё тот же громкий дворовой говор и въедливый, знакомый до боли смех.
Внутри на мгновение всё сжалось, но Дина упрямо вскинула подбородок. Отступать уже было поздно, да и незачем. Вся её подростковая любовь осталась там, в 1986 году, погребенная под толщей казанского снега. Сейчас перед ней стоял совершенно чужой человек. Дина заставила себя сделать шаг и уверенно направилась дальше, собираясь просто пройти мимо.
Она уже почти дошла до нужного поворота, когда знакомый, чуть хриплый голос всё-таки окликнул её на весь переулок:
— Воронцова!
Дина затылком почувствовала, как пацаны притихли, и услышала торопливый, неуклюжий бег в свою сторону по рыхлому снегу. Спокойно обернувшись, она увидела подбегающего Марата. За его спиной, чуть отставая, трусил незнакомый Дине мальчишка, на вид чуть младше самого Суворова — в строгом чёрном пальто, смешной уличной шапке и вязаных перчатках.
Марат остановился в паре шагов, тяжело и запыхавшись дыша. Округлившимися глазами он растерянно изучал её лицо, словно не верил собственному зрению.
— Воронцова... — выдохнул он, выпуская изо рта густое облако пара. — Ты, что ли?
Он был таким же. За те три года, что они не виделись, Марат почти не изменился, лишь черты его лица приобрели более резкие, четкие очертания взрослого парня. Подростковая округлость щек ушла, уступив место жесткой юношевской линии челюсти, а взгляд потемневших глаз стал тяжелее. Но никуда не исчезали привычные раны и ссадины. Казалось, за эти три года они стали только глубже, намертво въевшись в его кожу, превратившись в несмываемые отметины уличной жизни. Старые шрамы перекрылись свежими багровыми корками, красноречиво напоминая о том, что пацанские законы до сих пор владели им безраздельно.
Дина смотрела на него спокойно, без прежней боли, подмечая каждую деталь. Перед ней стоял повзрослевший суперан Универсама — живое воплощение того самого выбора, который когда-то развел их по разным городам.
— Я, Суворов, — спокойно ответила Дина, ровно и прямо глядя ему в глаза.
Марат только открыл рот, чтобы что-то сказать, как стоявший рядом мальчишка внезапно перебил его. Он широко, по-доброму улыбнулся, сверкая глазами и смешно шмыгая покрасневшим от мороза носом, а затем порывисто вытянул вперёд руку в вязаной перчатке:
— Миша. Ералаш!
Но Дина не успела даже шевельнуться. Марат резко, с силой одёрнул руку младшего пацана прочь от девушки, мгновенно осекая того тяжелым, предупреждающим взглядом: «Не лезь не в своё дело». Миша сразу притих, удивленно моргнув, а Суворов снова повернулся к Дине. Его лицо в миг стало серьезным, а в глазах промелькнуло что-то похожее на глухую тревогу.
— Ты здесь из-за Арины? — в лоб спросил он, понизив голос.
Дина замерла. Внутренне она сильно удивилась — откуда уличный пацан, с которым они не общались три года, вообще может знать о её личной, московской трагедии? Напряжение между ними мгновенно подскочило. Сделав уверенный шаг ближе к Марату, Дина невольно крепко сложила руки на груди и требовательно спросила:
— Откуда ты знаешь?
Марат не отступил от неё ни на шаг. Он шустро, жадно оглядывал её лицо, словно пытался отыскать в этой повзрослевшей, столичной девушке ту прежнюю пятнадцатилетнюю Дину. На какие-то жалкие, тягучие секунды его взгляд замер на её губах — тех самых, которые он когда-то целовал в холодном проулке, оставляя на них вкус табачного дыма.
Сам Марат уже давно посчитал Дину чужой. Он убедил себя в этом за три года уличных драк и пацанских сборов. Но их взгляды, скрестившиеся сейчас посреди заснеженного двора, упрямо твердили об обратном. Невозможно стать чужими после стольких откровений, после разделенных на двоих слёз и той первой, отчаянной подростковой любви. Прошлое всё ещё держало их обоих, не давая окончательно разорвать эту невидимую нить.
Суворов резко мотнул головой, прогоняя нахлынувшие воспоминания, и снова вернул взгляд к её глазам. Лицо его вмиг разгладилось, став каменно-спокойным.
— Весь район только об этом гудит, — произнес он ей прямо в лицо, и голос его прозвучал непривычно жёстко, без единой прежней смешинки. — Это тебе не Москва. Тут уши везде.
Миша снова сунул свой нос в чужой разговор. Не дожидаясь ответа Дины, он бесцеремонно поддакнул вслед за старшим:
— Твоя, что ли?
