22 часть
Утро выдалось хмурым, и хотя за окнами кабинета заклинаний вовсю зеленела поздняя весна, солнце упрямо пряталось за тучами, отчего класс казался погружённым в тот особенный полусвет, который так располагал к сосредоточенной, почти торжественной тишине. Профессор Флитвик, стоя на своей неизменной стопке книг, говорил о важности дуэльных навыков, о том, что экзамены — это, конечно, прекрасно, но настоящая жизнь начнётся за порогом Хогвартса, и там уже не будет теоретических вопросов и безопасных тренировочных залов, будут только рефлексы, заклинания и умение думать на ходу. Он говорил это каждый год своим выпускникам, но сегодня его голос звучал особенно проникновенно, и даже самые отъявленные болтуны притихли, понимая, что этот урок — один из последних перед ЖАБА, один из последних перед тем, как их школьная жизнь закончится.
— Итак, — объявил Флитвик, — сегодня мы посвятим весь урок практике. Никакой теории. Только дуэли. Начнём с пары... мисс Эванс и мистер Поттер!
Лили и Джеймс вышли в центр. Их дуэль была быстрой и элегантной: Лили двигалась легко, Джеймс пытался импровизировать, и хотя он продержался достойно, Лили обезоружила его точным Экспеллиармусом под одобрительные аплодисменты Флитвика. Потом вышли Марлин и Римус — Марлин атаковала яростно, но Римус, как всегда, был спокоен и методичен, и его победа была тихой, но неоспоримой. Ещё одна пара — Питер и Патриция Стоун из Когтеврана — сражалась недолго: Патриция явно нервничала, и Питер, к собственному удивлению, выиграл, после чего стоял с таким видом, будто сам не верил в произошедшее.
— И наконец, — Флитвик обвёл класс взглядом, и его глаза остановились на двух фигурах, стоявших в разных концах кабинета, — мисс Уокер и мистер Блэк. Прошу на арену.
Ника вышла в центр. Она чувствовала, как внутри разгорается тот самый азарт, который всегда приходил к ней перед дуэлью: сердце начинало биться чаще, пальцы крепче сжимали палочку, а мысли становились ясными и острыми, как лезвия. Сириус встал напротив — он был собран, никакой обычной ленивой небрежности в позе, никаких шуток, только прямой, изучающий взгляд, которым он окинул её, оценивая, как опытный дуэлянт оценивает противника. И ещё что-то в этом взгляде было — что-то, что она замечала каждый раз, когда они оказывались лицом к лицу, и что заставляло её кожу покрываться мурашками.
— Поклон, — скомандовал Флитвик.
Они поклонились одновременно — чётко, без тени насмешки. Они знали, что эта дуэль не будет простой. Она никогда не была простой между ними.
— Начали!
— Ступефай! — она атаковала первой, мгновенно, без предупреждения, как учил её весь этот год. Луч красного света сорвался с палочки и полетел прямо в него, но Сириус уже выставил щит — Протего сверкнуло серебром, и заклинание отскочило, ударившись о стену позади него и оставив на камне лёгкий дымный след.
— Неплохо, Уокер, — бросил он, делая шаг вбок. — Но медленно.
— Зато точно, — ответила она, уходя от его ответного Экспеллиармуса, который просвистел в нескольких дюймах от её плеча.
Они закружили по арене, и каждый их шаг, каждый взмах палочки был продолжением того бесконечного спора, который они вели с первого дня знакомства. Сириус атаковал резко, напористо, как он делал всё в жизни — его заклинания летели одно за другим, не давая ей продохнуть, но Ника не уступала, она уклонялась, блокировала, отвечала своими заклинаниями, и каждый её ответ был точен и выверен, как удар шахматиста, просчитывающего на несколько ходов вперёд. Она знала его стиль, она научилась читать его движения за эти месяцы, и он знал её — знал, что она никогда не сдаётся, что она будет стоять до последнего, что её можно победить только перехитрив.
Он попытался. Он сделал ложный выпад влево, она повелась, и в этот момент он послал заклинание ей под ноги — не атакующее, а отвлекающее, лёгкий взрыв, который заставил её пошатнуться и потерять равновесие. Она вскрикнула, взмахнула руками, и её палочка на долю секунды отклонилась — этого хватило. Экспеллиармус вырвал палочку из её пальцев, и она полетела в сторону, а сама Ника начала заваливаться назад, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
Но он уже был рядом. Он подоспел мгновенно, поймал её за талию, удержал от падения, и она инстинктивно вцепилась в его плечи, чтобы не рухнуть. Её сердце колотилось — от адреналина, от проигрыша, от того, что его лицо оказалось в нескольких дюймах от её лица, и она снова чувствовала его запах, видела его глаза, потемневшие и серьёзные, и ощущала его дыхание на своих губах.
— Сдаёшься, Уокер? — прошептал он, и в его голосе не было насмешки. Было что-то другое — низкое, глубокое, вибрирующее, — от чего у неё перехватило дыхание.
— Никогда, Блэк, — ответила она, но её голос прозвучал совсем не так уверенно, как ей хотелось бы.
Он не отпускал её, она не отстранялась. Они замерли в этом положении, забыв о том, что они в классе, что вокруг них двадцать учеников и профессор, что время остановилось и воздух натянулся как струна. Он медлил — она видела, как он борется с собой, как его пальцы на её талии сжимаются чуть крепче, прежде чем он заставляет себя разжать их. Она медленно выпрямилась, и он отпустил её — нехотя, постепенно, давая ей время восстановить равновесие, но его рука задержалась на её спине ещё на секунду, будто он не мог заставить себя убрать её совсем. В классе стояла тишина — густая, осязаемая, нарушаемая только их дыханием. Кто-то присвистнул а кто-то кашлянул.
Джеймс, стоявший рядом с Римусом, наклонился к нему и тихо, но достаточно отчётливо, чтобы услышали ближайшие соседи, сказал:
— Они снова это делают.
Римус, не отрывая глаз от арены, ответил с тем самым спокойным, всё понимающим выражением:
— Они всегда это делают.
Флитвик, который всё это время наблюдал за дуэлью с профессиональным интересом, неловко кашлянул и захлопал в ладоши.
— Браво! Браво, мисс Уокер, мистер Блэк! Превосходная дуэль! Непредсказуемая до самого конца! Десять баллов каждому за мастерство и... э-э-э... за зрелищность. Да, за зрелищность.
Ника отступила на шаг, подняла свою палочку, которую кто-то подтолкнул к ней по полу, и вернулась на своё место у окна. Она старалась дышать ровно, старалась не смотреть в его сторону, но чувствовала его присутствие спиной, кожей, каждой клеткой.
