20 часть
Весь следующий день в Хогвартсе только и говорили что о вчерашнем происшествии у озера. Версии множились как грибы после дождя: одни утверждали что Мэри Макдональд нарочно толкнула Нику Уокер в воду и едва не утопила, другие говорили что всё это глупые сплетни и несчастный случай, третьи и вовсе считали что Ника сама поскользнулась а Мэри просто оказалась рядом. Сама Мэри ходила с видом оскорблённой невинности и каждому встречному рассказывала что она «просто хотела поздороваться с Блэком» и что «эта Уокер вечно стоит там где не надо». Ей почти верили — точнее, верили те кто не видел её лица в тот момент когда она толкнула Нику плечом. Но тех кто видел было достаточно, и Марлин при каждом удобном случае громко напоминала что «она врунья и тычет своим локтём куда не просят».
Ника слушала всё это молча. Она не комментировала, не жаловалась, не требовала справедливости — и это спокойствие было куда более пугающим чем любые крики. Марлин даже спросила её за завтраком не хочет ли она «хотя бы разок запустить в Макдональд тарелкой», на что Ника лишь пожала плечами и ответила что тарелка — это слишком очевидно. Лили посмотрела на неё внимательно и сказала что у Ники «слишком тихий голос для человека который простил», и Ника не стала спорить.
На следующее утро после всех этих событий Ника проснулась рано — раньше чем Марлин, раньше чем Лили, раньше чем солнце успело как следует осветить башню, — и первым делом проверила внутренний карман своей сумки где уже много месяцев лежал крошечный пузырёк с прозрачной жидкостью. Та самая Сыворотка Правды которую она стащила у Слизнорта ещё в начале года — в тот день когда она под мантией-невидимкой пробралась в кабинет профессора, уверенная что никто её не увидит, но в кабинете оказался Сириус, отрабатывавший наказание за очередную шалость. Он не выдал её. И теперь, спустя месяцы, эта украденная сыворотка лежала в её сумке и ждала своего часа. Ника иногда думала что этот час никогда не наступит. Она ошибалась.
За завтраком в Большом зале всё шло как обычно: студенты ели, болтали, жаловались на приближающиеся ЖАБА и обсуждали кто с кем танцевал на балу. Мэри Макдональд сидела за столом Гриффиндора в окружении двух своих подружек — девушек которых Ника знала только по именам и которые вечно хихикали над каждым словом Мэри как будто та была по меньшей мере пророком. Ника сидела через несколько мест от них с Лили, Марлин и Римусом, и когда Мэри в очередной раз бросила на неё короткий надменный взгляд — мол «смотри как я спокойна и непричастна», — Ника лишь чуть улыбнулась уголками губ и потянулась за кувшином с тыквенным соком. Её движение было совершенно естественным: она налила сок себе, потом предложила Лили, потом Марлин, а потом, как бы между делом, привстала и долила сок в стакан Мэри, которая как раз отвернулась к своим подружкам и не заметила лёгкого движения Никиной руки над своим стаканом — крошечная капля прозрачной жидкости упала в тыквенный сок и растворилась без следа.
Ника вернулась на своё место с таким невозмутимым видом будто ничего не случилось. Лили что-то рассказывала про эссе по чарам, Марлин жевала булочку и одновременно пыталась доказать Римусу что квиддич гораздо интереснее шахмат, Римус спокойно возражал что шахматы требуют стратегического мышления а квиддич — только быстрой реакции, и Ника слушала их краем уха а сама ждала.
Первые признаки появились через семь минут. Мэри вдруг громко засмеялась над какой-то фразой подруги но смех оборвался слишком резко, и она уставилась на свою тарелку с таким видом будто только что увидела там что-то отвратительное. Одна из подружек — кажется, её звали Эмили, — спросила: «Мэри, ты в порядке?» — и Мэри подняла голову, посмотрела на неё и ответила громко, отчётливо, так что слышали все за ближайшими тремя столами:
— Нет, я не в порядке, потому что ты меня бесишь. Ты постоянно жуёшь с открытым ртом, и твоя причёска похожа на воронье гнездо, и ты храпишь по ночам так что вся спальня не спит, и я не понимаю зачем ты вообще со мной дружишь — наверное, потому что у тебя нет других подруг, а без меня ты просто пустое место, зануда и неудачница.
