21 часть
Утро следующего дня выдалось пасмурным и тихим — тяжёлые серые облака висели над башнями Хогвартса так низко, что, казалось, их можно потрогать рукой, и в Большом зале несмотря на обычный утренний гул стояла какая-то особенная, вязкая тишина, какая бывает перед грозой. Студенты ели, переговаривались, листали учебники, но всё это было приглушённым, будто сам воздух давил на плечи и не давал говорить громко.
Ника спустилась к завтраку позже обычного — она почти не спала этой ночью, прокручивая в голове вчерашний вечер снова и снова. Она вошла в Большой зал и сразу заметила его — Сириус сидел за гриффиндорским столом, но не с Джеймсом и Римусом как обычно, а чуть в стороне, и перед ним стояла нетронутая тарелка с овсянкой, а сам он смотрел куда-то в пространство с таким отсутствующим видом будто находился совсем в другом месте. Он не заметил как она вошла, но когда она подошла ближе, что-то заставило его поднять голову — какое-то шестое чувство, которое всегда срабатывало когда она оказывалась рядом.
Она не стала обходить стол и садиться напротив как делала раньше — вместо этого она просто опустилась на скамью рядом с ним, и это было так естественно и так неожиданно одновременно что он на секунду замер, а потом чуть подвинулся, освобождая ей место, будто они делали так каждое утро.
— Ты не ешь, — сказала она, кивая на его тарелку.
— Не хочется.
— А надо.
Она взяла с общего блюда тост, намазала его маслом — быстро, привычно, — и молча положила перед ним. Он посмотрел на тост, потом на неё, потом снова на тост. Взял и откусил. Она удовлетворённо кивнула и потянулась за своей чашкой, и весь этот молчаливый обмен длился не больше минуты, но его заметили все.
Марлин, сидевшая напротив с булочкой в одной руке и учебником по зельям в другой, медленно опустила булочку на тарелку и переглянулась с Лили таким красноречивым взглядом что Лили чуть не поперхнулась чаем. Джеймс, который только что подошёл и плюхнулся на скамью рядом с Лили, замер на полпути и уставился на Нику и Сириуса с выражением человека который только что стал свидетелем чуда. Римус, сидевший с краю, даже не поднял головы от книги — но уголок его губ чуть дрогнул, и это означало что он всё видел, всё понял и сделал свои выводы ещё до того как все остальные открыли рот.
— Так, — сказала Марлин, отодвигая учебник и складывая руки на столе с видом следователя который собирается допрашивать подозреваемого, — давайте-ка проясним кое-что. Мы, конечно, не слепые. Вы двое в последнее время стали очень хорошо ладить. Просто подозрительно хорошо. А теперь ты, — она ткнула пальцем в Нику, — садишься рядом с ним, молча кладёшь ему тост, и он его ест. Как будто вы делаете это каждый день. Как будто вы...
— Мы что? — спросила Ника, и её голос прозвучал на удивление ровно.
— Как будто вы пара, — закончила Марлин. — Вот что.
Ника сделала глоток чая — слишком спокойно для человека которого только что обвинили в том что она ведёт себя как пара с Сириусом Блэком. Сириус, который в этот момент дожёвывал тот самый злополучный тост, чуть не подавился.
— Мы не пара, — сказал он, прокашлявшись.
— Конечно, — согласилась Марлин. — Именно поэтому вы вчера оба исчезли в одно и то же время и вернулись в одно и то же время, и у тебя, Блэк, на скуле был синяк, а Ника ходила с таким лицом будто она кого-то убила или, наоборот, спасла. Что происходит?
— Ничего, — ответила Ника и Сириус одновременно, и это «ничего» прозвучало настолько синхронно что Джеймс тихо присвистнул.
— Вы ещё скажите что не сговаривались, — заметил он. — Потому что это было самое сговорённое «ничего» в истории Хогвартса.
— Мы не сговаривались, — снова хором сказали они, и на этот раз Ника закатила глаза а Сириус тихо выругался себе под нос.
Лили, которая до сих пор молча наблюдала за происходящим, аккуратно поставила чашку на стол и посмотрела на Нику тем самым мягким, но проницательным взглядом который всегда означал что она видит гораздо больше чем говорит.
— Мы не будем лезть, — сказала она. — Если вы не хотите рассказывать, это ваше дело. Но вы оба в последние дни ходите мрачнее тучи, и это заметно. Мы волнуемся. Вы же знаете что можете нам рассказать, если что-то случилось.
— Ничего не случилось, — сказала Ника, и на этот раз её голос прозвучал мягче. — Правда. Просто... много всего. Экзамены, подготовка, нервы.
— Нервы, — повторила Марлин. — Нервы — это когда ты грызёшь перья. А когда вы вдвоём исчезаете по вечерам и возвращаетесь с синяками — это не нервы. Это детектив.
Ника и Сириус переглянулись — коротко, но достаточно чтобы Джеймс снова присвистнул, а Марлин победно ткнула пальцем в воздух.
— Вот! — воскликнула она. — Вот это! Вы только что переглянулись! Я видела!
— Мы не переглядывались, — сказала Ника.
— Ты посмотрела на него!
— Я посмотрела в окно, он сидит рядом с окном.
— Окно в другой стороне, — тихо заметил Римус, переворачивая страницу.
Повисла пауза. Ника почувствовала как её щёки начинают теплеть, и возненавидела себя за это — она никогда не краснела, это было не в её характере, но последние события, кажется, сломали в ней что-то, какой-то защитный механизм, который раньше не давал эмоциям прорываться наружу.
— Ладно, — сказала Марлин, поднимая руки в примирительном жесте. — Мы не давим. Но знайте: мы всё видим. И мы здесь, если что.
— Спасибо, — тихо сказала Ника, и это прозвучало искренне. Сириус ничего не добавил, но его плечи, которые всё это время были напряжены, чуть расслабились, и он снова взял тост — на этот раз без принуждения. В этот момент от слизеринского стола поднялся Эван Розье. Он шёл к выходу из Большого зала, и проходя мимо гриффиндорского стола, на секунду замедлил шаг и встретился взглядом с Сириусом, потом с Никой — и чуть заметно кивнул. Один короткий, почти незаметный кивок, который означал только одно: сегодня вечером. Выручай-комната. Сириус ответил ему таким же коротким движением, и Эван вышел.
— Что это было? — спросила Марлин, которая, разумеется, всё заметила.
— Ничего, — в третий раз за утро сказала Ника, и на этот раз это прозвучало почти как шутка.
Марлин вздохнула, поняв что больше ничего не добьётся, и вернулась к своей булочке. Джеймс наклонился к Лили и что-то зашептал ей на ухо, она кивнула и улыбнулась. Римус перевернул страницу. А Ника и Сириус остались сидеть рядом — молча, но уже не порознь, и это молчание было наполнено всем что они не могли сказать вслух: страхом перед тем что они узнают сегодня вечером, решимостью довести дело до конца и чем-то ещё, более тёплым, что теперь всегда было между ними.