Урок продолжился. Флитвик вызвал следующую пару, и класс снова наполнился звуками заклинаний и возгласами, но Ника не слышала ничего. Она смотрела в окно, на серое небо, и думала о том, что скоро всё закончится — ЖАБА, школа, ожидание, — и они наконец пойдут в Министерство, и тогда, возможно, что-то изменится. Что-то, что висело между ними всё это время, что росло и крепло с каждым днём, с каждой дуэлью, с каждым поцелуем, с каждым спором.
Сириус за своим столом крутил в пальцах палочку и смотрел в ту же серую пустоту за окном. Он проиграл — не дуэль, нет. Он проиграл самому себе, потому что когда она оказалась в его руках, он хотел не отпускать её, хотел прижать к себе и целовать её везде, где только захочет.
***
Утро за гриффиндорским столом выдалось почти обычным — настолько, насколько это вообще было возможно после всего, что случилось, после ночных вылазок в Выручай-комнату, после разговора с Сайлосом, после дуэли вчера, когда они с Сириусом стояли посреди класса и он держал её за талию, а весь кабинет смотрел на них, затаив дыхание. Ника сидела рядом с Марлин, ела тост с джемом и слушала, как Джеймс, размахивая вилкой, расписывает план вечеринки.
— Всё будет грандиозно! — говорил он, и его глаза горели тем самым знакомым огнём, который всегда предвещал либо величайшую вечеринку в истории Хогвартса, либо грандиозный провал, а скорее всего — и то и другое одновременно. — Выручай-комната, субботний вечер, никаких профессоров, никакого Филча. Только мы, музыка, сливочное пиво и полная свобода.
— Сливочное пиво? — переспросила Марлин. — Ты серьёзно? Поттер, нам нужен огневиски. Настоящий. Это последняя вечеринка в нашей жизни.
— Огневиски достать сложнее, — заметил Римус. — И если нас поймают с ним, это будет не просто отработка, а исключение.
— Вот именно поэтому нам нужен огневиски! — Марлин стукнула кулаком по столу. — Мы выпускники! Мы имеем право на риск!
— Риск — это когда ты ставишь на квиддич, — сказала Лили, улыбаясь. — А когда ты проносишь огневиски в школу за неделю до ЖАБА — это глупость.
— Глупость — это то, что мы будем вспоминать через двадцать лет, — вставил Сириус. Он сидел на своём обычном месте, вальяжно закинув ногу на ногу, и выглядел почти как всегда — ленивая поза, усмешка на губах. Но Ника видела то, чего не видели другие: как его пальцы чуть сильнее, чем нужно, сжимают вилку, как его взгляд иногда уходит куда-то в пустоту, когда он думает, что никто не смотрит.
— Поддерживаю, — сказала Ника, и он перевёл взгляд на неё. — Если уж заканчивать школу, то так, чтобы было что вспомнить.
— О, Уокер за веселье! — Джеймс театрально прижал руку к сердцу. — Я думал, этот день никогда не наступит.
— Я всегда за веселье, Поттер. Просто твоё веселье обычно заканчивается тем, что я вся в чернилах или меня обвиняют в соучастии.
— Это было один раз!
— Было два, — поправил Римус. — И оба раза она была в чернилах.
— Первый раз — ты устроил фейерверк на пятом курсе над нашим столом, и я три дня отмывала мантию. — начала перечислять Ника, загибая пальцы. — Второй раз — чернильный туман. Хочешь, чтобы я продолжила?
— Нет-нет, — Джеймс поднял руки. — Я понял. Никаких чернил. Обещаю.
— И никаких навозных бомб, — добавила Лили.
— И никаких навозных бомб, — повторил Джеймс с таким лицом, будто это было величайшей жертвой в его жизни.
Сириус усмехнулся — на этот раз по-настоящему, — и Ника почувствовала, как внутри что-то теплеет. Они решили нормально закончить этот год. Решили, что после школы, после ЖАБА, они разберутся со всем — с Блэками, с Министерством, с Сайлосом. Эван сказал, что ещё не пора, что нужно сосредоточиться на экзаменах, что дядя даст знак когда будет готово. И они согласились — потому что ждали уже так долго, что ещё пара недель ничего не решала. Но это ожидание всё равно висело над ними, как тень, и иногда — как сейчас, когда Сириус смотрел в свою тарелку и думал о чём-то своём, — она видела эту тень в его глазах.
В этот момент в Большой зал влетели совы. Утренняя почта — десятки писем, газет, свёртков — посыпалась на столы, и студенты потянулись к своим конвертам. Одна из сов — крупная серая неясыть — бросила перед Никой письмо, и она, взглянув на почерк, узнала руку матери. Письмо от родителей. Она не стала вскрывать его сразу — просто сунула в карман мантии, решив прочитать позже, когда будет одна. Разговоры с родителями в последнее время давались ей тяжело: она не могла рассказать им правду, не могла объяснить, почему каждое упоминание о предстоящей свадьбе вызывает у неё такую бурю чувств в её ответных письмах — не только из-за самого обета, но и из-за всего, что она узнала о Блэках, об их планах, о том, что её собственная семья была лишь пешкой в этой игре.
Она подняла голову и увидела, как к Сириусу подлетела сова — чёрная, с пронзительными жёлтыми глазами, из тех, которых держали только в старых чистокровных семьях. Сова бросила ему на колени конверт — плотный, дорогой, с фамильной печатью Блэков на воске, — и улетела. Сириус взял письмо, и Ника увидела, как его лицо изменилось. Мгновенно, будто кто-то выключил свет. Усмешка исчезла, взгляд стал жёстким и холодным, а пальцы сжали конверт так, что дорогая бумага смялась по краям.
Он не стал читать. Просто сидел несколько секунд, глядя на фамильную печать, а потом резко поднялся.
— Я сейчас, — бросил он, ни к кому конкретно не обращаясь, и вышел из-за стола. Его шаги были быстрыми, почти резкими, и Ника проводила его взглядом, чувствуя, как в груди что-то сжимается — туго, болезненно. Она знала, что в этом письме. Знала, и ей хотелось огородить его от этого, спрятать, увести туда, где никакие письма от родителей-убийц не смогут его найти.
Она посидела ещё минуту, чтобы не привлекать внимания — Джеймс уже снова что-то рассказывал про вечеринку, Марлин спорила с ним, Лили смеялась, — а потом поднялась и, сказав что-то про забытый учебник, направилась к выходу.
