Первая любовь
Первая любовь — это всегда немного катастрофа.
***
Казань никогда не умела встречать гостей тепло. Три года, проведенные в Москве, почти заставили Дину забыть этот въедливый запах заводского дыма, смешанный с сыростью и дешевым табаком, но казанский вокзал напомнил обо всём мгновенно. Город встретил её той же сыростью, от которой она бежала в пятнадцать лет. Изменилось только одно: тогда Дина уезжала, спасая себя от чужой глупости, а теперь вернулась, чтобы раскопать чужую могилу.
Она стояла на перроне, кутаясь в воротник пальто, и смотрела, как изо рта вырываются густые клубы пара. Достав из кармана потёртую пачку сигарет, Дина щёлкнула зажигалкой. Было время, когда она искренне презирала эту привычку.
« — Убери эту гадость. Знаешь же, что я не курю... »
Говорят, первая любовь оставляет на сердце шрамы. Первая любовь Дины оставила после себя лишь эту дурацкую привычку курить, когда становится невыносимо страшно, и чёткое понимание: на уличных мальчишек нельзя полагаться. Тот, кому ты веришь больше всего на свете, в критический момент может просто легкомысленно усмехнуться, протянуть тебе тлеющую сигарету и сказать, что всё это глупости.
Воронцова больше не была той пятнадцатилетней девочкой, которая верила, что дворовые клятвы что-то значат. Марат тогда выбрал свои пацанские понятия, а она выбрала нормальную жизнь. Они сожгли все мосты, оставив между собой лишь холодный, вежливый нейтралитет — как двое прохожих, которые знают друг друга наизусть, а теперь лишь молча обмениваются дежурными кивками при встрече на общем районе.
Но сейчас, глядя на тяжелое казанское небо, Дина думала не о нём. Она думала о старшей сестре. О её редких письмах, в которых та упрямо твердила, что едет в Казань «на заработки». Дина до боли в горле помнила, как кричала на неё в Москве, умоляя включить голову, и как сестра в ответ лишь отмахивалась.
Теперь отмахиваться было некому — сестры больше не было в живых.
Дина приехала сюда не за поддержкой и не за старыми воспоминаниями. Ей нужна была правда. И если ради этой правды придется спуститься на самое дно казанских подворотен и столкнуться с теми, от кого она когда-то сбежала, — она это сделает. Даже если этот город попытается сломать её снова.
Выпустив изо рта струю горького дыма, Дина невольно зажмурилась. Этот вкус мгновенно утянул её мысли в прошлое. В такой же серый, ледяной день три года назад, когда она сделала свою самую первую затяжку...
***
1986 год. Казань.
Зима выдалась здесь глухой, бесконечно серой и ледяной. Небо круглыми сутками висело над головой тяжелой грязной простыней, не пропуская ни одного луча солнца. Снег под ногами давно превратился в серое месиво, намертво перемешанное с сажей от ржавых труб.
Когда Дина наконец вышла из дома, Суворов уже ждал её на углу. Не говоря ни слова, он просто перехватил её за локоть и упрямо затянул в глубокую подворотню между обшарпанными хрущёвками. Сюда почти не проникал резкий ветер, но сырость всё равно пробирала до самых костей. Дина, зябко поёжившись, облокотилась спиной о ледяную кирпичную стену и крепко сложила руки на груди, пытаясь согреться в своем пальто. Она пару секунд молча смотрела на носки своих сапог, а потом, не меняя позы, которую бросила:
— Сестра сюда собирается. Переехать. Говорит, на заработки.
Марат, который до этого лениво пинал ботинком кусок льда, замер. На его губах тут же показалась знакомая, чуть наглая и циничная усмешка. Он прекрасно знал казанские реалии 1986 года. Какие тут могли быть «заработки» для приезжей девчонки? Вариантов было раз-два и обчелся, и самый денежный из них — гостиничные притоны да валютные бары. Парень хмыкнул, глубже засунув руки в карманы куртки.
— На заработки? — переспросил он с легким смешком. — Ну-ну. А ты чё?
Дина раздраженно цокнула языком и демонстративно отвернулась в сторону, глядя на пустой, заваленный сугробами проулок. В горле стоял ком от утренней ссоры по телефону.