***
Вечер опустился на Хогвартс медленно и неумолимо, как занавес перед последним актом, и когда последние лучи солнца погасли за Чёрным озером, замок погрузился в ту особенную тишину которая бывает только ближе до отбоя — густую, плотную, нарушаемую лишь треском факелов на стенах и далёким уханьем совы где-то в совятне. Ника спустилась в гостиную первой и села в кресло у камина, делая вид что читает учебник по зельям, но глаза её скользили по строчкам не видя ни слова, а внутри всё было натянуто как струна — не от страха, а от того особенного, холодного предвкушения которое приходит когда знаешь что через несколько минут твоя жизнь изменится навсегда.
Сириус появился через пару минут и без слов сел в соседнее кресло, закинув ногу на ногу и уставившись в огонь, который посреди мая зажгли. И они сидели так молча, не глядя друг на друга, но чувствуя присутствие друг друга каждой клеткой, и это молчание было самым громким разговором который у них когда-либо был. Остальные уже разошлись — Марлин ушла первой, зевая и бормоча что-то про то что ЖАБА её доконают, Лили и Джеймс поднялись следом, держась за руки, Римус ушёл с книгой под мышкой, бросив на них короткий, всё понимающий взгляд который говорил: «Я знаю что вы что-то затеваете, но я доверяю вам». Ника поймала этот взгляд и чуть кивнула ему — едва заметно, но он понял.
Когда большая стрелка часов показала одиннадцать, Сириус поднялся первым.
— Пора, — сказал он, и это простое слово упало между ними как камень в воду.
Они вышли через портрет Полной Дамы, и коридор встретил их прохладой и полумраком. Они шли быстро но не бежали — в их шагах не было спешки, только решимость, и каждый поворот коридора, каждая лестница, каждый пролёт приближали их к тому чего они ждали месяцами но к чему всё равно невозможно было подготовиться.
Сириус на ходу сунул руку в карман — жест был машинальным, отработанным за годы, пальцы уже нащупывали знакомую помятую пачку, — и вдруг замер на полуслове которого он даже не произнёс. Пачки не было. Он отдёрнул руку как будто карман обжёг его, и на его лице промелькнуло выражение которое Ника — она как раз бросила на него короткий взгляд — успела заметить: досада пополам с удивлением, смешанная с чем-то ещё, что она не смогла расшифровать сразу, но что было похоже на тёплую, почти нежную покорность судьбе.
— Забыл? — спросила она, и в её голосе не было ни насмешки, ни торжества — только лёгкое, почти незаметное удовлетворение.
— Ты её украла, — ответил он, засовывая пустую руку обратно в карман. — Я не забыл, я просто привык что она там лежит. Это рефлекс.
— Рефлекс — это когда ты моргаешь от яркого света. А когда ты тянешься за сигаретой которой у тебя нет — это зависимость.
— Это не зависимость, это ритуал.
— Ритуал — это когда ты зажигаешь свечи перед экзаменом. А это зависимость.
Он бросил на неё короткий взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то среднее между раздражением и смехом — она научилась различать эту смесь потому что видела её почти каждый день с тех пор как они перестали быть врагами.
— Знаешь, — сказал он, — когда всё это закончится, я потребую свою пачку обратно.
— Когда всё это закончится, — ответила она, — тебе, может, уже и не захочется курить.
— Это вряд ли.
— Посмотрим.
Они поднялись по последней лестнице и вышли на восьмой этаж. Здесь было ещё тише чем в остальном замке — этот коридор редко использовался после отбоя, и факелы горели вполсилы, отбрасывая на стены длинные дрожащие тени. У глухой стены напротив гобелена с танцующими троллями их уже ждал Эван Розье. Он стоял прислонившись плечом к камню, скрестив руки на груди, и в тусклом свете факела его лицо казалось высеченным из мрамора — никаких следов вчерашней драки, никаких синяков, только сосредоточенное спокойствие человека который готов сделать то что должен. Он встретил их прямым, открытым взглядом, в котором не было больше ни тайн ни недомолвок — только ожидание.
— Вы готовы? — спросил он негромко.
— Готовы, — ответил Сириус, и Ника кивнула.
Эван прошёл мимо стены три раза, и дверь Выручай-комнаты проявилась из камня — высокая, деревянная, с потемневшей от времени ручкой. Он открыл её и вошёл первым, они последовали за ним. Комната на этот раз выглядела иначе: ни кресел, ни диванов, ни старых книг — только небольшое помещение с низким потолком и старым камином в центре каменной стены, камином который сейчас был холоден и пуст, но готов был ожить в любую секунду. На каминной полке стояла маленькая шкатулка с зелёным порошком, и Эван взял её в руки.
— Мой дядя ждёт нас, — сказал он, открывая шкатулку. — Каминная сеть нестабильна после полуночи, у нас около часа. Я пойду первым, вы за мной. Не задерживайтесь.
Он бросил щепотку порошка в камин, и пламя вспыхнуло зелёным — ярким, изумрудным, почти неестественным светом который осветил всю комнату и заставил тени плясать на стенах. Эван шагнул в огонь, назвал адрес — чётко и спокойно, — и исчез в вихре пламени.
Они остались вдвоём. Камин всё ещё горел зелёным, и свет его падал на их лица, делая глаза глубже и ярче. Сириус повернулся к ней, и она увидела в его лице всё что он не говорил — страх, решимость, ярость на свою семью и что-то ещё, что-то адресованное только ей.
— Что бы мы ни узнали, — сказал он тихо, — мы справимся.. вместе.
— Я знаю, — ответила она. — Иди первым, я за тобой.
Он взял щепотку порошка, бросил в камин и шагнул в зелёное пламя, назвав адрес. Через секунду он исчез, и Ника осталась одна. Она подошла к шкатулке, взяла порошок в ладонь — он был холодным и лёгким как пепел, — и бросила его в камин. Пламя взвилось выше, жаркое и ослепительное, и она шагнула в него, чувствуя как мир вокруг растворяется в зелёном вихре. Впереди был дом Розье. Впереди была правда.
Кабинет, в котором они оказались, вышедши из зелёного пламени камина, был обставлен с той мрачноватой, но безусловной роскошью, которая присуща только старым чистокровным семьям: тёмные деревянные панели на стенах, тускло поблёскивающие в свете магических ламп, массивный письменный стол красного дерева, заваленный пергаментами и старыми фолиантами в кожаных переплётах с потрескавшимися корешками, и высокие книжные шкафы, уходящие под самый потолок, где в полумраке угадывались ряды старинных томов и артефактов, покрытых пылью десятилетий. Воздух здесь был сухим и прохладным, пах старым пергаментом, воском от свечей и чем-то ещё — едва уловимым, терпким, как сушёные травы или старая магия, въевшаяся в стены за многие годы. В центре комнаты, перед камином, стоял человек, и одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: это Сайлос Розье.