Она знала, куда он пошёл. Она видела направление его шагов — к лестнице, ведущей наверх, к самой высокой точке замка, куда редко кто поднимался в это время дня. Астрономическая башня. Их место. Место, где они читали папку Харпера, где они сидели после того, как узнали правду о его родителях, где он впервые позволил себе быть не просто Блэком — а просто Сириусом.
Она поднималась по лестнице медленно, не спеша, давая ему время побыть одному, но и не оставляя одного слишком надолго. Когда она наконец вышла на верхнюю площадку, ветер ударил ей в лицо, прохладный и резкий, пахнущий весной и дождём — который падал в последнее время часто, будто зная что скоро солнечные лучи его победят. Сириус стоял у парапета, спиной к ней, и держал в руке разорванный конверт и лист пергамента, исписанный тем же острым, надменным почерком, который она видела на записке Ориона в папке. Он не читал — просто смотрел на него, и его плечи были напряжены так, будто он держал на себе весь вес этого замка.
Она не стала окликать его. Просто подошла и встала рядом, положив руки на холодный камень парапета. Он не обернулся, но она знала, что он знает, что она здесь. Они стояли вдвоём на вершине башни, и ветер трепал их волосы, и где-то внизу шумел Хогвартс, не подозревая о том, что здесь, наверху, только что что-то сломалось и что-то другое, наоборот, стало крепче.
Ветер на вершине астрономической башни был холодным и резким, забирался под мантию, но Сириус, казалось, не чувствовал его — он стоял, вцепившись пальцами в смятый пергамент, и смотрел на строчки, написанные острым почерком, и каждая буква жгла его, как клеймо. Ника стояла рядом, не говоря ни слова, просто давая ему время, и ждала, хотя внутри у неё всё сжималось от тревоги за него.
— Они снова пишут о свадьбе, — сказал он наконец, и его голос был низким, глухим, полным такого отвращения, какого она никогда не слышала у него раньше. Он говорил не с ней — он говорил в пустоту, в ветер, в серое небо над башней. — Через неделю мы закончим школу. Через неделю, Уокер. И они уже всё распланировали. Дата, место, церемония, какие-то бесконечные списки гостей, которых я в жизни не видел. «Ты должен быть серьёзным, Сириус. Ты станешь мужем. У тебя будет семья. Ты наконец-то сделаешь что-то достойное для рода Блэков». — Он горько усмехнулся, и этот смех был страшнее любого крика. — Как будто я — их собственность. Как будто я — вещь, которую можно передать из рук в руки, подписать, запечатать фамильной печатью. — Он немого помедлив. — И о тебе они пишут. Что ты должна быть «достойной женой». Что ты должна «знать своё место». Что твоя семья должна быть благодарна за честь породниться с Блэками. Они пишут это так, будто делают нам одолжение.
Он резко развернулся к ней, и она увидела его глаза — они горели, но не тем огнём, который она привыкла видеть, не азартом, не насмешкой, а холодной, обжигающей яростью, смешанной с болью.
— Они ещё написали, — продолжил он, и его голос дрогнул, — что рады, что я наконец-то «взялся за ум». Что я перестал позорить семью и согласился на этот брак. Они думают, что я смирился, что я стал послушным сыном, который будет делать всё, что они скажут. — Он скомкал письмо в кулаке и швырнул его на каменный пол, и пергамент покатился по плитам, подхваченный ветром, но застрял у парапета. — Я ненавижу их, — сказал он уже тише, и в его голосе было столько усталости, что у Ники защемило сердце. — Я ненавижу их за то, что они сделали с Розье. За то, что они сделали с твоей семьёй. За то, что они сделали со мной. Я ненавижу, что я ношу их фамилию. Что я — их сын, что во мне течёт их кровь.
Она больше не могла стоять в стороне. Она шагнула к нему, взяла его за руку — нежно, осторожно, — и почувствовала, как его пальцы, холодные от ветра, дрогнули в её ладони.
— Ты не они, — сказала она тихо, но твёрдо. — Ты слышишь меня? Ты — не они. Ты не носишь их кольцо, ты не живёшь по их правилам, ты не продолжаешь их дело. Ты — Сириус. Просто Сириус. И всё, что в тебе есть хорошего, — твоё. Не их. Ты сам сделал себя таким.
Он смотрел на неё, и в его глазах что-то медленно менялось — ярость уступала место чему-то другому, более уязвимому, более открытому. Она взяла его вторую руку, сжала обе ладони в своих, и он почувствовал, как тепло её пальцев проникает сквозь холод, который, казалось, поселился в нём навсегда.
— Мы справимся, — сказала она. — Мы не дадим им победить. Мы пойдём в Министерство, мы покажем доказательства, мы расскажем правду. И они ответят за всё. А эта свадьба... — она чуть улыбнулась, — ...эта свадьба будет только тогда, когда мы сами этого захотим. И с кем мы сами захотим. По своей воле, а не по их приказу.
Он вдруг обнял её — крепко, отчаянно, так, будто она была единственным якорем в мире, который рушился у него под ногами. Она обняла его в ответ, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как его сердце колотится где-то рядом с её сердцем, и встала на цыпочки — он был значительно выше, и ей пришлось обхватить его за шею, чтобы быть ближе, чтобы он чувствовал: она здесь, она никуда не уйдёт. Она уткнулась носом в его шею, вдохнула его запах — что было только его, — и прикрыла глаза. Он зарылся лицом в её волосы, вдыхая запах ванили, и его дыхание постепенно становилось ровнее, а плечи перестали дрожать.
Они стояли так долго — минуту, две, вечность, — и никто из них не хотел отпускать первым. Ветер выл над башней, но здесь, в кольце их рук, было тепло и тихо.
— Знаешь, — прошептала она, не поднимая головы, — если бы мне кто-то сказал полгода назад, что я буду стоять на астрономической башне, обнимать Сириуса Блэка и утешать его, я бы прокляла этого человека за такую ересь.
Он тихо рассмеялся — впервые за всё утро, будто только она могла его развеселить в самый его отчаянный момент — и она почувствовала этот смех вибрацией в его груди.
— А если бы мне кто-то сказал, — ответил он, чуть отстраняясь чтобы посмотреть на неё, но не разжимая рук, — что Ника Уокер будет таять от моих поцелуев, я бы...
— Что за чушь! — она тут же возмутилась, откидывая голову назад, но её руки всё ещё лежали на его плечах. — Я не таю! Это просто... физиология. Реакция тела. Ничего личного.
— Физиология, — повторил он, и в его глазах заплясали те самые искры, которые она так хорошо знала. — Конечно. Реакция тела, именно поэтому ты сейчас краснеешь.
— Я не краснею, это ветер.
— Ветер краснеет?
— Иди к чёрту, Блэк.
— Уже там, ты со мной.