— А чё я? Ничего. Она ж, кроме себя, вообще никого никогда не слышит. Бесполезно говорить.
Марат посмотрел на Воронцову — хмурную, колючую, с покрасневшим от холода носом. Для него вся эта чужая семейная драма была чем-то далеким и не особо важным. Проблемы? У кого их нет на районе. Переживать из-за этого он точно не собирался. Он молча вытащил из кармана мятую пачку, ловко достал сигарету и сунул её прямо Дине под нос.
— На, возьми.
— Убери эту гадость, — Дина мотнула головой, брезгливо поморщившись.
— Знаешь же, что я не курю.
— Да ладно тебе, — Легкомысленно бросил Марат, даже не думая убирать руку. В его глазах плясали привычные смешинки, он относился к этому как к забавной игре.
— Не кривись. Полегчает.
Дина посмотрела на сигарету, потом перевела взгляд на Марата. Она злилась, ей было по-настоящему страшно за сестру, а Марат был её парнем — единственным человеком во всём городе, кому она могла это высказать. Она безоговорочно доверяла ему и верила, что он плохого не посоветует. Шумно вздохнув, Дина сдалась и перехватила сигарету тонкими пальцами.
Суворов тут же щелкнул спичкой, прикрывая слабый огонек от сквозняка ладонью. Дина несмело прикурила и сделала первую в своей жизни затяжку.
Горький, едкий дым мгновенно обжег горло. Дина тут же зашлась в сухом, надрывном кашле, согнувшись пополам и прижимая ладонь к губам. Глаза моментально заслезились от жжения, а во рту остался противный привкус дешевого табака.
Марат, глядя на её мучения, только громче усмехнулся и задорно толкнул её плечом в плечо:
— Во-о-о, хорош кашлять. С непривычки всегда так. Зато как взрослая!
Дина раздраженно дёрнулась, одним коротким щелчком выкинув едва тлеющий бычок в ближайший серый сугроб. Послышалось тихое шипение угасающего огонька.
— Дурак ты, Суворов, — негромко проворчала она, пытаясь избавиться от противной горечи на языке. — Зачем вообще согласилась...
Марат на её ворчание только весело хмыкнул. Ему нравилось, когда она злилась — Дина становилась похожей на нахохлившегося воробья. Он шагнул ближе, почти вплотную, уничтожая то немногое расстояние, что оставалось между ними. Девчушка даже охнуть не успела, как его холодные пальцы уверенно подхватили её за подбородок, заставляя приподнять голову, и парень шустро, по-мальчишески порывисто поцеловал её в губы.
Поцелуй отдавал ментоловой свежестью морозного воздуха и той самой табачной гарью. Дина на секунду зажмурилась, чувствуя, как внутри разливается робкое, щемящее тепло. В этот момент для неё не существовало ни серого неба Казани, ни глупых угроз сестры, ни леденящего страха перед будущим. Были только эти покусанные, обветренные губы Марата. Она любила его так, как умеют любить только в пятнадцать лет — отчаянно, до дрожи в коленях, отдавая всю себя без остатка. Она доверяла ему каждую свою мысль, свято веря, что пока его рука держит её подбородок, мир вокруг них не посмеет рухнуть.
Марат целовал её крепко, с мягкой, собственнической нежностью. Он тоже любил её — по-своему, на сколько вообще был способен любить дерзкий шестнадцатилетний подросток, у которого в голове свистел ветер, а за углом ждали друзья мальчишки с района. Он дорожил Диной, но для него она была лишь частью его привычного, понятного мира, где помимо неё были ещё футбол, авторитет брата и законы улиц. Марат любил её легко, не задумываясь о том, что будет завтра, и не готовый ради этой любви чем-то жертвовать.
Отстранившись, парень весело подмигнул ей, смахивая пальцем снежинку с её ресниц. Дина тихо выдохнула, утыкаясь лбом в его холодную куртку, всё ещё чувствуя на губах этот горьковатый привкус её первой взрослой затяжки. Они постояли так ещё пару минут, укрытые от всего мира стенами глухого проулка, прежде чем ледяной казанский ветер снова напомнил о себе, заставив их двинуться дальше.