Дина перевела на него тяжелый взгляд, но ответить так и не успела. Марат среагировал в ту же секунду. Словно защищая границы их общего прошлого, он с глухим звуком прописал Ералашу знатный щелбан. Мелкий пацан испуганно ойкнул, хватаясь за лоб, а Суворов наградил его таким уничтожающим, обещающим взглядом, в котором без слов читалось: «я разобью твоё лицо, как только мы договорим». Миша мгновенно вжал голову в плечи своего чёрного пальто, снова шмыгнул носом и больше не издал ни звука, послушно отступив на шаг назад.
Марат снова повернулся к Дине, восстанавливая между ними прежнее, хрупкое и холодное равнодушие. Взгляд его тёмных глаз опять стал каменным, скрывающим любые намеки на старые чувства.
— Но... знаешь, — Марат вдруг неожиданно сделал шаг вперёд, уничтожая между ними последнее расстояние, и взял в свою ладонь её тонкие, холодные пальцы, сжимая их до боли знакомым жестом.
Он склонил голову чуть ближе и тихо, так, чтобы его не услышал даже топчущийся позади Ералаш, произнес:
— Наверное, я смогу тебе помочь.
Кожу Дины мгновенно обожгло его привычным теплом. Внутри всё испуганно встрепенулось, а к горлу подступил удушающий ком растерянности. Это было неправильно. Чертовски неправильно, ведь они уже давно не были вместе, их мосты сгорели три года назад в этом же самом тупике, и чужие холодные руки больше не имели права касаться её пальцев. Но с другой стороны... Дина чувствовала, как её упрямая броня на секунду дала трещину. Она была совсем одна в этом жестоком, чужом городе, раздавленная горем и чувством вины, а Марат сейчас предлагал ей то, в чём она нуждалась больше всего — опору.
Договорить им не дали. Их интимный, тихий момент бесцеремонно оборвали. С хоккейной коробки донёсся громкий, хриплый крик:
— Марат!
Дина вздрогнула. К их маленькой компании быстрым, уверенным шагом направился один из универсамовских старших. Он был высоким, статным, с копной небрежных тёмных кудрей на голове и в распахнутой кожаной куртке, из-под которой виднелся теплый свитер. От парня за версту веяло опасной, уличной силой и абсолютной уверенностью в себе. Он подошел почти вплотную, бросил цепкий, изучающий взгляд на Дину, а затем хмурно спросил у Суворова:
— Чё происходит?
Марат на вопрос старшего ничего не ответил. Он лишь молча заглянул Дине прямо в глаза, не разжимая пальцев и как бы ожидая ответа от неё самой. Давая ей шанс согласиться.
Дина посмотрела на их сцепленные руки, затем опустила взгляд на носки своих сапог. На её губах показалась слабая, едва заметная, горькая улыбка. Она приняла решение. Медленно, но уверенно Воронцова отняла свою руку из его ладони, окончательно обрывая эту связь. Подняв на Марата спокойный и чистый взгляд, она твёрдо произнесла:
— Нет, Марат. Я справлюсь без тебя.
Она на секунду перевела взгляд на молчаливого кудрявого старшего в кожанке, задерживаясь на его лице лишь на мгновение, а затем круто развернулась и зашагала прочь из двора, оставив пацанов позади себя.
Марат смотрел ей в спину, провожая взглядом удаляющийся силуэт в строгом пальто, пока Дина окончательно не скрылась за углом старой хрущёвки. Внутри у него всё болезненно выло от бессилия и злости. Возможно, она бы согласилась на его помощь. Обязательно согласилась, если бы они не знали друг друга три года назад. Если бы между ними не стояло призраков прошлого и той безумной, отчаянной подростковой любви, что когда-то срывала им обоим голову, а потом оставила после себя лишь два разбитых сердца.
Но Дина Воронцова ещё тогда, уходя из тёмного закоулка, дала себе нерушимое обещание — никогда, ни при каких условиях не возвращаться к Марату. Не давать ему второго шанса и не позволять уличной грязи снова коснуться его жизни. И она упрямо держала это слово теперь, даже когда дело касалось гибели её родной сестры. Дина предпочла остаться один на один с опасным казанским криминалом, лишь бы снова не довериться парню, который однажды уже променял её на пацанские понятия.
Марат тяжело вздохнул, с силой сжав в кулак ладонь, в которой ещё секунду назад чувствовал тепло её тонких пальцев. Она выросла, изменилась, стала сильной москвичкой, но для него она всё равно оставалась той нежной Воронцовой, которую он подсознательно хотел защитить от всего мира. Только теперь он потерял на это всякое право.
— Объяснишь? — низкий, требовательный голос Турбо бесцеремонно прервал мысли Марата, заставив его силой вынырнуть из омута воспоминаний.