Он наклонился и поцеловал её — бережно, но с тем самым напором, который говорил: он ждал этого слишком долго, он хотел этого слишком сильно, и больше не собирался сдерживаться. Его губы были тёплыми, несмотря на холодный ветер, и она ответила ему сразу, без колебаний, потому что она тоже ждала, тоже хотела, тоже больше не могла притворяться, что между ними ничего нет. Её пальцы скользнули в его волосы, сжали их, притягивая его ближе, и поцелуй стал глубже — их языки встретились, и это было похоже на электрический разряд, на вспышку, на всё, что они так долго держали внутри. Он целовал её жадно, требовательно, и она отвечала с той же страстью, с тем же голодом, который копился. Его руки скользнули по её спине, прижимая её крепче, а её пальцы сжали воротник его рубашки так, будто она боялась, что это ей снится.
В какой-то момент она чуть прикусила его нижнюю губу — не сильно, но достаточно, чтобы он почувствовал. Он поморщился, и на губе выступила крошечная капелька крови. Она, не думая, слизнула её — быстро, нежно, — и он замер на секунду, глядя на неё потемневшими глазами, а потом снова перехватил её язык и поцеловал с новой силой, и она ответила, крепче сжимая его затылок и чувствуя как бешено бьется его пульс.
Когда они наконец отстранились — оба запыхавшиеся, с припухшими губами, и с заметным вкусом железа на губах — он посмотрел на неё и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё всегда подкашивались колени.
— Не пора ли тебе признать своё поражение, Уокер? — спросил он, и в его голосе слышалась хрипотца. — Мы, кажется, заключали пари.
Она тихо рассмеялась — легко, свободно, — и легонько толкнула его в грудь, отстраняясь.
— У тебя в мечтах только, Блэк. Я не проиграла, это ты проиграл.
— Я? — Он поднял бровь. — С чего ты взяла?
— С того, что ты меня поцеловал первым. А я просто ответила, из вежливости.
— Из вежливости? Ты мне губу прокусила. Это не вежливость, Уокер, это твоя жажда.
— Это была самозащита, ты слишком сильно напирал.
— Ты не жаловалась.
— Я терпела.
— Терпела? — Он приблизился к ней, и она отступила на шаг, всё ещё улыбаясь. — Ты терпела? Ты меня чуть без губы не оставила, а теперь говоришь, что терпела?
— У тебя две губы. Одной больше, одной меньше — незаметно.
— Заметно. У меня важная встреча через пару недель. Свадьба, между прочим. Как я появлюсь перед невестой с прокушенной губой?
— Ну, — она склонила голову набок, делая вид, что задумалась, — невесте придётся смириться. Либо свадьба, либо прокушенная губа. Выбирай.
— Я выбираю невесту, — сказал он, и его голос вдруг стал серьёзным, хотя улыбка всё ещё играла на губах. — Всегда.
Она посмотрела на него — на его растрёпанные ветром волосы, на прокушенную губу, на глаза, в которых всё ещё горел тот самый огонь, — и почувствовала, как внутри разливается тепло.
— Ладно, Блэк, — сказала она, разворачиваясь к лестнице. — Пошли на урок. Если мы опоздаем, Макгонагалл нас убьёт.
— Ты боишься Макгонагалл?
— Я боюсь опозданий, это разные вещи.
— Конечно, разные. — Он догнал её и пошёл рядом, и их плечи почти соприкасались. — Кстати, ты так и не ответила. Кто проиграл?
— Никто, — сказала она, не глядя на него. — Потому что это было дурацкое пари.
— Дурацкое, — согласился он. — Но ты всё равно проиграла.
— В твоих мечтах.
— Мы это уже проходили. В моих мечтах ты не споришь со мной каждые пять минут.
— Тогда это не я. Это кто-то другой, скучный и без характера.
— Скучный и без характера — это точно не ты, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая тёплая нотка. — Ты — сплошной характер. И по этому я...
Он осёкся. Она бросила на него быстрый взгляд, но он уже смотрел вперёд, и она не стала спрашивать. Они спустились по лестнице и пошли по коридору к классу трансфигурации, и всю дорогу их локти иногда соприкасались, и ни один из них не пытался отодвинуться.
***
Субботний вечер опустился на Хогвартс мягко и торжественно, как будто сам замок понимал, что эта ночь — одна из последних для выпускников, и прощал им всё заранее. Ника стояла перед зеркалом в спальне, поправляя лёгкую белую рубашку, которая мягко облегала плечи, и джинсы — свои любимые, магловские, потёртые, — и чувствовала, как внутри разливается что-то почти забытое за последние недели: предвкушение. Не тревога, не страх, не ярость на несправедливость мира, а простое, чистое, девчачье предвкушение вечеринки.
Марлин, которая уже битый час крутилась перед своим зеркалом и перебрала, кажется, все возможные варианты серёжек, наконец остановилась на длинных серебряных и теперь подводила глаза, высунув кончик языка от усердия. Лили сидела на краю кровати, уже готовая, в красивом зелёном платье, и наблюдала за ними с лёгкой улыбкой.
— Я слышала, Джеймс готовил это целую неделю, — сказала она. — Заперся с Сириусом, Римусом и Питером в Выручай-комнате и никого не пускал. Даже меня.
— Значит, будет что-то грандиозное, — отозвалась Марлин, не отрываясь от зеркала. — Либо грандиозный успех, либо грандиозный провал, либо всё сразу. В стиле Поттера.
— Я просто надеюсь, что на этот раз обойдётся без чернил, — сказала Ника, поправляя волосы. Она оставила их распущенными — мягкие волны спускались на плечи, и Лили сказала, что так идёт ей больше всего. — Моя мантия до сих пор пахнет чернильным туманом.
— Это был не чернильный туман, это был магический туман, — поправила Марлин. — И он был синим.
— Пахло одинаково.
Они рассмеялись и наконец вышли из спальни. В гостиной было уже шумно — студенты собирались группами, переговаривались, смеялись, и воздух был наэлектризован тем самым особенным волнением, которое бывает только перед большим событием. Ника оставила все свои мрачные мысли где-то в спальне, под подушкой, вместе с письмом от родителей, которое она всё ещё не прочитала, и твёрдо решила: сегодня она будет веселиться. Сегодня она не думает о Блэках, о Министерстве, о Сайлосе, о Непреложном обете. Сегодня она — просто выпускница, которая хочет оторваться на полную катушку.
Они поднялись на восьмой этаж, и то, что они увидели, заставило даже Марлин замереть на месте. Дверь Выручай-комнаты была не обычной деревянной, а высокой, арочной, светящейся мягким золотистым светом, и на ней висела табличка, написанная размашистым почерком Джеймса: «Добро пожаловать в последнюю ночь. Оставь надежду на скуку всяк сюда входящий».