***
Время шло, но в их доме ничего не менялось. Старшая сестра Воронцовой словно жила в каком-то своём, выдуманном мире и упрямо не желала спускаться на землю. Все предупреждения Дины, все её тихие просьбы и громкие скандалы разбивались о непробиваемую стену чужого упрямства. Сестра продолжала с завидным упорством строить грандиозные планы на этот переезд в Казань, считая дни до момента, когда она наконец станет полностью свободной и сможет уехать за своими лёгкими деньгами. Каждая такая кухонная беседа неизменно заканчивалась тем, что Дина просто бессильно замолкала, понимая: переубедить сестру уже не получится.
Сегодня был тот день, когда сестра должна была уезжать обратно в Москву на учебу после недельных каникул. Утро в семье Воронцовых началось с тихого звяканья посуды на кухне, где девушки собрались за завтраком.
— Опять омлет? — упрямо спросила Арина, недовольно ковыряя вилкой в тарелке. — Я скоро курицей стану от твой стряпни!
Дина, стоявшая у плиты, даже не обернулась. Она лишь беззаботно подшутила над ней:
— Не переживай. Во второй раз перевоплотиться в курицу у тебя всё равно не получится.
Расположив оставшиеся тарелки на столе, Дина шумно уселась на стул напротив сестры и уже серьезно, с едва заметной усталостью в голосе добавила:
— На что деньги есть, то и едим. Скажи спасибо, что вообще завтракаем.
Арина тут же оживилась, уцепившись за знакомую тему, и не упустила возможность снова напомнить о себе:
— Ничего, потерпи. Я уеду, устроюсь там, и у нас будут нормальные деньги. Я обязательно буду присылать вам на еду, и на деликатесы хватит, и на шмотки нормальные.
Дину эти слова мгновенно зацепили за живое. Тема будущих «заработков» Арины была для неё как открытая рана. Она вспыхнула изнутри, чувствуя, как к горлу подступает привычная, удушающая злость. Спокойное утро закончилось в ту же секунду — между сестрами снова разгорелась бурная, ядовитая ссора.
— Да какие деньги, Арина?! Из гостиничных притонов? — Дина с размаху бросила вилку на стол, и та с противным звоном подскочила на клеёнке. — Ты думаешь, я дура и ничего не понимаю? Тебе казанские пацаны быстро объяснят, почём твои «шмотки» встанут!
— Да что ты вообще понимаешь в этой жизни!? — Арина резко вскочила со стула, едва не опрокинув его. — Сидишь тут, копейки считаешь и дальше этого омлета ничего не видишь! А я не хочу так жить, ясно тебе? Не хочу! Я устроюсь, у меня всё будет! И тебя, дуру, ещё вытягивать отсюда стану, вот увидишь!
— Да не нужны мне твои грязные деньги! Подавись ты ими! — в тон ей прикрикнула Дина, тоже приподнимаясь с места.
— Прекратите орать! — из соседней комнаты донёсся надрывный, уставший крик матери. — С самого утра покоя нет! Устроили базар, на весь дом слышно!
Девушки мгновенно осеклись. На кухне повисла душная тишина, прерываемая только их тяжелым дыханием. Злость всё ещё бурлила в венах, требуя выхода, но спорить при матери никто из них не решился.
Напоследок сёстры синхронно скривили друг другу противные, злые рожи, выплескивая в эту детскую гримасу всю накопившуюся обиду. Арина круто развернулась на пятках и шумно зашагала прочь из кухни, бросив напоследок яростный взгляд. Дина осталась стоять у стола в полном одиночестве, глядя на остывающий омлет и чувствуя, как внутри разрастается липкий, неприятный комок холода.
Быстро прибравшись на кухне после этого неудавшегося «семейного» завтрака, Дина ушла в свою комнату. Руки до сих пор мелко дрожали от злости и обиды, и единственным спасением казался только один человек. Она опустилась на кровать, пододвинула к себе тяжелый дисковый телефон и уже привычно, почти на автопилоте, принялась активно набирать наизусть знакомый номер Марата.
Дина часто звонила ему именно после таких тяжелых ссор с Ариной. Ей жизненно необходимо было выговориться, сбросить этот удушающий груз, и её вечным, самым преданным слушателем всегда оставался именно он. В те минуты Марат казался ей тихой гаванью, где можно было спрятаться от любых домашних бурь. Ей безумно дорого было это ощущение: знать, что на другом конце провода сидит парень, который, несмотря на весь свой дворовой пофигизм, выслушает каждую её слезу и обязательно найдет способ заставить её улыбнуться.