За столом повисла тишина. Эмили замерла с открытым ртом — теперь уже не жуя, — и её лицо медленно стало красным как свёкла. Вторая подружка попыталась что-то сказать, но Мэри повернулась к ней и продолжила:
— А ты, Кэтрин, вообще молчи. Ты списываешь у меня все эссе с четвёртого курса и думаешь что я не замечаю. Ты бездарна, и без меня ты бы уже давно вылетела из школы. Твои волосы вечно жирные, и ты пользуешься моими духами без спроса, а ещё я целовалась с твоим бывшим парнем на прошлой неделе и мне было всё равно, потому что он тоже бездарен как и ты!
— Мэри! — ахнула Кэтрин. — Ты что несёшь?!
— Правду! — Мэри встала, и её голос разнёсся по всему залу как колокол. — Я устала притворяться! Вы мне все надоели! Вы думаете что я с вами дружу, а на самом деле я вас использую, потому что на вашем фоне я выгляжу ещё лучше, и это единственная причина по которой вы мне нужны!
По залу прокатился сначала шок, потом смех, потом гул десятков голосов. Кто-то вскочил чтобы лучше видеть, кто-то зааплодировал, кто-то крикнул «давай ещё!», и в этот момент к Мэри подошёл парень — её однокурсник с Гриффиндора, с которым она флиртовала последние две недели. Его звали Томас, он был высоким, симпатичным и совершенно не ожидал того что сейчас услышит.
— Мэри, — сказал он, останавливаясь рядом и чуть улыбаясь, — я хотел спросить, может, сходим в Хогсмид в следующие выходные? Вдвоём?
Мэри повернулась к нему и посмотрела с таким выражением будто он предложил ей съесть дохлую крысу.
— С тобой? — переспросила она, и её голос сочился ядом. — Ты серьёзно? Я встречалась с тобой только ради галочки, Томас! Ты мне вообще не нравишься — ты скучный, ты целуешься как рыба и у тебя вечно потные ладони. Я согласилась на свидание только потому что мне было скучно и потому что так я выглядела популярнее, ясно? Я со всеми встречаюсь ради галочки и ради внимания! Мне плевать на вас всех, я просто хочу чтобы на меня смотрели, чтобы мне завидовали, чтобы Блэк наконец заметил что я существую! Да, Блэк! — она развернулась к столу где сидел Сириус, и он замер с куском хлеба в руке. — Ты меня бесишь! Ты меня игнорируешь! Я же вижу что ты смотришь на эту Уокер, а я — я здесь, я всегда рядом, я красивее её, я лучше, а ты меня не видишь!
— Макдональд, — начал Сириус, но она не слушала.
— И да, я толкнула её! — выкрикнула Мэри, и зал затих. — Я толкнула Нику Уокер в озеро! Я хотела чтобы она утонула, потому что она стоит между мной и Блэком! Она вечно крутится рядом с ним, она притворяется что он ей не нужен, а сама смотрит на него как... как...
Она не закончила. Макгонагалл, которая поднялась из-за преподавательского стола ещё в начале этой тирады, уже стояла прямо за спиной Мэри и теперь резко опустила руку ей на плечо. Мэри дёрнулась, попыталась вырваться, но Макгонагалл держала крепко.
— Мисс Макдональд, — произнесла она ледяным тоном, — вы сейчас же замолчите и пойдёте со мной к директору. Немедленно.
— А вы! — Мэри развернулась к ней, и в её глазах горел тот самый неконтролируемый огонь правды. — Вы вечно ходите с таким лицом будто у вас лимон во рту! Вы думаете что вы самая строгая и справедливая, а на самом деле вы просто старая карга, которая...