Он был высок, сухопар, с резкими, словно вырезанными из тёмного дерева чертами лица, и его седые виски серебрились в свете ламп. В молодости он, должно быть, выглядел почти как Эван — та же аристократическая посадка головы, та же линия скул, тот же разрез серых глаз, — но время и годы борьбы, прошедшие в тени, наложили на его лицо печать, которую невозможно спутать ни с чем: усталость, смешанную с холодной, расчётливой решимостью. Одет он был в тёмную мантию без единой складки, и когда он повернулся к вошедшим, его взгляд — острый, изучающий, ничего не упускающий — скользнул по Эвану, задержался на Сириусе, а потом остановился на Нике.
— Мисс Уокер, — произнёс он низким, глухим голосом, в котором слышалась многолетняя привычка тщательно взвешивать каждое слово, — мистер Блэк. Я ждал вас. Проходите и садитесь, у нас немного времени, поэтому я предлагаю сразу перейти к делу.
Он указал на два стула с высокими спинками, стоявшие перед его столом. Ника и Сириус переглянулись — коротко, но в этом взгляде было всё: напряжение, готовность и что-то ещё, что за последние дни стало между ними почти осязаемым, — и сели. Эван остался стоять у камина, скрестив руки на груди, и в его позе читалось странное сочетание почтительности и настороженности, словно он был одновременно и племянником этого человека, и его солдатом.
— Вы знаете, зачем мы здесь, — сказал Сириус. Его голос прозвучал ровно, но в нём чувствовалась та самая холодная ярость, которая копилась в нём неделями и теперь искала выход. — Вы знаете, что мы раскопали, и знаете, что мы ищем. Эван сказал, что вы можете рассказать нам правду.
— Могу, — ответил Сайлос, опускаясь в кресло за столом. — И расскажу. Всю. Но сначала я хочу, чтобы вы поняли: то, что вы услышите, — не просто история. Это оружие. И если вы решите им воспользоваться, пути назад не будет.
— Мы уже прошли точку невозврата, — тихо сказала Ника, и Сайлос перевёл взгляд на неё. В его серых глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение — или, может быть, на узнавание.
— Тогда слушайте, — сказал он. — И не перебивайте. Времени мало, а история длинная.
Он откинулся в кресле, и в его лице на мгновение проступило что-то такое, чего Ника не ожидала: не холодная расчётливость, не хитрость, а глубокая, застарелая боль, которую он, казалось, носил в себе уже столько лет, что она стала частью его самого.
— Всё началось задолго до вашего рождения, — начал он. — Задолго до моего рождения, если уж на то пошло. Тёмное коло существовало веками. Это было не просто объединение — это был круг избранных, чистокровных семей, которые верили, что тёмная магия способна дать то, чего не даст никакая другая: власть над смертью. Непростительные заклятия были для них лишь инструментами, а крестражи — конечной целью. Семьи, входившие в круг — Блэки, Лестренджи, Крэббы, Гойлы, и да, — он перевёл взгляд на Нику, и его голос стал чуть мягче, — Уокеры тоже были среди них. Но потом, когда они увидели, во что превращается их союз, они вышли. Испугались или одумались. И наложили Печать на Источник.
— Что такое Источник? — спросил Сириус. Его пальцы, лежавшие на подлокотнике, сжались так, что побелели костяшки.
— Это артефакт, — ответил Сайлос. — Вернее, не совсем артефакт в привычном понимании. Это... сгусток тёмной магии, который коло создавало очень долго. Он способен усиливать любое заклинание, любое тёмное деяние, и самое главное — он может дать достаточно силы, чтобы расколоть душу и создать крестраж. Без него это почти невозможно — требуется убийство такой разрушительной магической силы, на которую способны лишь единицы. А с Источником... с Источником это становится доступным. Но Уокеры, когда вышли из кола, наложили на него Печать. Магический замок, который можно открыть только одним способом. Кровным союзом. Браком между Уокером и членом кола. Добровольным браком.
Он замолчал, давая им переварить услышанное. В кабинете было тихо, только где-то в углу тикали старые напольные часы, отсчитывая секунды. Ника почувствовала, как холод — ледяной, пробирающий до костей — разливается по её телу откуда-то изнутри. Добровольный брак. Вот зачем всё это. Вот почему её родители согласились на Непреложный обет. Вот почему Блэки так настаивали. Она была не невестой, она была ключом.
— Вы понимаете, что это значит? — спросил Сайлос, глядя на них по очереди. — Орион и Вальбурга не просто убийцы. Они — последние хранители кола. Они хотят открыть Источник, чтобы создать крестражи и обрести бессмертие. Ваш брак, — он перевёл взгляд с Ники на Сириуса, — это не просто договор между семьями. Это ритуал. И если он состоится, Печать падёт. А если нет — Непреложный обет убьёт ваших родителей.
— Мои родители не знали, — прошептала Ника, это был не вопрос.
— Нет. Не знали. Они думали, что это обычный союз, выгодный обеим сторонам. Орион убедил их, что это укрепит положение вашей семьи в магическом сообществе. Но он никогда не говорил им об истинной причине. Именно поэтому он сказал ту фразу, которую вы подслушали. Если бы ваша семья узнала правду, они бы отказались. И, возможно, смогли бы разрушить Печать навсегда. Потому что Уокеры — единственные, кто может не только открыть Источник, но и уничтожить его.
Сириус поднялся со стула. Он не закричал, не ударил по столу — он просто встал и отошёл к камину, повернувшись к ним спиной. Его плечи были напряжены, и Ника видела, как он сжимает и разжимает кулаки — медленно, ритмично, словно пытаясь сдержать то, что рвалось наружу.
— Они знали, — произнёс он наконец, и его голос был глухим, почти чужим. — Они знали, что однажды используют меня. С самого детства. Когда наказывали меня, когда твердили о чистоте крови, когда требовали быть «настоящим Блэком», — они уже знали, что я для них всего лишь инструмент. Ключ. Я им не сын. Я им — средство.
— Ты для них — наследник, — сказал Сайлос, и его голос прозвучал почти мягко. — Но наследник, которого они собирались использовать. Ты прав, они никогда не видели в тебе человека.
Ника поднялась и подошла к Сириусу. Она не стала касаться его — она просто встала рядом, так, чтобы он чувствовал её присутствие, и когда он повернул голову и встретился с ней взглядом, она увидела в его глазах такую бурю, что у неё перехватило дыхание.
— Мы уничтожим их, — сказала она тихо, так, чтобы слышал только он. — Не ради мести. Ради справедливости.
Он смотрел на неё несколько секунд, а потом медленно кивнул. И вернулся к столу.
— Вы сказали, у вас есть доказательства, — сказал он, обращаясь к Сайлосу. — Какие?
Сайлос открыл ящик стола и достал оттуда небольшую деревянную шкатулку, инкрустированную серебром. Внутри, на бархатной подкладке, лежали три стеклянных флакона с серебристой, переливающейся субстанцией.