В трубке раздался щелчок, и на том конце провода наконец послышался шорох.
— Алло, Марат? — Дина тихо вздохнула, параллельно наматывая светлую прядь волос на палец и тоскливо заглядывая в облупившийся потолок. — Мы опять поругались... На ровном месте. Вообще теперь настроения нет. Она уезжает сегодня, а мы...
Она замолчала, ожидая привычных слов поддержки или хотя бы шутки, но в ответ Дина услышала непривычно холодного и какого-то неестественно отстранённого Марата.
— Ну, бывает, чё, — безучастно донеслось из трубки. — Перебесится твоя Арина. Ты не думай об этом просто. Пойди книжку почитай или телек включи.
Дина замерла, так и не размотав прядь с пальца. Марат советовал ей какую-то откровенную, глупую чушь. Его голос звучал настолько равнодушно, словно его вообще больше не волновало, что происходит в жизни его любимой девушки. Каждая фраза парня била наотмашь своим безразличием.
— Марат... что с тобой? — тихо спросила она, чувствуя, как к горлу подкатывает новая волна холода. — Что-то случилось?
— Всё нормально, Дина. Просто занят сейчас, времени вообще нет, — шустро отчеканил он, даже не пытаясь смягчить тон. Было слышно, как на том конце провода кто-то громко хлопнул дверью. — Ладно, давай. Вечером перезвоню. Пока.
Договорить она не успела. Короткие, ритмичные гудки резко оборвали звонок, оставив дину сидеть в мертвой тишине комнаты с безжизненной пластиковой трубкой в руке.
Честно, ей было больно. Даже очень. Но глубоко внутри Дина пыталась найти ему оправдание: мало ли, какие проблемы могут быть у парня в шестнадцать лет? Может, с отцом разругался или двойку в четверти схлопотал? Она упрямо гнала от себя дурные мысли, не желая верить, что их хрупкий мир дал трещину.
Уже вечером Дина вместе с Ариной поехала на вокзал. Ссора ссорой, но бросать сестру в одиночестве на перроне она не собиралась, наступив на горло собственной обиде и закрыв глаза на то, что Арина старше её на три года. Внутри всё ещё кололо от утренних упреков, но семейный долг и скрытая, подсознательная тревога заставили Дину поехать до конца.
На самом перроне прощание вышло скомканным. Из-за чего? Из-за этой проклятой девчачьей гордости с обеих сторон. Ни одна не хотела извиняться первой, признавая свою неправоту. Арина лишь неловко, как-то совсем по-быстрому приобняла младшую сестру, пахнув на неё столичными духами, а затем торопливо скрылась в тамбуре вагона.
Уже через полминуты Арина показалась в окне, прижавшись ладонью к мутному, покрытому инеем стеклу. Дина, стоявшая внизу на обледенелом бетоне, аккуратно помахала рукой, когда поезд тяжело вздрогнул и медленно тронулся с места. Состав набирал ход, увозя Арину обратно в Москву, и через пару минут перрон уже окончательно опустел, оставив Дину один на один с колючим казанским ветром.
Направляясь домой по заснеженной улице, Дина еле разбирала дорогу. В Казани рано темнело, и январские сумерки мгновенно сгустились над районом, а прохладный, колючий ветер то и дело швырял в лицо пригоршни мелкого, острого снега.
Когда она дошла до привычных ей дворовых закоулков, из темноты внезапно выросла мужская фигура. Дину резко одёрнули за рукав пальто и упрямо затащили внутрь, прямо в узкий, тёмный проулок. Сердце испуганно ухнуло куда-то вниз, но, присмотревшись, она сразу узнала Марата.
Только вот вид у него был пугающий. Свет редкого уличного фонаря выхватил свежую, набрякшую ссадину на скуле и глубоко рассеченную, еще кровоточащую нижнюю губу. Дина испуганно охнула, позабыв про все дневные обиды, и порывисто протянула руку, желая коснуться его лица.
Но Марат жёстко перехватил её пальцы, удерживая на расстоянии.
— Не надо.. — тихо, но твердо произнес он, качнув головой.