— Силенцио! — Макгонагалл взмахнула палочкой, и рот Мэри захлопнулся. Она попыталась что-то сказать, но не издала ни звука — только губы беззвучно шевелились, а глаза метали молнии. Макгонагалл взяла её за локоть — крепко, по-деловому, — и повела к выходу из зала. Мэри шла, спотыкаясь, всё ещё пытаясь что-то сказать, но чары молчания работали безупречно. Дверь за ними закрылась, и в зале на несколько секунд повисла оглушительная тишина, которая затем взорвалась шумом: сотни голосов обсуждали случившееся одновременно, кто-то смеялся, кто-то был в шоке, кто-то уже придумывал прозвища для Мэри на ближайшие десять лет.
Ника всё это время сидела на своём месте с абсолютно невозмутимым лицом и ела овсянку. Лили смотрела на неё с открытым ртом, Марлин — с выражением крайнего подозрения, а Римус — с тем самым понимающим прищуром который означал что он уже сложил два и два. Сириус, сидевший через несколько мест, покосился на неё, и в его взгляде мелькнуло то самое выражение — узнавание, смешанное с восхищением. Она не ответила. Просто продолжила есть, и на её губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка.
— Ника, — прошептала Марлин, наклоняясь к ней. — Это ты?
— Я просто ем овсянку, — ответила Ника. — Она сегодня особенно вкусная.
— Ты... ты... — Марлин не находила слов. — Ты гений.
— Я не знаю о чём ты. Мэри сама сказала всё что думала. Я тут ни при чём.
Лили закрыла лицо рукой, но её плечи тряслись от беззвучного смеха. Даже Римус — всегда сдержанный Римус — улыбнулся и покачал головой.
После ужина Ника вышла из Большого зала одной из первых и направилась по коридору в сторону гриффиндорской башни. Она знала что он её догонит — и он догнал. Его шаги она услышала за спиной, и через несколько секунд его пальцы сомкнулись на её локте, мягко но настойчиво увлекая её в пустой класс рядом с лестницей. Дверь закрылась, и они остались вдвоём.
Сириус прислонился спиной к двери и посмотрел на неё. Его глаза горели тем самым огнём — смесь восторга, веселья и чего-то ещё, более глубокого, — и он медленно покачал головой.
— Это была сыворотка правды, — сказал он. — Та самая, которую ты стащила у Слизнорта. Я помню. Я чистил котлы в его кабинете, а ты вошла под мантией-невидимкой, и на моих глазах её украла.
— Ты сказал: «Уокер, ты полна сюрпризов», — подсказала Ника.
— Я и сейчас так думаю. Ты полна сюрпризов. — Он отлепился от двери и сделал шаг к ней. — Я видел как ты наливала ей сок. Ты никогда не наливаешь сок Макдональд, ты её ненавидишь, и ты ей только что отомстила самым гениальным способом который я когда-либо видел.
— Я не знаю о чём ты, — ответила Ника, скрещивая руки на груди. — Мэри сегодня была очень прямолинейна. Она сказала всё что думала. Это была её правда, Блэк. Я просто... натолкнула её на неё.
— Натолкнула. — Он покачал головой. — Одной каплей сыворотки которую ты хранила полгода специально для такого случая.
— Я не знала что такой случай наступит. Я просто была готова.
Он расхохотался — громко, запрокинув голову, и этот смех был полон такого неподдельного веселья что Ника не удержалась и тоже улыбнулась. Когда он отсмеялся, он посмотрел на неё — долго, внимательно, — и в его глазах было что-то новое, что-то чего она раньше не видела.
— Знаешь, — сказал он тихо, — когда я увидел как ты падаешь в воду, я подумал что у меня сердце остановится. А когда я увидел как ты сегодня сидела и смотрела на этот цирк с невозмутимостью королевы, я понял что ты самый опасный человек в этой школе. — Он сделал ещё один шаг, и теперь они стояли совсем близко. — Я рад что мы уже не враги, Уокер. Ты стала опасней.
— Я всегда была опасной, — ответила она. — Ты просто не замечал.
— Теперь замечаю.
Они стояли в пустом классе, и между ними был только один маленький шаг. Где-то вдалеке звенел колокол, в коридорах шумели студенты обсуждавшие падение Мэри Макдональд, а они смотрели друг на друга и улыбались.
— Ты не выдашь меня? — спросила Ника.