— Довольно претенциозно, — заметила Лили, но улыбнулась.
— Довольно потрясающе, — возразила Марлин и первой шагнула внутрь.
Выручай-комната преобразилась так, как Ника ещё никогда не видела. Это был огромный зал, залитый мягким, переливающимся светом, который исходил от сотен магических фонариков, парящих под потолком. Стены были украшены живыми колдографиями — сценами из их школьной жизни, которые комната каким-то образом вытащила из их воспоминаний: вот первокурсники на первом уроке полётов, вот проигранный квиддичный матч, вот Рождественский бал на четвёртом курсе, вот дуэль на уроке заклинаний. Ника заметила даже колдографию, где они с Сириусом стоят друг напротив друга с палочками в руках — кажется, тот самый недавний урок, когда он обезоружил её, а потом поймал за талию.
Народу было много — выпускники со всех факультетов, и даже несколько шестикурсников, которых пригласили за компанию. Слизеринцев почти не было — только пара человек, которых Ника знала шапочно, — и Эвана среди них не оказалось. Она не удивилась. После всего, что произошло, он, наверное, не хотел лишний раз появляться на глаза, да и его дядя, скорее всего, держал его при себе. Это было к лучшему — сегодня ей хотелось забыть обо всём, что связано с расследованием.
В центре зала на небольшом возвышении стояли Мародёры. Джеймс, разумеется, впереди, с сияющей улыбкой и в своей лучшей рубашке. Сириус рядом с ним — засунув руки в карманы, с ленивой усмешкой, но с явным огнём в глазах. Римус чуть позади, с неизменной книгой под мышкой, которую он, впрочем, отложил на ближайший стул. И Питер — он стоял с краю, чуть в тени, нервно перебирая пальцами край мантии и поглядывая то на Джеймса, то на толпу с тем самым выражением, которое всегда у него появлялось, когда он одновременно и гордился тем, что он часть этой компании, и боялся, что его не заметят.
— Дамы и господа! — провозгласил Джеймс, и его голос, усиленный магией, разнёсся по всему залу. — Выпускники, друзья и все, кто каким-то чудом сюда пробрался! Добро пожаловать на «Семь лет за одну ночь» — последнюю и величайшую вечеринку в истории Хогвартса!
Раздались аплодисменты и одобрительный свист. Кто-то крикнул: «Давай, Поттер!», и Джеймс просиял ещё больше.
— Правила просты, — продолжил он. — Выручай-комната сегодня поделена на семь зон — по одной на каждый год обучения. В каждой зоне вас ждёт испытание. Где-то нужно сразиться в дуэли, где-то — ответить на каверзные вопросы о школьной программе, где-то — проявить смекалку, ловкость или просто умение веселиться. За каждое пройденное испытание вы получаете жетон. Тот, кто соберёт все семь, получит главный приз.
— Что за приз? — крикнул кто-то из толпы.
— А вот это, — Джеймс сделал театральную паузу, — узнает только победитель. Но поверьте, оно того стоит.
— А если мы не хотим соревноваться? — спросила какая-то пуффендуйка.
— Тогда можете просто танцевать, пить сливочное пиво и наслаждаться вечером, — ответил Сириус, и в его голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Квест — для тех, кто любит приключения. Для остальных — вон там, — он кивнул в сторону, где стояли столы с закусками и напитками, — есть огневиски, которое Марлин просила. Только не попадитесь Филчу.
По залу пробежал одобрительный гул.
— И ещё кое-что, — добавил Римус, выходя вперёд. — На стенах вы увидите колдографии. Это ваши собственные воспоминания, которые комната извлекла из вас. Они будут меняться в течение вечера. Не пугайтесь, если увидите себя в неловкий момент — комната не осуждает.
Все рассмеялись, и Ника почувствовала, как её губы растягиваются в улыбке. Она перевела взгляд на Сириуса, и их глаза встретились. Он чуть приподнял бровь, и она поняла этот немой вопрос: «Готова?» Она едва заметно кивнула.
— Итак! — Джеймс хлопнул в ладоши. — Зоны открыты. Жетоны ждут. Но есть ещё кое-что. Победителя будет определять не кто-то из нас и не вы сами. Победителя выберет сама Выручай-комната. Она будет наблюдать за вами, оценивать вашу смекалку, ваш азарт и, возможно, ваше умение жульничать. Так что будьте на высоте — магия следит за вами.
По залу пробежал взволнованный шёпот, смешанный со смехом. Кто-то крикнул: «Это нечестно!», на что Джеймс, не растерявшись, ответил: «Честно — это когда выигрывает Поттер. А когда выигрывает магия — это судьба!»
— Вопросы есть? — спросил он. Вопросов не было — только нетерпение, которое искрило в воздухе как статическое электричество. — Тогда на старт, внимание... пошли!
Зал взорвался смехом и движением. Толпа хлынула в разные стороны, и Ника, схватив Марлин за руку, потащила её к первой зоне — где, судя по описанию, висевшему над аркой, нужно было угадать зелье по запаху. Она чувствовала, как адреналин разливается по венам, и впервые за долгое время ей было по-настоящему, безоглядно весело. Сегодня она будет просто Никой. Просто выпускницей. Просто девушкой, которая хочет оторваться на последней вечеринке в своей жизни. А всё остальное — подождёт до завтра.
Выручай-комната гудела, как растревоженный улей, и отовсюду — из семи арок, ведущих в разные зоны квеста, — доносились смех, крики, звон бьющегося стекла, потому что кто-то уже уронил флакон в первой зоне и теперь громко оправдывался под общий хохот, и обрывки музыки, которую невидимый оркестр играл где-то под потолком, переходя от зажигательных ритмов к чему-то медленному и тягучему. В воздухе пахло хвоей и карамелью, дымом от магических хлопушек, которые то и дело взрывались над головами, осыпая гостей золотыми и серебряными искрами, и чем-то ещё — может быть, самим ощущением свободы, которое наполняло этот зал от каменного пола до уходящего ввысь потолка, где парили сотни магических фонариков, то сбиваясь в стайки, то разлетаясь в разные стороны, словно живые светлячки.
Ника стояла у первой арки, над которой светящимися буквами плыла надпись «Первый курс: Котёл начинающего», и чувствовала, как сердце колотится в предвкушении — того самого чистого, почти детского азарта, который она не испытывала уже много недель. Марлин крутилась рядом, пытаясь заглянуть внутрь арки, и её глаза горели любопытством пополам с жадностью человека, который уже решил собрать все семь жетонов во что бы то ни стало. Лили стояла чуть позади, держа под руку Джеймса, который только что спрыгнул с возвышения и теперь оглядывал свои владения с видом полководца, выигравшего битву ещё до её начала.