— Воспоминания, — сказал он. — Первое принадлежит домовому эльфу семьи Розье. Он был в доме, когда Орион Блэк и его сообщник ворвались туда. Эльф видел, как моего брата, Виктора, и его жену Маргарет убили. Он не мог вмешаться — эльфийская магия не позволяет им нападать на волшебников, — но он запомнил. И перед его смертью я извлёк это воспоминание. Лицо Ориона, его голос, его палочка — всё зафиксировано. Такие воспоминания невозможно подделать. — Он указал на второй флакон. — Это воспоминание моего покойного брата. Виктор успел сохранить его и спрятать в семейном сейфе, до которого Орион не добрался. В нём — разговор с Орионом за несколько дней до убийства. Орион угрожает ему прямо, говорит: «Ты слишком много узнал о делах кола. Я этого так не оставлю». Это свидетельство угрозы, произнесённой самим убийцей. — Третий флакон он взял в руки особенно бережно.
— А это — моё собственное воспоминание. О том, как я пытался обратиться в Министерство пятнадцать лет назад. Меня не стали слушать. Человек, с которым я говорил, оказался на содержании у Блэков. Он сказал, что если я ещё раз появлюсь, моя семья «пострадает». После этого я понял: действовать в одиночку нельзя. Блэки слишком влиятельны. И тогда я решил ждать, ждать, пока появятся те, кто сможет довести дело до конца. Он закрыл шкатулку и поднял глаза на Нику и Сириуса.
— Я не мог сделать это сам. Если бы Блэки узнали, что я собираю доказательства, они бы убрали меня так же, как убрали Виктора. Мне нужно было, чтобы кто-то другой начал копать. Кто-то, кто не вызовет у них подозрений. Ты, — он посмотрел на Нику. — Ты была идеальным кандидатом. Молодая, умная, связанная с Блэками через обет. Если бы ты начала задавать вопросы, Орион не стал бы тебя опасаться — он бы просто подумал, что ты нервничаешь перед свадьбой.
— И вы использовали Эвана, чтобы подталкивать меня, — тихо сказала Ника.
— Я использовал все доступные мне ресурсы, — ответил Сайлос без тени раскаяния. — Эван знал, на что шёл. Он согласился добровольно.
Она повернулась к Эвану, который всё это время стоял молча. Их взгляды встретились, и в его серых глазах — таких похожих на глаза дяди — она увидела то, чего не ожидала: не гордость, не холодность, а вину. Настоящую, глубокую вину, которую он нёс в себе все эти месяцы.
— Я хотел рассказать тебе, — сказал он. — Много раз, но не мог.
— Ты был моим другом, — сказала она. — И ты лгал мне.
— Я был твоим другом, — ответил он. — И именно поэтому я не мог допустить, чтобы ты пострадала. Всё, что я делал, — я делал ради того, чтобы Блэки ответили за смерть моих родителей. И ради того, чтобы ты узнала правду. Мне жаль, что так вышло. Мне правда жаль.
Ника отвела взгляд. Она не была готова говорить об этом — не сейчас. Но она понимала что он прав. И от этого было только сложнее.
— Что дальше? — спросил Сириус, нарушая тишину. — Что мы делаем с этими доказательствами?
Сайлос поднялся.
— Дальше, — сказал он, — мы идём в Министерство. Со всем, что у нас есть. Я дам показания под Веритасерумом перед Визенгамотом. Эльфийское воспоминание — это железное доказательство, его не смогут опровергнуть. Мои показания — это голос живого свидетеля, который видел и слышал достаточно, чтобы связать все нити воедино. А папка Харпера, которая у вас, — это документы, подтверждающие, что Орион лично закрыл расследование и угрожал журналисту. Вместе это — дело, которого Блэкам не избежать.
— А Непреложный обет? — спросила Ника.
— Обет был заключён на основе лжи, — ответил Сайлос. — Как только правда вскроется, вы сможете подать прошение в магический арбитраж о его отмене. Скорее всего, его признают недействительным.
В кабинете снова стало тихо. Ника стояла, глядя на шкатулку с флаконами, и в её голове проносились картины последних месяцев: библиотека, Выручай-комната, папка Харпера, танец на балу, поцелуй в пустом классе, драка, которую она разнимала, и этот момент — здесь и сейчас, когда правда наконец открылась. Всё это вело сюда. Всё это было ради этого.
— Пора заканчивать, — сказала она. — Пора, чтобы они ответили за всё.
Сириус посмотрел на неё, и в его глазах она увидела то же самое, что чувствовала сама: решимость, смешанную с усталостью, и что-то ещё, что было только их. Он едва заметно кивнул ей — и она ответила ему тем же.
***
Обратный путь через каминную сеть вышел коротким и молчаливым — Эван остался в доме Розье по просьбе дяди, и когда зелёное пламя в Выручай-комнате погасло за их спинами, они оказались вдвоём в пустом, тёмном помещении. Они вышли в коридор восьмого этажа, и дверь Выручай-комнаты исчезла за ними, оставив лишь глухую каменную стену.
Было уже далеко за полночь, и замок спал — коридоры были пусты, факелы горели вполсилы, отбрасывая на стены длинные дрожащие тени, и каждый шаг отдавался эхом, которое казалось оглушительным в этой густой, вязкой тишине. Они шли быстро но осторожно, помня о Филче и миссис Норрис, и мысли их были слишком громкими для слов. Вся правда, которую они только что узнали, сидела в груди раскалённым камнем, и ни один из них ещё не был готов говорить — потому что сказать хоть что-то значило признать что эта правда реальна, что она не кошмар, не выдумка, а факт, с которым им теперь предстояло жить и действовать.
Они миновали седьмой этаж, спустились по лестнице и повернули в тёмный коридор ведущий к гриффиндорской башне, когда Ника вдруг остановилась. Сириус сделал ещё шаг прежде чем заметил что её нет рядом, и обернулся, но она уже взяла его за руку — молча, решительно, — и потянула в сторону, к двери пустого класса. Он не возражал, просто пошёл за ней. Она закрыла дверь и заперла её взмахом палочки, потом наложила заглушающие чары на стены — тщательно, как делала всегда, когда не хотела чтобы кто-то слышал, — и когда последняя искра магии погасла, в комнате повисла тишина, плотная как вата.
— Ника, — начал он, но она подняла руку, и он замолчал. Она стояла посреди пустого класса, сжимая и разжимая кулаки, и видно было как внутри неё всё клокочет — от того что правда оказалась ещё страшнее чем они предполагали, от того что всё то к чему они шли наконец обрело имя и форму, и эта форма была чудовищной. Не просто политический брак. Не просто договор между семьями. Ритуал. Ключ. Источник тёмной магии, который должен открыться через их союз. И крестражи — бессмертие, ради которого её родители могли бы погибнуть, а её жизнь была бы навсегда связана с человеком которого она, по замыслу Ориона, никогда не должна была полюбить.
— Они использовали нас, — сказала она наконец, и голос её дрогнул, но не сломался. — Они использовали нас как инструменты. Как ключи от замка. Мои родители не знали, твои родители — убийцы, а мы с тобой — мы с тобой всё это время были просто пешками в их игре.