— Я хранил этот секрет полгода, — ответил он. — Думаю, я справлюсь ещё немного. Но за это полагается награда.
— Какая награда?
— Не знаю. Придумай что-нибудь. Ты же у нас гений.
Она посмотрела на него — на его улыбку, на его глаза которые сейчас были ближе чем когда-либо, — и вдруг поняла что хочет сделать то, о чём думала уже очень давно, но боялась себе признаться. Она сделала шаг, сокращая и без того крошечное расстояние между ними, приподнялась на цыпочки, положила руку ему на плечо и поцеловала его в щёку — легко, почти невесомо, как будто пробуя воду.
— Вот, — сказала она, отстраняясь. — Твоя награда.
Но когда она уже отступала, его рука вдруг легла на её талию, останавливая, и он повернул голову так что их губы встретились. Это вышло неожиданно даже для него самого — инстинкт, сработавший быстрее разума, жажда которая копилась слишком долго и наконец прорвалась.
Их губы встретились сначала осторожно, почти невесомо, но уже через секунду он прижал её к стене и поцеловал по-настоящему — глубоко, требовательно, так что она почувствовала вкус его сигарет и чего-то ещё, что было только его. Её пальцы запутались в его волосах, сжали их, и он издал низкий горловой звук, прошедший вибрацией прямо в неё. Его язык скользнул между её губ, и она ответила тем же — их языки встретились, и поцелуй стал влажным, откровенным, в нём больше не было ни страха, ни притворства.
Его зубы чуть прихватили её нижнюю губу — легко, почти игриво, — и она тихо выдохнула ему в рот, а потом прикусила его верхнюю губу в ответ, чуть сильнее, возвращая ему вызов, и он улыбнулся прямо в поцелуй, и она почувствовала эту улыбку своими губами, от чего внутри всё перевернулось. Его ладони скользнули по её бокам, задержались на талии, большие пальцы прошлись по косточкам бёдер, а потом одна рука поднялась выше, легла на её затылок, путаясь в волосах, и он чуть отклонил её голову назад чтобы поцеловать ещё глубже. Её собственные пальцы касались горячей кожи его шеи, чувствуя как быстро бьётся пульс.
Они оторвались друг от друга всего на секунду чтобы глотнуть воздуха, и она увидела его глаза — тёмные, полные того самого голода который она чувствовала и в себе, — и этого короткого взгляда хватило чтобы они снова потянулись друг к другу. Второй поцелуй был медленнее, но глубже: его язык снова скользнул ей в рот, но теперь он не спешил, он пробовал её на вкус, исследовал, и она отвечала ему в том же ритме, их дыхание смешивалось. Его губы оторвались от её рта и прошлись по линии челюсти, спустились к шее, и когда он коснулся губами того места где бился её пульс, она выгнула спину, прижимаясь к нему ещё ближе, хотя ближе уже было невозможно. Она чувствовала — его руки везде, его губы на её коже, его запах, его сердце бьющееся в унисон с её собственным. Всё, что копилось между ними месяцами — все споры, все взгляды, все несказанные слова, — выплеснулось в этом поцелуе, и ни один из них не хотел чтобы он заканчивался. Они забыли где находятся, забыли обо всём кроме тепла друг друга и этого наконец-то случившегося прикосновения.
Где-то на задворках сознания он понимал что они в пустом классе, что дверь не заперта, что кто угодно может войти, но ему было всё равно. Он ждал этого слишком долго. Слишком много раз он сдерживал себя когда она улыбалась, когда она спорила с ним, когда она стояла слишком близко в коридоре или смотрела на него через весь Большой зал. Сейчас всё это было неважно — важно было только её дыхание смешивающееся с его, её пальцы в его волосах, её губы которые были мягче чем он представлял.
И в этот момент за их спинами раздался тактичный, сдержанный кашель.
Они оторвались друг от друга мгновенно, как будто их ударило током. Ника отдёрнула руки, Сириус отступил на шаг, и оба повернулись к двери с таким выражением лиц будто их застали за кражей драгоценностей.
В дверях стояла профессор Макгонагалл. Её руки были сложены на груди, очки чуть сползли на кончик носа, и на её лице было то самое выражение — строгое, но с едва заметной искрой во взгляде, — которое появлялось у неё каждый раз когда она видела что-то чего давно ожидала.