— Ну что, Бродяга, — сказал Джеймс, хлопнув Сириуса по плечу, — кто первый соберёт все семь?
— Я, — ответил Сириус, не глядя на него, и в его голосе прозвучала та самая ленивая уверенность, которая всегда означала, что он настроен серьёзно.
— Ты проиграешь на втором курсе, — заявил Джеймс.
— Это мы ещё посмотрим.
Римус, стоявший рядом, спокойно заметил:
— Я напоминаю, что никто из нас не знает, что комната приготовила в каждой зоне. Мы дали ей только темы — «Первый курс: зелья», «Второй курс: дуэль», и так далее. А наполнение — полностью её рук дело. Так что не зазнавайся, Джеймс. Ты можешь проиграть на первом же испытании.
— Я не зазнаюсь, — возразил Джеймс. — Я просто уверен в своих силах. Это другое.
Питер, который всё это время мялся позади, теребя край мантии и явно не зная, куда себя деть, наконец набрался смелости и пробормотал:
— А можно я с вами? Ну, вместе проходить?
— Конечно! — Джеймс обернулся к нему с широкой улыбкой. — Мы же Мародёры. Держимся вместе. По крайней мере, до тех пор, пока не придётся сражаться друг с другом.
— Тогда я надеюсь, что до этого не дойдёт, — пробормотал Питер и поспешил за ними.
Ника тем временем уже шагнула под первую арку, и Марлин, разумеется, шагнула следом, не желая отставать ни на секунду. Внутри зоны царил полумрак, нарушаемый лишь мерцанием пузырьков на полках и дымом от разноцветных котлов, которые булькали и шипели, наполняя воздух густым, пряным ароматом. Всё здесь выглядело как кабинет зельеварения после того, как в нём похозяйничал Пивз: столы стояли под немыслимыми углами, полки были заставлены пузырьками причудливых форм, а пол был усыпан блёстками, которые, кажется, были результатом какого-то взрыва. Посреди всего этого великолепия парил магический голос — мягкий, бесплотный, но с явной искоркой юмора, как будто сама Выручай-комната наслаждалась происходящим.
— Добро пожаловать в зону «Котёл начинающего», — произнёс голос. — Правила просты: вы заходите по одному в испытательную зону, — и он указал на небольшую площадку, окружённую полупрозрачным магическим пологом, который мерцал серебристым светом, отсекая все звуки извне. — Внутри полога я завяжу вам глаза, и вы должны угадать пять зелий по запаху. Три правильных ответа — жетон ваш. Но предупреждаю: последний флакон особенный. И да — все, кто ждёт снаружи, будут видеть вас через полог, но не услышат ни слова из того, что вы скажете. Ваши ответы останутся только между вами и комнатой.
— Особенный — это как? — тут же спросила Марлин, подозрительно прищурившись.
— Узнаешь, — ответил голос, и в его интонации послышалось что-то почти человеческое, похожее на сдерживаемую усмешку.
Первой в испытательную зону шагнула Марлин. Полог сомкнулся за ней, отрезая все звуки, и Ника видела, как она встала в центр, как из воздуха возник шарф и завязался на её глазах, как к ней подплыли флаконы. Она видела, как Марлин хмурилась, кивала, морщила нос, а потом вдруг закашлялась так отчаянно, что даже сквозь полог было понятно: это пятый флакон. Через минуту полог разомкнулся, и Марлин вышла, всё ещё кашляя, но с золотым жетоном в руке.
— Тухлые яйца! — прохрипела она. — Последний флакон — тухлые яйца! Это просто... — она закашлялась снова, — ...отвратительно!
— Ты прошла? — спросила Ника.
— Четыре из пяти! Жетон мой! — Марлин помахала кружком в воздухе, всё ещё кашляя, но сияя. Следующим в зону вошёл Сириус. Он бросил на Нику короткий взгляд — тот самый, в котором читалось «смотри и учись», — и скрылся за пологом. Ника наблюдала за ним сквозь полупрозрачную пелену: вот шарф завязался на его глазах, вот флаконы подплыли к нему. Он работал быстро, почти не задумываясь, отвечал на каждый флакон через пару секунд, и только на четвёртом замер чуть дольше. Пятый он даже нюхать не стал — просто что-то сказал, чуть усмехнувшись, и через минуту вышел с жетоном в руке.
— Ты сжульничал? — спросила Ника.
— Я умный, — ответил он. — Это разные вещи. Твоя очередь, Уокер. Покажи, на что способна.
Она шагнула в испытательную зону, и полог сомкнулся за ней, отрезая все звуки. В наступившей тишине она слышала только своё дыхание. Шарф опустился на глаза, и мир исчез — остались только запахи. Первый флакон подплыл к ней, и она вдохнула, чувствуя, как сердце пропускает удар. Амортенция. Черничный дым и кожа куртки, что-то тёплое, что она узнала бы из тысячи, — запах, который преследовал её последние месяцы, который она искала в каждом коридоре, в каждой комнате. Она на секунду замерла, чувствуя, как щёки теплеют, но заставила себя говорить ровно, зная, что снаружи никто не слышит её слов:
— Амортенция. Черничный дым и кожа.
— Верно, — ответил голос, и ей показалось, что в его интонации промелькнуло что-то понимающее. Остальные флаконы она прошла быстро: оборотное, бодроперцовое, настойка глицины — все четыре с лёту. Пятый она нюхать не стала, просто сказала «тухлые яйца», и голос, хмыкнув, вручил ей жетон. Она стянула шарф, и полог разомкнулся, впуская обратно шум вечеринки. Сириус ждал её у выхода, прислонившись плечом к арке. Он смотрел на неё с той самой усмешкой, но в его глазах было что-то ещё — что-то тёплое смешанное с азартом. Он не мог слышать, что она сказала там, внутри. Но он видел её лицо. И этого было достаточно.
— Черничный дым, да? — тихо спросил он, когда она проходила мимо.
— Не придумывай, Блэк, — ответила она, но улыбнулась, и он это заметил.
Вторая арка сияла надписью «Второй курс: Дуэль с самим собой». Эта зона была огорожена высокими зеркальными стенами, которые создавали бесконечные отражения, и в первый момент Нике показалось, что она попала в какой-то сюрреалистический лабиринт, где со всех сторон на неё смотрит она сама — растерянная, потом удивлённая, потом азартная. Пол здесь был зеркальным тоже, и каждый шаг отдавался эхом, которое дробилось о бесконечные отражения. Голос Выручай-комнаты звучал здесь иначе — более отстранённо, как будто сама комната отступила на шаг, давая место магии.