— Я знаю, — ответил он, и его голос прозвучал глухо, почти безжизненно. — Я знаю. И я ненавижу их за это. Ненавижу так сильно, что мне страшно. Я всегда знал что они не любят меня. Я знал что я для них — разочарование, позор, ошибка. Но я не знал что я для них — всего лишь средство. Меня растили не как сына, меня растили как вещь, как будто я не человек.
Он замолчал, и она видела как его плечи напряжены, как желваки ходят на скулах, как он сжимает кулаки, пытаясь удержать внутри всё что рвалось наружу — ярость, боль, отчаяние. Она знала что он чувствует, она чувствовала то же самое. Но сейчас, глядя на него — на Сириуса Блэка, который всегда был самым громким, самым дерзким, самым бесстрашным, а теперь стоял посреди пустого класса с таким лицом будто весь мир рухнул, — она вдруг поняла что её собственная боль может подождать. Она подошла к нему. Медленно, без слов, потому что слов не было — все слова уже закончились там, в кабинете Сайлоса, где они узнали правду. Она просто подошла и обняла его — крепко, без стеснения, без страха, без мысли о том как это выглядит со стороны. Её руки обхватили его за плечи, прижимая к себе, и она почувствовала как он замер на секунду — удивлённый, не ожидавший, — а потом его руки медленно поднялись и обняли её в ответ, и он прижался лицом к её волосам, вдыхая их запах так глубоко будто это был единственный воздух которым он мог дышать.
— Мы справимся, — прошептала она, не отпуская его. — Слышишь? Мы справимся. У нас есть доказательства, у нас есть Сайлос. У нас есть правда. Мы пойдём в Министерство, и мы заставим их ответить за всё, они не получат то что хотят. Никогда.
Он не ответил. Он просто стоял, обнимая её, и его пальцы чуть крепче сжались на ткани её мантии на спине, а лицо он спрятал в её волосах, и она чувствовала как его дыхание — горячее, прерывистое — постепенно выравнивается, как напряжение уходит из его плеч, как он перестаёт дрожать. Запах ванили, который он всегда помнил даже в самые тёмные моменты, обволакивал его, возвращая в реальность, напоминая что он не один, что она здесь, что она держит его так же крепко как он держал её в ледяной воде Чёрного озера, и это — это было важнее любой правды, любого кола, любых крестражей.
— Я не хочу чтобы ты проходила через это, — прошептал он ей в волосы. — Ты не заслужила всего этого. Ты должна была просто жить своей жизнью, а не...
— Моя жизнь — это моя жизнь, — перебила она, чуть отстраняясь чтобы посмотреть ему в глаза. — И я сама решаю через что мне проходить. Я здесь потому что я так хочу. Я с тобой потому что я так хочу. И никто — ни твои родители, ни Непреложный обет, ни само Министерство — не заставит меня передумать.
Он смотрел на неё — на её глаза горящие решимостью, на её губы которые он целовал вчера, на её лицо которое стало для него самым родным за эти месяцы, — и вдруг почувствовал как что-то внутри него сдвинулось и встало на место. Она была права. Они справятся.
— Я не хочу быть ключом, — сказал он тихо. — Я хочу быть просто... с тобой.
Она чуть улыбнулась — устало, но искренне.
— Ты и есть со мной, — ответила она. — мы ведь связаны одной цепью.
Они стояли в пустом классе, обнимая друг друга, и где-то вдалеке часы на башне пробили час ночи. Завтра — или через пару дней Сайлос даст им знак, а потом они пойдут в Министерство. Но сейчас, в этой тишине, в этом полумраке, они были просто двумя людьми которые прошли через всю правду и выжили. И держались друг за друга.
***
Субботнее солнце висело над Хогвартсом в той особенной, уже почти летней дымке, когда воздух ещё прохладен, но свет уже золотой и густой, как мёд, и дорога в Хогсмид, подсохшая после ночного дождя, блестела под ногами, отражая небо. Ника шла рядом с Марлин, засунув руки в карманы лёгкой мантии, и слушала её бесконечный монолог про то, какие именно сладости она планирует купить в «Сладком королевстве» и почему в этом году их выбор особенно важен — это их возможно последний школьный Хогсмид, и нужно успеть попробовать всё, что они не попробовали за семь лет. Римус шагал с другой стороны, изредка вставляя короткие замечания с тем самым спокойным юмором, который всегда заставал Марлин врасплох, и она то смеялась, то возмущалась, и этот привычный ритм — голоса друзей, весенний ветер, запах травы и далёкого дыма из труб — должен был бы успокаивать. Но внутри у Ники всё было по-другому: вчерашний разговор с Сайлосом всё ещё звенел в ушах, и как бы она ни пыталась вернуть себе обычное состояние, правда которую они узнали сидела в груди холодным камнем, и временами она ловила себя на том, что смотрит куда-то в пространство, не слыша обращённых к ней слов.
«Три метлы» встретили их привычным шумом и теплом: потрескивал камин, пахло сливочным пивом и жареным мясом, и мадам Розмерта за стойкой, завидев их, приветственно махнула рукой. В углу, за большим столом у окна, уже сидели остальные — Джеймс, разумеется, что-то громко доказывал, размахивая кружкой, Лили смеялась, прикрывая рот ладонью, Питер пристроился с краю и сосредоточенно вылавливал из кружки какую-то мошку, и Сириус. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и когда она вошла, его глаза нашли её мгновенно, но в них не было прежней искры — или, вернее, искра была, но где-то глубоко, под слоем усталости и мрачных мыслей, которые не покидали его с того самого вечера.
Она знала о чём он думает. Она думала о том же. Его родители — убийцы, его жизнь была предопределена ими с самого детства, и теперь это знание висело на нём как невидимый груз, который он тащил на себе даже сейчас, даже здесь, в пабе, среди друзей, пытаясь улыбаться и шутить. Она видела это по тому, как он сжимал челюсть, когда смех затихал, по тому, как его пальцы барабанили по столу — нервно, ритмично, — и по тому, как его взгляд иногда уходил куда-то в пустоту, будто он видел не стены «Трёх мётел», а что-то совсем другое.
— О, вот и вы! — Джеймс помахал им рукой. — Мы уже заказали пиво, садитесь. У меня гениальная идея, и вы все должны её услышать.
— Если это опять про фейерверки в коридоре, то я пас, — сказала Марлин, плюхаясь на стул. — Прошлый раз Филч орал так, что у меня до сих пор в ушах звенит.
— Это не про фейерверки! Это про вечеринку!
Ника села — и оказалась рядом с Сириусом. Это вышло само собой, она не планировала, просто свободный стул был именно здесь, и он чуть подвинулся, освобождая ей место, но не взглянул на неё, будто это было чем-то само собой разумеющимся. Их плечи почти соприкасались.
— Вечеринку? — переспросила Лили, поднимая бровь. — Джеймс, до ЖАБА две недели. У нас нет времени на вечеринки.
— Именно поэтому она нам и нужна! — Джеймс подался вперёд, его глаза горели. — Мы семь лет здесь проучились. Семь! И через две недели всё закончится. Мы разъедемся кто куда, станем взрослыми, серьёзными, будем платить налоги и носить скучные мантии. А перед этим — последний шанс устроить что-то грандиозное. Что-то, что мы будем вспоминать через двадцать лет.