— Мистер Блэк, мисс Уокер, — произнесла она совершенно невозмутимым тоном, каким обычно объявляла оценки за эссе. — Я знала, что из вашей вражды рано или поздно что-то такое получится. Должна признать, это случилось несколько позже чем я предполагала.
Ника почувствовала как её щёки заливает румянец такого оттенка какого не было даже в тот день когда она упала в озеро. Она открыла рот, закрыла, попыталась что-то сказать, но слова не шли.
— Профессор, — начал Сириус, и его голос звучал гораздо менее уверенно чем обычно, — это не то что вы...
— Мистер Блэк, — перебила его Макгонагалл всё с тем же невозмутимым видом, — я прожила достаточно долго чтобы отличить случайное столкновение от того что я только что видела. Не стоит меня оскорблять ложью. — Она поправила очки. — Я зашла сюда чтобы проверить почему дверь не заперта. Очевидно, у вас были на это причины.
— Мы... — Ника наконец обрела голос, но он прозвучал тонко и совсем не походил на её обычный. — Мы уже уходим.
— Прекрасная идея, мисс Уокер. Я предлагаю вам обоим отправиться в гриффиндорскую башню. По отдельности. И желательно не задерживаясь в коридорах.
— Да, профессор, — хором ответили они.
Ника первой метнулась к двери, чувствуя как горят щёки и как сердце колотится где-то в горле. Сириус вышел следом, и они разошлись в разные стороны даже не взглянув друг на друга — не потому что не хотели, а потому что каждый из них знал: если они сейчас встретятся глазами, то либо расхохочутся, либо бросятся друг к другу снова, и ни то ни другое не было допустимо в присутствии Макгонагалл.
Она шла по коридору быстрыми шагами, всё ещё чувствуя его поцелуй на своих губах и тепло его рук на своей талии. Она не планировала этого. Она вообще ничего не планировала — всё вышло само, инстинктивно, как будто их тела знали то чего их разум ещё не принял. И когда она наконец добралась до спальни и закрыла за собой дверь, она прижалась спиной к прохладной стене, закрыла глаза и позволила себе одну короткую, счастливую улыбку. Стало быть, она сейчас должна упрекать себя за это, но она решила оставить это на потом.
Они не обсудят это завтра. Возможно, не обсудят никогда. Но где-то глубоко внутри она знала: что-то изменилось уже очень давно. Что-то, что уже нельзя было отменить или притвориться что этого не было.
И Сириус, шагая в противоположную сторону с той же самой ошеломлённой улыбкой на губах, думал ровно о том же.
***
Вечер опустился на гриффиндорскую башню медленно и тяжело, как будто сам воздух пропитался тем напряжением, которое накопилось за день. За окнами сгущались сумерки, в гостиной потрескивал камин, и несколько студентов, оставшихся внизу, тихо переговаривались о чём-то своём, но Сириус не слышал ни слова. Он сидел в кресле у окна, закинув ногу на ногу, и держал перед собой развёрнутую Карту Мародёров — пергамент, который он знал наизусть, каждую линию, каждый коридор, каждую движущуюся точку с подписанным именем. Рядом на подлокотнике лежала чашка с остывшим чаем, к которой он не притронулся. Пальцы, сжимавшие край карты, побелели от напряжения, и он сам не заметил, как долго сидит в одной позе, не шевелясь и почти не дыша.
Последние дни он заглядывал в карту чаще, чем обычно. Это началось не сразу — сначала просто из любопытства, потом из какого-то смутного подозрения, которое он даже не мог сформулировать словами, а потом уже превратилось в привычку, почти в одержимость. Он искал на пергаменте одну конкретную точку. Эван Розье. Тот появлялся в разных местах замка — то в слизеринских подземельях, то в библиотеке, то в коридорах четвёртого этажа, — но иногда, в самое неожиданное время, его точка просто исчезала. Не уходила за пределы карты, не спускалась в подземелья которые были вне досягаемости, — а именно гасла, как будто её и не было. Сириус заметил это впервые пару недель назад и тогда не придал значения — мало ли, карта могла ошибаться, магия могла давать сбои. Но потом это повторилось. И ещё раз. И ещё. И каждый раз точка Эвана исчезала в одном и том же месте — на восьмом этаже, в коридоре напротив гобелена с танцующими троллями.