— Правила, — произнёс голос. — Из зеркала выйдет твой двойник. Он будет повторять каждое твоё заклинание с задержкой в долю секунды. Попади в него трижды, не получив три попадания в ответ, — и жетон твой. Здесь все видят и слышат всё — так что показывайте, на что способны.
Первым в круг вызвался Джеймс — разумеется, он не мог упустить шанс покрасоваться перед Лили. Двойник вышел из зеркала, точная копия, только с голубоватым свечением, и Джеймс атаковал немедленно, с тем же азартом, с каким играл в квиддич. Заклинания летели одно за другим, он уклонялся, перекатывался, пару раз чуть не попал под ответный удар, но в итоге справился — три попадания, и двойник рассыпался искрами.
— Жетон твой, — сказал голос. — Неплохо для человека, который проигрывает в шахматы.
— Я не проигрываю в шахматы! — возмутился Джеймс.
— Ты проиграл Римусу три раза подряд на прошлой неделе, — напомнил голос. — У меня хорошая память.
Джеймс что-то пробормотал себе под нос и отошёл в сторону. Следующим вышел Римус — он справился спокойно и методично, как делал всё в жизни, и получил свой жетон без лишних комментариев. Питер вышел в круг с явной неохотой, но, к собственному удивлению, справился быстрее, чем ожидал, и когда жетон упал ему в ладонь, он посмотрел на него с таким изумлением, будто это было величайшее достижение в его жизни.
Потом настала очередь Сириуса. Он снял мантию, оставшись в рубашке с закатанными рукавами, и Ника на секунду засмотрелась на то, как двигаются его плечи, когда он разминал запястье. Она одёрнула себя — но всё равно осталась стоять у края, наблюдая. Его двойник вышел из зеркала, и Сириус атаковал мгновенно, без предупреждения, без подготовки. Заклинание за заклинанием, одно за другим, он гнал двойника по кругу, заставляя его копировать каждое движение, и в этой ярости, в этом напоре было что-то почти пугающее — она видела, что он не просто играет, он вымещает что-то, что накопилось за последние дни, и бедный двойник, не ожидавший такого шквала, рассыпался уже через минуту.
— Три попадания, — объявил голос. — Жетон твой, Блэк. Ты в своём репертуаре — быстро и страшно.
Сириус вышел из круга, тяжело дыша, и их глаза встретились. Он всё ещё держал палочку в руке, и она видела, как вздымается его грудь под тонкой тканью рубашки. Азарт, адреналин, желание продолжать — и что-то ещё, что она уже научилась распознавать. Он подошёл к ней, всё ещё пытаясь отдышаться, и кивнул на зеркальный круг.
— Твоя очередь, Уокер. Боишься?
— Я никогда не боюсь, Блэк.
Она вышла в центр, чувствуя, как зеркальный пол отражает её шаги, как бесконечные отражения следят за каждым её движением. Двойник выступил из зеркала — точная копия, до мельчайших деталей, — и поклонился. Она поклонилась в ответ, не сводя с него глаз. А потом началась дуэль. Ника двигалась быстро и точно, используя ту же тактику, что и в дуэли с Сириусом — ложные выпады, заклинания с задержкой, удары в момент уязвимости. Двойник копировал её движения с безупречной точностью, но она была хитрее: она заставила его повторить пустой взмах, а сама в этот момент выкрикнула «Остолбеней», и заклинание попало точно в цель. Потом второе. Третье она заработала, отправив заклинание в зеркальный пол — оно отскочило от поверхности и ударило двойника в спину. Тот рассыпался голубыми искрами, и голос произнёс:
— Жетон твой.
Она вышла из круга, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле от азарта, и увидела, что Сириус ждёт её у выхода из зоны. Он стоял, скрестив руки на груди, и на его лице была та самая усмешка, которую она знала наизусть.
— Два есть, — сказал он. — Что дальше, Уокер? Боишься проиграть?
— Это ты боишься, Блэк. У меня уже два жетона, а у тебя?
— Тоже два, так что мы наравне.
— Пока что.
Она развернулась и пошла к третьей арке, чувствуя его взгляд на своей спине, и ей было тепло от этого взгляда, хотя она ни за что не призналась бы в этом. Впереди был третий курс — «Полёт на гиппогрифе», — и она знала, что эта ночь запомнится им надолго. Может быть, навсегда.
Третья арка встретила их порывом ветра — настоящего, тёплого, пахнущего травой и чем-то животным, — и Ника, шагнув внутрь, на мгновение замерла, потому что пола под ногами не оказалось. Вернее, он был, но иллюзорный: бескрайнее небо, залитое закатным солнцем, простиралось внизу и вверху, и где-то в этом золотисто-розовом пространстве парили гиппогрифы — огромные, величественные, с орлиными головами и лошадиными телами, их перья переливались в свете невидимого солнца, а крылья взмахивали так мощно, что ветер долетал до лица.
— Добро пожаловать в зону «Полёт на гиппогрифе», — раздался голос Выручай-комнаты, и в нём слышалась лёгкая торжественность. — Правила просты: выберите гиппогрифа, поклонитесь ему и ждите ответного поклона. Если он вас примет — забирайтесь на спину и продержитесь минуту. За каждый сброс — попытка аннулируется, и вы возвращаетесь в очередь. Гиппогрифы реагируют на эмоции: чем вы спокойнее, тем спокойнее они. Три, два, один — поехали!
Первым в зону шагнул Римус — он, как всегда, был спокоен и методичен, и гиппогриф, к которому он подошёл, склонил голову почти сразу. Римус забрался на спину, и зверь взмыл в воздух, сделал круг над головами собравшихся и приземлился ровно через минуту, даже не попытавшись сбросить седока.
— Жетон твой, — объявил голос. — Скучно, но эффективно.
— Я не скучный, — возразил Римус, слезая. — Я собранный.
— Скучный, — повторил голос, и по толпе пробежал смех.
Следующей вызвалась Марлин — она подошла к гиппогрифу с таким энтузиазмом, что тот шарахнулся в сторону и подозрительно уставился на неё. Она поклонилась — слишком резко, чуть не потеряв равновесие, — и гиппогриф, поколебавшись, всё же ответил. Марлин взобралась на спину с победным криком, но радость её была недолгой: гиппогриф, почувствовав её волнение, начал выделывать такие виражи, что её крик быстро сменился визгом. Она продержалась сорок секунд и слетела в мягкое облако, которое услужливо возникло под ней.