— Я через двадцать лет надеюсь помнить не только вечеринки, но и хотя бы половину учебной программы, — заметил Римус, отпивая из кружки.
— Ты и так помнишь всю учебную программу. Тебе можно расслабиться.
— Я расслаблен.
— Ты читаешь книгу под столом, я вижу.
— Это не книга, это заметки по чарам.
— Ещё хуже!
Сириус усмехнулся, но усмешка вышла чуть более тусклой, чем обычно. Ника заметила это как всегда.
— Я поддерживаю Поттера, — произнёс он. — Вечеринка — отличная идея. Можно устроить её в Выручай-комнате, как в прошлый раз. Она достаточно большая, и Филч туда не сунется.
— Выручай-комната! — Джеймс хлопнул ладонью по столу. — Вот! Я же говорил, что ты гений, Бродяга!
— Я знаю, ты повторяешь это каждый год.
— Потому что это правда.
Спор только усугубился. Марлин говорила какие факультеты нужно пригласить, Джеймс отвергал её предложения. Ника слушала их и чувствовала, как её левая рука, лежавшая на колене под столом, вдруг оказалась накрыта чужой ладонью. Тёплой. Уверенной. Она замерла — буквально перестала дышать на секунду, — и резко одёрнула руку. Но он не отпустил. Точнее, её рука выскользнула, а его ладонь — то ли случайно, то ли нет — не сдвинулась и легла прямо на её колено, пальцы чуть сжались, и она почувствовала его прикосновение даже сквозь ткань джинсов, горячее и совершенно невыносимое.
Она повернула голову и посмотрела на него. Он не смотрел на неё — он смотрел на Джеймса, который как раз начал описывать план вечеринки в деталях, и на его лице было абсолютно невозмутимое выражение, какое бывает у человека который понятия не имеет что его рука сейчас лежит на колене у девушки под столом. Только уголки его губ чуть дрогнули, и она поняла: он знает. Знает, и ему это нравится.
Она аккуратно, чтобы не привлекать внимания, взяла его руку за запястье и попыталась отодрать от своего колена. Он не поддался. Его пальцы только сжались чуть крепче, и она услышала как он тихо хмыкнул — так тихо, что никто кроме неё не заметил. Её будоражило от его прикосновений, и была совсем даже не против от того что он её касается. Но она не могла позволить так легко её касаться в таком месте, когда вокруг её друзя, которые думают что они терпеть друг друга не могут, или может она так думает. После четной попытки отодрать его руку за запястье, и после того что он стал ещё и поднимать руку медленно выше, будто играя на её терпении, она нашла большим пальцем чувствительное место на его запястье и сильно ущипнула, одновременно впиваясь ногтями в кожу. Он едва слышно охнул и отдёрнул руку. Их глаза встретились. В его взгляде читалась насмешка — довольная, искрящаяся, — и что-то ещё, более глубокое, что он прятал за этой насмешкой, но она видела.
— Что с вами? — спросила Марлин, которая вдруг заметила что они оба как-то странно замерли. — Вы какие-то напряжённые.
— Ничего, — ответила Ника, возвращаясь к своей кружке и стараясь чтобы голос звучал ровно. — Всё в порядке.
— Угу, — сказала Марлин, но, к счастью, не стала допрашивать.
Разговор перетёк в привычное русло: обсуждали вечеринку, спорили о том кого приглашать, Джеймс предлагал позвать когтевранцев, Марлин настаивала что только своих, Лили пыталась найти компромисс, Римус вставлял короткие реплики от которых все смеялись. Ника участвовала в разговоре — она смеялась над шутками, кивала, даже отпустила пару колких комментариев, — но часть её сознания всё ещё была там, где его рука только что лежала на её колене, и она знала что он помнит об этом тоже.
Когда они выходили из «Трёх мётел» и вся компания растянулась по улице, Сириус вдруг оказался рядом с ней. Он не говорил ничего особенного — просто шёл рядом, засунув руки в карманы, — но она чувствовала его присутствие каждой клеткой, и это было и утешением и пыткой одновременно. Когда-то Сайлос даст им знак, и они пойдут в Министерство, и всё изменится. Но сейчас они просто шли по Хогсмиду, и он был рядом, и этого было достаточно.
Марлин и Джеймс шли впереди, продолжая спорить о вечеринке — он настаивал на том, чтобы пригласить когтевранцев, она утверждала, что когтевранцы слишком много умничают и испортят всё веселье, Лили пыталась их примирить, Римус шёл рядом с ней и время от времени вставлял замечания, от которых Лили смеялась, а Питер плёлся позади всех, разглядывая витрину «Зонко». Ника и Сириус незаметно отстали — сначала на пару шагов, потом на несколько метров, и когда компания завернула за угол к главной дороге, они оказались одни на пустой улочке между «Сладким королевством» и старым книжным магазином.
Ника резко остановилась и схватила его за рукав, заставляя повернуться.
— Ты что творишь? — спросила она, и её голос звенел от возмущения, хотя она старалась говорить тихо. — Зачем ты меня трогаешь под столом? Это вообще-то домогательство, Блэк.
Он посмотрел на неё — на её горящие глаза, на сдвинутые брови, на то, как она всё ещё держала его за рукав, даже не замечая этого, — и вдруг рассмеялся. Легко, открыто, запрокинув голову, как смеялся только когда они были вдвоём и когда забывал обо всём, что давило на него.
— Домогательство? — переспросил он, отсмеявшись. — Серьёзно? Ты собираешься подать на меня в суд, Уокер?
— Не смейся! Я серьёзно. Ты не имеешь права так делать при всех. Это... это неприлично.
— При всех? — Он поднял бровь. — Под столом никто не видел. Кроме тебя и меня. И, кстати, ты не выглядела так, будто тебе не понравилось.
— Что?! — Она отпустила его рукав. — Мне не понравилось!
— Конечно. Именно поэтому ты покраснела.
— Я не краснела!
— Краснела. У тебя до сих пор щёки горят. — Он наклонился чуть ближе, разглядывая её лицо с тем самым насмешливым, но тёплым выражением. — Уокер, ты врёшь, и ты делаешь это очень плохо.
— Я не вру. Ты меня смутил, это разные вещи.
— Смущение и удовольствие часто ходят парой, я читал об этом.
— Ты ничего не читал, ты вообще книг в руки не берёшь.
— Беру, иногда. Когда там есть картинки.
Она закатила глаза, и он заметил, как уголки её губ дрогнули — она пыталась сдержать улыбку, и у неё почти получалось, но он видел.
— Ладно, — сказала она, скрещивая руки на груди. — В наказание за твоё поведение я точно не отдам тебе твои сигареты. Можешь забыть о них.
— Ты их украла, — напомнил он. — Это вообще-то кража, Уокер. Настоящее преступление, а ты обвиняешь меня в домогательстве.