Дина растерянно замерла, чувствуя, как сквозь рукавицу пробивается холод его пальцев.
— Марат, что произошло? Где ты был?
Суворов пару секунд молчал, собираясь с мыслями. Он смотрел на неё как-то иначе — без привычных смешинок в глазах, серьезно и мрачно.
— Воронцова, послушай, — выдохнул он, впервые назвав её по фамилии. — Ты же сама знаешь. Скоро Вован из Афгана вернуться должен. А я чё? Я до сих пор чушпаном здесь считаюсь. Мне ходить по району спокойно не дают.
В этот момент он нервно, тяжело выдохнул, выпуская изо рта облако пара. Марат заглянул ей прямо в глаза, честно, без утайки, и тихо произнес:
— Пришился я. К Универсамовским пришился.
Пришился...
Слова Марата обухом ударили по голове. На секунду Дине показалось, что колючий январский воздух вокруг застыл, превратившись в лёд. Внутри всё оборвалось, уступая место глухому, парализующему шоку. Глаза округлились, а к горлу подступил тяжёлый ком, мешающий дышать.
Шок и непонимание в ту же секунду перемешались со жгучим, удушающим разочарованием. Так просто? Она ведь только недавно, буквально на днях, держа его за руки, со слезами на глазах умоляла его не лезть в банды. Просила, заклинала держаться подальше от этих универсамовских пацанов, от их драк и криминальной грязи. Дина пыталась достучаться до него, твердила, что всё это кончится очень плохо, что улица не щадит никого, ломает судьбы, калечит и убивает. И ради чего были все её слова?
«В любви важно не только говорить, важно уметь слышать то, что осталось несказанным...»
Так ли это? Нет.
Потому что Марат Суворов сейчас стоял перед ней с разбитым в кровь лицом, и на его куртке уже мысленно отпечаталось это чужое, страшное клеймо группировщика. Все её мольбы, всё её безграничное доверие и любовь были растоптаны. Он выслушал её тогда, легкомысленно улыбнулся, а сам пошёл и сделал ровно наоборот. Ему уличный авторитет оказался важнее её чувств.
— Пришился... — едва слышно, одними губами повторила Дина, медленно вырывая запястье из его хватки.
Взгляд её стал стеклянным, а на Марата она смотрела теперь так, словно перед ней стоял абсолютно незнакомый, чужой человек.
— Ну не мог я по-другому, Воронцова... — с какой-то отчаянной мольбой в голосе произнес Марат.
Параллельно этим словам он попытался потянуться к ней, сделать шаг навстречу. Он протянул свои озябшие, пахнущие чужой кровью руки, чтобы обнять Дину, прижать к себе, успокоить и уверить в том, что всё обязательно будет хорошо. Ему казалось, что если он сожмёт её в объятиях, то весь этот кошмар растает, и они снова станут прежними.
Но Дина не поддалась. Она не позволила ему коснуться себя.
Она резко отошла на шаг, потом ещё на один, увеличивая между ними расстояние, которое теперь казалось непреодолимой пропастью. А потом тихо, едва слышно даже для неё самой, произнесла:
— Марат, я не смогу.
Дина сделала рваную, тяжелую паузу. Воздух со свистом вырвался из груди, переходя в горький, надрывный всхлип. Из глаз брызнули горячие слезы, мгновенно замерзая на щеках от ледяного ветра. Девушка сглотнула ком в горле и продолжила, качая головой:
— Я не смогу любить тебя, зная, что в любой день тебя могут привезти в гробу. Не смогу встречать тебя со сборов и гадать, вернешься ты сегодня живым или останешься лежать где-нибудь за гаражами с проломленной головой. Я так не смогу, Марат...
Она отступила на третий, последний шаг, окончательно уходя во тьму дворового тупика, и тихо добавила:
— Прости. Уходи...
Марат замер, так и оставшись стоять с протянутыми руками, не решаясь двинуться с места. А Дина? Дина больше не стала ждать. Круто развернувшись, быстрым шагом, переходящим в отчаянный, судорожный бег, она ринулась прочь из закоулка. Она бежала домой, не разбирая дороги из-за слёз, желая только одного — навсегда спрятаться от этой казанской темноты, которая только что отобрала у неё первую любовь.
«Обещания — это всего лишь слова, завернутые в красивую обложку надежды...»