— Почти! — крикнула она, поднимаясь и отряхиваясь. — Я почти справилась!
— Почти не считается, — заметил Джеймс, который уже выбирал себе гиппогрифа.
— Заткнись, Поттер.
Джеймс, разумеется, выбрал самого крупного и гордого гиппогрифа, который смотрел на него с выражением крайнего презрения. Он поклонился — слишком театрально, слишком размашисто, — и гиппогриф, кажется, оценил его самоуверенность, потому что ответил почти сразу. Джеймс взлетел с криком «Смотрите, как надо!», но на втором вираже гиппогриф внезапно спикировал вниз, и Джеймс, не удержавшись, скатился по его крылу прямо в облако, вызвав взрыв хохота у всех собравшихся.
— Жетон не твой, — прокомментировал голос.
— Я заметил! — огрызнулся Джеймс, выбираясь из облака с пером в волосах.
Ника, наблюдавшая за всем этим с улыбкой, наконец выбрала своего гиппогрифа — не самого крупного, но с умными янтарными глазами, которые смотрели на неё изучающе. Она сделала глубокий вдох, успокаивая сердце, и поклонилась — плавно, уважительно, держа зрительный контакт. Гиппогриф смотрел на неё несколько долгих секунд, а потом медленно, величественно склонил голову.
— Отлично, — прошептала она, подходя ближе и забираясь на спину.
Шерсть под её пальцами была тёплой и жёсткой, и она почувствовала мощные мышцы, перекатывающиеся под кожей. Гиппогриф оттолкнулся от невидимой земли, и они взмыли вверх. Ветер ударил в лицо, и на мгновение Ника забыла обо всём — о квесте, о жетонах, о расследовании, — просто летела, держась за перья, и чувствовала себя свободной, как никогда. Гиппогриф сделал круг, потом второй, а потом решил показать характер и вошёл в крутое пике. Ника вцепилась крепче, прижалась к его спине и не позволила страху взять верх. Через минуту они приземлились, и голос объявил:
— Жетон твой. Отлично, Уокер.
Она спрыгнула на облако, раскрасневшаяся и счастливая, и увидела, что Сириус наблюдает за ней с той самой усмешкой.
— Ты выглядела так, будто тебе понравилось, — сказал он.
— Мне понравилось, — призналась она. — А ты боишься?
— Я? Гиппогрифов? — Он фыркнул и шагнул к своему зверю. Сириус выбрал того самого крупного гиппогрифа, который сбросил Джеймса — видимо, из принципа. Он поклонился коротко и уверенно, не ломая комедию, и гиппогриф, помедлив, ответил. Сириус взлетел и провёл в воздухе минуту, которая показалась Нике вечностью — она видела, как он управляется со зверем, как его мышцы напрягаются под рубашкой, как он смеётся, когда гиппогриф пытается его сбросить, — и когда он приземлился с жетоном в руке, она невольно выдохнула с облегчением.
— Три есть, — сказал он, подходя к ней.
— Тогда идём дальше?
— Идём.
Четвёртая арка встретила их густым, влажным туманом и запахом прелых листьев. Это был лабиринт из живых изгородей, которые шевелились и перешёптывались, как будто обсуждали вошедших, а где-то в глубине слышались шаги и приглушённые крики — кажется, кто-то уже попался Пожирателям Снов.
— Добро пожаловать в зону «Лабиринт Пожирателей Снов», — произнёс голос. — Правила: найдите выход, не попавшись Пожирателям. Если Пожиратель коснётся вас, вы на минуту увидите свой самый большой страх и не сможете двигаться. Два касания — и вы выбываете. Можете идти поодиночке или парами, но учтите: Пожиратели охотнее нападают на одиночек. Удачи.
— Парами, — одновременно сказали Ника и Сириус, переглянулись и тут же добавили: — Но это ничего не значит.
— Конечно, ничего, — согласился он. — Просто тактика.
— Именно, тактика.
Они шагнули в лабиринт вместе. Туман сгустился вокруг них, и изгороди начали смыкаться за спиной, отрезая путь назад. Вокруг затаилась гуща тишины. Где-то слева раздался крик — кажется, Марлин, — а потом хохот, и Ника поняла, что подруга, видимо, уже попалась Пожирателю и теперь переживает свой страх. Она надеялась, что это что-то смешное, вроде гигантской ложки, гоняющейся за ней с поварёшкой.
— Слушай, — прошептал Сириус, беря её за руку рефлексом, — если что, беги вперёд. Я их отвлеку.
— Я не оставлю тебя одного.
— Это не обсуждается, Уокер.
— Ты повторяешься.
Они двигались осторожно, прислушиваясь к каждому шороху. Они держались за руки, он вел её вперёд и она слушала своё быстро стучащие сердце где-то в пятках. Из тумана выступила фигура — маленькая, в развевающемся плаще, — и Сириус выставил палочку, но это оказался всего лишь Питер, который выглядел так, будто только что увидел призрака.
— Я прошёл! — прошептал он. — Там, дальше, поворот налево, и выход! Но там двое Пожирателей, я еле ускользнул.
— Спасибо, Питер, — сказала Ника, и они двинулись дальше. Пожиратели появились внезапно — двое, как и предупреждал Питер. Один метнулся к Нике, но Сириус заслонил её собой, и Пожиратель коснулся его плеча. Сириус замер на месте, его лицо исказилось — она видела, как он видит что-то, что она не может разглядеть, что-то ужасное, — и её сердце сжалось от страха за него. Он окаменел и только миллион эмоций было на его лице. Она крепко всё ещё держала его за руку и всматривалась в него. Но через минуту он очнулся, тяжело дыша, и отбросил только что подоспевшего к ним Пожирателя заклинанием.
— Что ты видел? — спросила она, сжимая его за руку.
— Неважно, — ответил он, отводя взгляд. — Бежим.
Они побежали, петляя по коридорам, и второй Пожиратель почти настиг их у самого выхода, но Ника выставила щит, и тварь отлетела в изгородь. Они вывалились из лабиринта в главный зал, оба запыхавшиеся, но живые, и голос произнёс:
— Жетоны ваши. Оба.
Ника посмотрела на Сириуса — он всё ещё тяжело дышал, но уголки его губ уже подрагивали в улыбке.
— Четыре, — сказала она.
— Четыре, — подтвердил он. — Идём дальше?
— Идём. Но если ты ещё раз полезешь под Пожирателя...
— Ты меня спасёшь, я знаю.
Она закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку, и они направились к пятой арке, где их ждал «Экзамен на храбрость». Впереди было ещё три зоны, и Ника знала, что эта ночь запомнится ей навсегда.