— Я их конфисковала. В целях твоего здоровья, это забота.
— Это воровство.
— Это активная забота. Я тебе уже объясняла.
Он смотрел на неё — на то, как она стояла, гордо вскинув голову, с вызовом во взгляде и с той самой улыбкой, которую она так старательно прятала, — и внутри у него всё сжималось от желания схватить её, затащить в ближайшую нишу, прижать к стене и целовать до тех пор пока она не перестанет спорить. Он представлял это слишком ясно: её губы под его губами, её пальцы в его волосах, её дыхание — частое, горячее, — смешивающееся с его дыханием. Он хотел этого так сильно, что пришлось сжать кулаки в карманах и напомнить себе что они на улице, что их друзья завернули за угол и могут вернуться в любой момент, что скоро им, возможно, предстоит самый важный день в их жизни.
— Ладно, — сказал он, и его голос прозвучал ниже, чем он хотел. — Оставь их себе. Но знай: ты должна мне одно желание.
— Я ничего тебе не должна.
— Должна. За моральный ущерб.
— У тебя нет морали. Какой может быть ущерб?
— Вот эта фраза только что нанесла мне новый ущерб. Ты должна мне уже два желания.
Она фыркнула и пошла вперёд, догоняя компанию, но он успел заметить как она улыбнулась — уже не сдерживаясь, по-настоящему, — и эта улыбка ударила его сильнее любого заклинания. Он пошёл за ней, думая о том, что когда всё закончится — когда они сдадут ЖАБА, когда Блэков посадят в Азкабан, когда мир перестанет рушиться каждые пять минут, — он обязательно исполнит своё обещание. Украдёт её на мотоцикле, увезёт туда, где никого нет. И там уже точно никуда не отпустит, даже если она будет против.
***
После обеда Большой зал постепенно пустел — студенты расходились по урокам, библиотекам и гостиным, и гул голосов становился тише, уступая место тому особому послеобеденному покою, когда солнце уже не такое яркое и свет льётся сквозь высокие окна мягкими золотыми полосами, в которых танцуют пылинки. Ника стояла у одного из таких окон, прислонившись плечом к каменному косяку, и слушала Римуса, который с присущей ему обстоятельностью рассказывал о преимуществах магловских шариковых ручек перед перьями — тема, которую он поднял, кажется, только возможно для того, чтобы отвлечь её от мрачных мыслей, и Ника была ему за это благодарна, хотя и не говорила вслух.
— Они не царапают пергамент, их не нужно макать в чернила каждые две минуты, и они не ломаются в самый неподходящий момент, — говорил Римус, и в его голосе слышался искренний энтузиазм человека, который действительно провёл сравнительный анализ. — Единственный недостаток — они не пишут на магическом пергаменте, но я думаю, это вопрос времени. Кто-нибудь обязательно придумает, как их адаптировать.
— Ты хочешь сказать, что маглы изобрели что-то лучшее, чем волшебники? — спросила Ника, поддерживая разговор. — Это звучит почти как ересь.
— Я хочу сказать, что иногда стоит посмотреть по сторонам, — ответил Римус. — Не всё лучшее — магическое. Иногда самые простые вещи оказываются самыми удобными.
Она кивнула, но её внимание уже было рассеяно. На другом конце зала, за гриффиндорским столом, сидел Сириус. Он был с Джеймсом — тот, разумеется, что-то увлечённо чертил на салфетке, размахивая вилкой, и по его жестикуляции можно было догадаться, что обсуждается очередная «шалость». Но Сириус почти не участвовал в разговоре. Он сидел и крутил в пальцах вилку, глядя куда-то в пространство. Ника знала этот взгляд — пустой, отсутствующий, направленный внутрь себя. После разговора с Сайлосом он стал чаще уходить в себя, и хотя он по-прежнему шутил и спорил с ней при каждой возможности, она видела, что под этой привычной маской скрывается что-то тяжёлое, что он пока не готов был вытащить наружу. Джеймс что-то сказал ему, размахивая салфеткой, и Сириус вяло кивнул, даже не взглянув на чертёж. Джеймс нахмурился, хлопнул его по плечу и, кажется, отпустил какой-то комментарий про «ты в последнее время как сонная муха», но Сириус только отмахнулся.
В этот момент входная дверь Большого зала открылась, и вошла Мэри Макдональд.
Она замерла на пороге, как будто собираясь с духом. За последние дни она почти не показывалась на публике — после того памятного завтрака, когда Сыворотка Правды вытащила из неё всё, что она так старательно прятала, Мэри стала объектом бесконечных насмешек. Кто-то хихикал за её спиной, когда она проходила мимо, кто-то громко интересовался, «как там её парень с потными ладошками», кто-то просто провожал её многозначительными взглядами, полными презрения. Она пропускала уроки, ссылаясь на головную боль, и появлялась только в сопровождении своих подруг, которые, впрочем, после её откровений тоже держались от неё на расстоянии — Эмили и Кэтрин, кажется, ещё не простили ей ни «воронье гнездо», ни «жирные волосы», ни признание в том, что она использовала их как фон для своей красоты.
Но сегодня она вошла одна. И её взгляд, обведя зал, сразу нашёл Нику.
Она пошла через зал, и в её походке не было прежней уверенности — той, с какой она когда-то подходила к Сириусу и хватала его за локоть. Но в глазах горело что-то новое: не просто злость, а холодная, расчётливая решимость человека, который долго думал, сидя в одиночестве в своей спальне, и наконец сложил два и два. Она шла, и студенты за столами начали перешёптываться, предвкушая сцену. Кто-то толкнул соседа локтем, кто-то привстал, чтобы лучше видеть. За гриффиндорским столом Сириус наконец оторвал взгляд от своей вилки и поднял голову.
— Уокер! — голос Мэри прозвучал громко, слишком громко для полупустого зала, и эхо отразилось от высоких сводов. Она остановилась в нескольких шагах от Ники, и её лицо — обычно такое надменное и самоуверенное — сейчас было искажено смесью ярости и обиды. — Я хочу поговорить с тобой. При всех.
Ника медленно повернулась от окна. Она не изменила позы — только скрестила руки на груди и посмотрела на Мэри с тем самым невозмутимым выражением, которое всегда бесило её больше всего.
— Говори, — сказала она спокойно.
— Ты подлила мне Сыворотку Правды! — выпалила Мэри, и её голос зазвенел. — В тот день, за завтраком. Я не знаю как ты это сделала, но это была ты. Больше некому. Ты была рядом, ты сидела через несколько человек от меня, и после нашей переглядки.. я начала говорить... то, что говорила. Ты специально меня опозорила!
По залу прокатился шёпот, похожий на шелест листьев перед грозой. Несколько человек ахнули, кто-то замолчал на полуслове. Сириус за столом выпрямился, и его рука, державшая вилку, замерла. Джеймс перестал чертить на салфетке и уставился на Мэри с выражением крайнего любопытства. Римус, стоявший рядом с Никой, чуть подался вперёд, готовый вмешаться, но Ника едва заметно покачала головой — не надо.