Пацаны стояли рядом. И Валера, и Миша внимательно смотрели на Суворова, ожидая хоть каких-то вменяемых объяснений. Ералаш всё ещё смешно потирал лоб после щелбана, а Турбо хмурился, засунув руки в карманы своей кожанки, и в его цепком взгляде читалось явное недоумение. Не в правилах универсамовских было так впрягаться за чужих девчонок посреди улицы.
Марат замер. Он в последний раз бросил взгляд в ту сторону, где только что скрылась Дина, тяжело, шумно вздохнул и едва слышно произнес:
— Общались когда-то.
Больше он не добавил ни слова. Обернувшись, Суворов направился обратно в сторону хоккейной коробки, пряча лицо от колючего ветра и парней. Ералаш удивленно переглянулся с Турбо, непонимающе пожал плечами, мол: «я сам ничего не понял», и засеменил следом за Маратом.
Валера несколько секунд медлил. Он задумчиво посмотрел сначала вслед уходящей Дине, будто пытался запомнить её гордый силуэт, а затем перевел взгляд на напряженную спину удаляющегося Марата. Чуть сощурив глаза, Турбо хмыкнул про себя, но расспрашивать дальше не стал — почти сразу он двинулся следом за пацанами, возвращаясь к привычным делам группировки. Только вот образ незнакомой москвички с ледяным взглядом теперь намертво засел у него в голове.
***
«Ночная магистраль,
чёрная петля...»
Хрипло доносилось из динамика старого, потёртого радоиприёмника на подоконнике. Знакомый голос Криса Кельми едва пробивался сквозь шипение радиоволн, заполняя душный кабинет милиции меланхоличным мотивом.
Мужчина в очках, сидевший за заваленным бумагами столом, лениво листал толстую пожелтевшую папку с делами. Его палец то и дело цеплял углы документов, а сам он негромко, монотонно повторял себе под нос, словно сверяясь со списками:
— Воронцова, Воронцова... Так, Воронцова...
Из раидоприёмника тем временем продолжало литься эхо ушедшей эпохи:
«Вложив остатки сил в поворот руля,
врываюсь в мир огней
и случайных встреч...»
Милиционер наконец остановился на нужной странице, поправил дужку очков на переносице, и, даже не поднимая взгляда на сидящую перед ним девушку, сухо выдал:
— Мёртвой её нашли. В кафе, кабаке почти. На окраине. Что ты ещё от меня хочешь услышать?
Дина смотрела на него, едва сдерживая дрожь в руках. В её глазах застыла отчаянная, болезненная надежда, но параллельно внутри разгоралась жгучая ярость. Её до безумия злило то, что этот человек в форме с каменным лицом уже десятый раз повторял одни и те же пустые фразы, за которыми не было никакой правды.
А радио за его спиной упрямо гнуло свою линию, чеканя ритм:
«Оставив за спиной всё, что
не сберечь...
Ночное рандеву на бульваре Роз.
Ночное рандеву в фейерверке грёз...»
Дина не выдержала. Подавшись вперёд и уперевшись ладонями в край стола, она прервала этот бесконечный круг одинаковых ответов.
— Ильдар Юнусович, я это всё уже слышала. Разве нельзя подробнее? Вы же что-то скрываете!
Ильдар, тяжело вздохнув, снял очки и устало потёр пальцами переносицу. На мгновение в кабинете снова повис хриплый мотив из радиоприёмника, заглушая его мысли. Милиционер качнул головой и тихо, сквозь зубы произнес:
— Чёрт с тобой.
Он резко поднялся из-за стола. От этого внезапного движения Дина подсознательно отстранилась, убрала ладони с деревянного края и медленно вернулась обратно на стул, не сводя с него настороженного взгляда.
Ильдар не спеша подошел к старому комоду в углу кабинета. Ключ в замочной скважине повернулся с противным, ржавым скрежетом. Мужчина выдвинул верхний ящик и достал оттуда прозрачный файл, громко шуршащий в его пальцах. Он повернулся к Дине и молча положил пакет прямо перед ней на стол.
Сквозь тонкий пластик Дина увидела личные вещи сестры. Ярко-красная помада в потертом тюбике, простенький блокнот в клеточку с загнутыми углами, мятная жвачка — всё, что оперативники успели изъять у мёртвой Арины на месте покушения в привокзальном кабаке. Эти копеечные, будничные предметы сейчас казались Дине самыми страшными вещами на свете, ведь они были последним, чего касались пальцы её сестры перед смертью.
Мужчина молча смотрел, как Дина взволнованно разглядывает вещи, перебирая их тонкими пальцами прямо сквозь шуршащий файлик. В кабинете снова отчётливо заскрипели помехи из радиоприемника, разбивая звенящую тишину.