Выручай-комната. Единственное место в Хогвартсе, которое не отображалось на Карте Мародёров. Единственное место, где можно было спрятаться так, чтобы тебя не нашёл никто и ничто — даже магия, созданная четырьмя лучшими нарушителями правил за всю историю школы.
Эта мысль стучала в его голове уже несколько дней, но сегодня, сидя в кресле с картой в руках, он вдруг осознал её с такой ясностью, что стало трудно дышать. Эван Розье что-то прячет. Что-то, что требует Выручай-комнаты. Что-то, что он не хочет показывать никому — и уж точно не им с Никой. И Сириус, который весь день не мог выкинуть из головы сегодняшнее утро — её губы, её пальцы в его волосах, её дыхание на его шее, — сейчас чувствовал, как внутри закипает совсем другая буря.
Он думал о ней весь день. Они не столкнулись ни разу — у него были уроки, у неё свои, они сидели в разных концах Большого зала, и каждый раз когда он поднимал голову чтобы посмотреть на неё, она либо разговаривала с Лили, либо утыкалась в учебник, либо уже уходила. И это было невыносимо — знать что между ними произошло то, что произошло, и не иметь возможности даже подойти, даже сказать слово, даже просто увидеть её глаза. Он прокручивал в голове их поцелуй снова и снова, до мельчайших деталей: вкус её губ, тепло её кожи, тихий выдох который она издала когда он прикусил её губу. Он думал о том что она ответила ему — не оттолкнула, не отдёрнулась, а ответила с той же жаждой, с тем же отчаянием, — и эта мысль наполняла его теплом и ужасом одновременно. Потому что он больше не мог притворяться что ничего не чувствует. Он больше не мог прятаться за колкостями и спорами. Он больше не мог ждать.
Но прямо сейчас, глядя на карту, он чувствовал не тепло, а ярость. Холодную, сжатую в кулак ярость, которая копилась в нём неделями и теперь искала выход.
Его родители — убийцы. Его отец отдал приказ уничтожить семью Розье, его мать покрывала это. Они лгали ему всю жизнь. Они изображали благородную чистокровную семью а на самом деле были преступниками, и теперь он сидел здесь, в гостиной, и ничего не делал. Ничего.
Он перевёл взгляд на точку «Эван Розье». Она двигалась по восьмому этажу — медленно, как будто Эван шёл не спеша, не подозревая что за ним следят. Потом точка остановилась. Потом дрогнула. И исчезла.
Сириус вскочил. Карта едва не упала с колен, но он поймал её и смял в руке, и его сердце забилось так громко что он слышал его в ушах. Выручай-комната. Сейчас. Эван там, прямо сейчас. И он, Сириус, больше не будет сидеть сложа руки. Он пойдёт туда, он заставит Розье говорить, он выбьет из него правду — не важно как, не важно что будет потом. Сколько можно ждать? Сколько можно притворяться что они всё ещё «наблюдают» и «собирают информацию»? Если Эван знает что-то о его семье, о коле, об убийстве — он расскажет. Сегодня. Сейчас.
Он рванулся к выходу, даже не заметив что оставил карту на кресле и что чашка с чаем опасно покачнулась на подлокотнике. Портрет Полной Дамы открылся, и он буквально вылетел в коридор — и в тот же самый момент в дверях, уже готовая войти, стояла Ника.
Они столкнулись. Она покачнулась, отступила на шаг, и их глаза встретились — всего на секунду. Он увидел её удивлённое лицо, её приоткрытые губы, вопрос который уже формировался в её глазах, — но он не мог остановиться, не мог терять время на объяснения, потому что Эван был в Выручай-комнате прямо сейчас и каждая секунда была на счету. Он бросил на неё короткий, почти дикий взгляд, в котором смешалось всё — ярость, решимость и что-то ещё, что она не успела прочитать, — и, не сказав ни слова, побежал по коридору.