— Это серьёзное обвинение, Макдональд, — сказала она, и её голос звучал ровно, почти лениво, как будто она обсуждала не обвинение в использовании запрещённого зелья, а домашнее задание по зельям. — У тебя есть доказательства?
— Мне не нужны доказательства! — Мэри сделала шаг вперёд, и её лицо исказилось. — Я знаю, что это ты! Ты меня ненавидишь! Ты всегда меня ненавидела, с самого начала, потому что я была рядом с Блэком, потому что он обращал на меня внимание, а на тебя — нет! Ты хотела отомстить мне за озеро, и ты это сделала!
Ника чуть склонила голову набок, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на искру — холодную, острую.
— За озеро? — переспросила она. — Ты имеешь в виду тот случай, когда ты толкнула меня в ледяную воду, желая чтобы я утонула, и сама в этом призналась три дня назад на глазах у всей школы? Тот самый случай?
Мэри на секунду запнулась, но быстро взяла себя в руки.
— Это неважно! — выкрикнула она. — Ты подлила мне зелье! Это преступление! Сыворотка Правды — запрещённое зелье, за неё могут исключить из школы! Ты хоть понимаешь, что тебе грозит?!
— Сыворотка Правды, — повторила Ника задумчиво. — Это которая варится месяц и хранится под строгим контролем Министерства? Макдональд, ты вообще понимаешь, что ты сейчас говоришь? Где бы я её взяла? В «Сладком королевстве» между шоколадными лягушками и засахаренными орехами? Может, мне её Слизнорт подарил на день рождения в красивом флакончике с бантиком?
По залу пробежал смешок. Кто-то из когтевранцев фыркнул, кто-то из гриффиндорцев откровенно заржал. Мэри вспыхнула.
— Не знаю где! — она почти кричала. — Но я знаю, что это ты! Ты единственная, кто мог это сделать! Ты сидела рядом, ты меня ненавидишь, ты хотела отомстить...
— Я сидела через несколько человек от тебя, — перебила Ника, и в её голосе появилась та самая сталь, которую Сириус слышал в Выручай-комнате, когда она разнимала их с Эваном. — Как и Лили, как и Марлин, как и Римус, как и половина гриффиндорского стола. Что, по-твоему, я сделала? Подошла к тебе со спины и незаметно плеснула зелье в твой стакан, пока ты смотрела в другую сторону? Это не мой стиль, Макдональд. Если бы я хотела тебя отравить, я бы сделала это красиво.
— Ты!.. — Мэри задохнулась от ярости. — Ты признаёшься?!
Ника на это просто закатила глаза, и не спеша продолжала. — У тебя нет доказательств. У тебя нет свидетелей. У тебя есть только обида на весь мир и желание найти виноватого. И ты пришла сюда, ко мне, потому что я — самая удобная мишень. Но знаешь что? Пару дней назад ты стояла перед всей школой и говорила правду. Свою правду. И эта правда была уродливой. Но это не я её такой сделала. Это ты.
Мэри сжала кулаки так, что побелели костяшки.
— Ты лжёшь! — её голос сорвался на крик. — Ты меня опозорила! Из-за тебя надо мной все смеются! Из-за тебя я потеряла друзей! Из-за тебя Блэк меня презирает!
— Блэк тебя презирает не из-за меня, — спокойно ответила Ника, и каждое её слово падало в тишину зала, как камень в воду. — Блэк тебя презирает из-за того, что ты толкнула человека в ледяную воду и надеялась, что он утонет. Это было твоё решение, Макдональд. Как и всё остальное, что ты наговорила в тот день. Ты сказала правду. Свою правду. И правда оказалась некрасивой, но это не моя вина. Это твоя.
— Ты... — Мэри задыхалась от ярости, и её лицо пошло красными пятнами. — Ты ещё пожалеешь об этом! Я пойду к Макгонагалл! Я расскажу ей всё! Я расскажу ей про сыворотку, про то, как ты меня опозорила, про...
— Расскажи, — перебила Ника. Она не повысила голоса, но что-то в её тоне заставило Мэри замолчать на полуслове. — Но прежде чем ты это сделаешь, я бы на твоём месте задумалась. Ты собираешься обвинить меня в том, что я владела запрещённым зельем, которое варится месяц и хранится под контролем Министерства, без единого доказательства, только потому, что тебе показалось, что я как-то странно на тебя посмотрела? И ты хочешь, чтобы Макгонагалл восприняла это всерьёз? После всего, что ты наговорила? После того, как ты публично призналась в попытке убить меня? После того, как ты оскорбила всех своих друзей, профессора Макгонагалл и половину школы?
Мэри открыла рот, потом закрыла. Её лицо, только что горевшее яростью, медленно менялось — ярость уступала место осознанию. Осознанию того, что у неё нет доказательств. Что ей никто не поверит. Что после всего, что она наговорила, её слова больше ничего не стоят.
— Я знаю, что это ты, — прошептала она уже тише, почти жалобно. — Я знаю.
— Ты можешь знать что угодно, — ответила Ника. — Но знать и доказать — разные вещи. А теперь, если ты закончила, у меня был разговор с Римусом о шариковых ручках. И он был значительно интереснее.
Она повернулась к Мэри спиной — демонстративно, спокойно, как будто та уже перестала существовать, — и снова посмотрела на Римуса. Мэри постояла ещё несколько секунд, сжимая и разжимая кулаки, а потом резко развернулась и вышла из зала. Её шаги гулко отдавались от каменного пола, и когда дверь за ней закрылась, зал взорвался шумом — кто-то смеялся, кто-то кричал ей вслед что-то обидное, кто-то аплодировал.
Ника не оборачивалась. Она стояла у окна, глядя на залитый солнцем двор, и её лицо было спокойным, почти безмятежным. Только пальцы, сжимавшие край мантии, чуть подрагивали — но этого никто не видел.
— Ты была великолепна, — тихо сказал Римус. — Она сама себя загнала в угол. Ты даже не защищалась — ты просто дала ей упасть.
— Я устала от неё, — ответила Ника. — Она мне надоела. И я не хочу тратить на неё больше ни минуты своей жизни.
Римус чуть улыбнулся и кивнул. Он попрощался с ней и отошел к столку где сидели его друзя. Она смотрела в окно, но краем глаза видела, как Сириус за столом поднялся и направился к ней. Просто подошёл, встал рядом, засунув руки в карманы, и тоже уставился в окно. Их плечи почти соприкасались.
— Ты не оставила от неё мокрого места, — сказал он негромко.
— Она сама напросилась.
— Знаю, и всё равно — это было впечатляюще. — Он помолчал. — Ты в порядке?
— В порядке. Просто... устала ждать. Хочу, чтобы всё уже закончилось.
— Скоро, — сказал он. — Сайлос даст знак. И тогда мы пойдём в Министерство, и всё закончится.
Она кивнула, не оборачиваясь. Они стояли у окна, глядя на солнечный двор, и каждый думал о своём — но оба знали, что завтра или послезавтра всё изменится. Навсегда.