Прижав пакет с вещами Арины к груди, Дина медленно поднялась из-за стола. Сделав шаг назад, она едва слышно, одним лишь дыханием пробормотала ему:
— Спасибо большое, Ильдар Юнусович. До свидания.
Милиционер смотрел на неё в упор сквозь стёкла своих очков, провожая взглядом. Он так ничего и не ответил, лишь каменно молчал, пока Воронцова торопливо шла к выходу.
Когда деревянная дверь с глухим стуком захлопнулась, Ильдар с тяжелым, надрывным выдохом уселся обратно на свой стул. Откинув голову назад, он с силой потёр лицо широкими ладонями, словно пытался смыть с себя всю эту казанскую копоть и усталость. А затем, уставившись в пустой угол кабинета, негромко сказал в пустоту:
— Дуры вы, бабы...
***
В подвале универсамовской качалки, освещённом тусклым жёлтым светом одинокой голой лампочки, пахло советской водкой, кислым огуречным рассолом и морозными куртками. На старом, продавленном диване вольготно расположились Валера Туркин с Вовой Адидасом. Напротив них, на покосившейся деревянной табуретке, хмуро сидел Зима, то и дело потирая замерзшие ладони.
Пацаны бурно, наперебой обсуждали план захвата очередной вражеской группировки, которая в последнее время слишком сильно обнаглела на общих границах. Споры то и дело прерывались звонким стуком посуды: пацаны параллельно запивали дела, шумно опрокидывая граненые стаканы с водкой и шипя от ядерного послевкусия.
Туркин со стуком поставил граненый стакан на обшарпанный стол, шумно выдохнув. Он неторопливо достал из мятой пачки сигарету, чиркнул спичкой и сделал глубокую, горькую затяжку, на секунду прикрыв глаза от удовольствия. Выпустив под потолок густую струю сизого дыма, Валера повернулся к лидеру и как бы между прочим спросил:
— Слышь, Вов... Чё за Воронцова на районе объявилась? Маратка вокруг неё как побитый пес крутится.
Адидас, собравшийся сделать очередной глоток, замер. Он медленно опустил стакан обратно на стол, и на его лицо на мгновение промелькнула тень тяжелых воспоминаний. Вова ещё три года назад, только вернувшись из Афганистана, застал финал этой подростковой драмы, а теперь казанская грязь снова вытащила эту фамилию наружу.
Валера, заметив его заминку и прищурив глаза от табачного дыма, почти сразу добавил в своей привычной циничной манере:
— Не родня ли той Воронцовой... ну, которую на окраине, в кабаке пёрли? А потом мёртвой нашли.
В подвале в ту же секунду повисла глухая, звенящая тишина. Зима перестал жевать огурец и внимательно уставился на парней, переводя взгляд с одного на другого.
Вова не стал кричать или злиться. Он лишь перевел тяжелый, острый взгляд на Турбо. Адидас смотрел не прямо в глаза, а чуть ниже, куда-то в переносицу Валеры — так смотрят на тех, кто сморозил опасную, граничащую с беспределом глупость. Лицо Вовы оставалось абсолютно каменным, не выражающим ни единой эмоции. Он молча достал из кармана пачку «Космоса», ловко чиркнул спичкой, и, зажигая сигарету, едва заметно, тяжело кивнул.
Турбо всё понял без слов. Он откинулся на спинку продавленного дивана, шумно выпустив воздух сквозь зубы. Теперь пазл в его голове окончательно сложился: гордая москвичка приехала в этот ад совсем не в гости.
— Вафлёрша? — Валера добавил это с издевательской ухмылкой. Он привык судить о людях по уличным понятиям, где для девчонок, запятнавших себя подобными слухами, не было пощады.
А Вова, медленно выпуская изо рта густую струю дыма и глядя куда-то в одну точку перед собой, лишь спокойно мотнул головой. Он тихо, веско произнес:
— Не...
Адидас снова сделал глубокую затяжку, кончик сигареты на мгновение вспыхнул ярко-алым огоньком, и, стряхнув пепел прямо на пол, Вова добавил:
— Не было у них с Маратом. Чистая она.
В подвале снова повисла тяжелая тишина, нарушаемая только шипением старого обогревателя в углу. Издевательская ухмылка сползла с лица Турбо так же быстро, как и появилась. Он молча переглянулся с Зимой, который до этого момента сидел не шевелясь. Слова Адидаса полностью меняли дело: Воронцова не была частью той грязи, в которой утонула её сестра. Она была неприкосновенна. И внутри у Валеры впервые зашевелилось странное, до сих пор незнакомое чувство жгучего интереса к этой девчонке.