Ника осталась стоять у портрета Полной Дамы, провожая его взглядом. Он бежал — не быстро, но целеустремлённо, как человек, который точно знает куда и зачем направляется. Его шаги гулко отдавались от каменных стен, и когда он скрылся за поворотом, она всё ещё стояла на месте, пытаясь понять что только что произошло. Она никогда не видела его таким. Никогда. Даже в тот день когда он бросился за ней в ледяную воду, в его глазах не было этой слепой, сжатой в кулак решимости.
Она не знала куда он бежит. Но она знала что что-то случилось. Что-то важное. Что-то, из-за чего Сириус Блэк, который всегда держал себя в руках даже в самые опасные моменты, сейчас выглядел как человек готовый крушить стены.
И она пошла за ним.
Не сразу — сначала она дала ему отойти, понимая что если он заметит слежку, то может остановиться или, наоборот, ускориться и исчезнуть. Она пошла за ним через минуту, быстрым шагом, почти бегом, повторяя его маршрут — вверх по лестнице, на седьмой этаж, потом на восьмой. Она не знала что она там увидит. Но она знала что не может позволить ему идти туда одному.
Сириус не оборачивался. Он не видел что она идёт за ним — его мысли были заняты только одним. Он миновал гобелен с танцующими троллями, остановился напротив глухой стены и закрыл глаза. «Покажи мне то, что видит Эван Розье. Покажи мне то, что он прячет». Он прошёл мимо стены три раза — быстро, почти яростно, — и когда открыл глаза, перед ним уже была дверь. Высокая, деревянная, с потемневшей от времени ручкой. Он не колебался. Он рванул дверь на себя и вошёл.
Комната которую он увидел была не похожа на ту Выручай-комнату которую он знал. Это было небольшое помещение с низким потолком, каменными стенами и старым камином в углу. В камине горел огонь — зелёный, магический, — и в этом огне, как в раме, виднелось лицо человека. Мужчина лет пятидесяти с резкими чертами лица и седыми висками — Сайлос Розье, дядя Эвана, которого Сириус никогда не видел вживую но сразу узнал по описаниям. А перед камином, спиной к двери, стоял Эван. Он не видел вошедшего — он был поглощён разговором, и его голос доносился до Сириуса обрывками.
— ...Ника Уокер и Блэк уже многое раскопали, — говорил Эван. — Они знают про папку Харпера, они знают про тёмное коло, они знают...
— И что ты предлагаешь? — голос Сайлоса, низкий и резкий, прозвучал из камина. — Ждать пока они докопаются до истины и погубят всё? Ты должен был направить их, Эван. Ты должен был...
Сайлос осёкся. Его глаза в зелёном пламени метнулись в сторону, и он увидел Сириуса стоящего в дверях. На его лице промелькнуло что-то — не страх, а скорее холодное узнавание, как будто он ожидал что этот момент наступит рано или поздно. Пламя в камине вспыхнуло и погасло, и лицо Сайлоса исчезло.
Эван резко обернулся. В его глазах мелькнул страх — самый настоящий, животный страх, какого Сириус никогда не видел у этого всегда спокойного и собранного слизеринца, — но он тут же взял себя в руки и выпрямился, готовый защищаться.
— Блэк, — сказал он. — Ты не должен был...
Он не закончил. Сириус в два шага пересёк расстояние между ними, схватил Эвана за ворот мантии и прижал к стене с такой силой что камень за спиной того глухо треснул.
— Что здесь происходит? — голос Сириуса был низким и страшным, как рычание зверя перед броском. — Что это за разговоры? Что ты скрываешь, Розье? Ты работаешь на своего дядю? Ты знал всё с самого начала? Ты использовал её?
— Отпусти меня, Блэк. — Эван попытался оттолкнуть его, но Сириус держал крепко.
— Отвечай. Что ты прячешь? Что это за тёмное коло? Почему твой дядя говорит с тобой через камин посреди ночи? — он встряхнул Эвана, и голова того ударилась о стену. — Говори!
— Ещё не время, — прохрипел Эван. — Ты не понимаешь...
— Я не понимаю?! — Сириус приблизил своё лицо к его лицу. — Мои родители — убийцы, Розье. Твои родители — жертвы. И ты стоишь здесь и говоришь мне что «ещё не время»? Ты всё знал — и молчал?
— Я не мог рассказать...
— Ты использовал Нику. Ты подкидывал ей зацепки, ты манипулировал ею, ты заставлял её копаться в этом деле, а сам стоял в стороне и смотрел. Ты хоть понимаешь чем она рисковала?!
— Я защищал её!
— Ты защищал себя! — Сириус размахнулся и ударил его лбом в переносицу. Эван вскрикнул, но тут же ответил — его кулак врезался Сириусу в скулу, и тот пошатнулся, но не отпустил, и они оба рухнули на пол, сцепившись в драке.
— Ты не имеешь права, — рычал Сириус, пытаясь прижать его к полу. — Ты не имеешь права использовать её! Она доверяла тебе! Ты был её другом!
— Я и есть её друг! — Эван вывернулся и ударил его в челюсть. — Я делал то что должен был! Ты не знаешь и половины того что знаю я!
— Так расскажи!
Дверь Выручай-комнаты с грохотом распахнулась. На пороге стояла Ника — запыхавшаяся, с расширенными от ужаса глазами, — и смотрела на двух парней катающихся по полу в драке.
— Что здесь происходит?! — выкрикнула она, бросаясь к ним. — Прекратите! Оба! Немедленно!
Сириус на секунду отвлёкся на неё — и Эван воспользовался этим, оттолкнул его и откатился в сторону, тяжело дыша. На его лице уже наливался синяк, губа была разбита, но он всё ещё смотрел на Сириуса с вызовом. Сириус поднялся медленно, не сводя с него глаз, и сплюнул кровь на каменный пол. Его скула горела, но он почти не чувствовал боли.
— Ты расскажешь ей, — сказал он, и его голос прозвучал так, будто это был приказ. — Прямо сейчас. Ты расскажешь ей всё что знаешь. Или я заставлю тебя.
Эван опёрся спиной о стену, всё ещё тяжело дыша, и перевёл взгляд с Сириуса на Нику. В его глазах было что-то странное — не страх, не злость, а скорее обречённость. Как будто он знал что этот момент наступит. Как будто он ждал его.
— Ладно, — сказал он наконец, вытирая кровь с губы. — Ладно, ты прав. Но я не могу всё рассказать.
Ника перевела дыхание и шагнула вперёд, решительно и без тени страха, хотя внутри у неё всё клокотало от ярости и растерянности одновременно. Она подошла к Сириусу вплотную и толкнула его в плечо — не сильно, но достаточно чтобы он покачнулся и перевёл на неё удивлённый взгляд.
— Хватит, — сказала она, и её голос звенел от сдерживаемой злости. — Что ты устроил? Ты зачем пришёл сюда махать кулаками? Ты не мог просто поговорить? Ты не мог подождать меня? Ты вообще думал головой, прежде чем врываться сюда и устраивать драку?!
— Я думал головой, — огрызнулся Сириус, потирая скулу. — Я думал, что хватит ждать. Хватит наблюдать, хватит собирать информацию, хватит притворяться что всё в порядке. И вообще, — он посмотрел на неё с вызовом, — почему ты решила что это я первый начал?
— Потому что я знаю тебя, Блэк. — Она скрестила руки на груди. — И я знаю его. Ты ворвался сюда и набросился на него, я права?
Сириус отвёл глаза и ничего не ответил, что было красноречивее любых слов. Ника покачала головой и повернулась к Эвану, который всё ещё стоял у стены, вытирая кровь с разбитой губы. Его левая скула уже начала опухать, а под глазом наливался тёмный синяк. Он выглядел потрёпанным, но держался прямо и смотрел на неё с тем же выражением обречённости, которое она заметила минуту назад.
Потом она снова перевела взгляд на Сириуса и только теперь по-настоящему разглядела его лицо. На скуле уже расцветал синяк, а левая бровь была рассечена — тонкая струйка крови стекала к виску и терялась в волосах. Он тяжело дышал, но не жаловался и даже не прикасался к ране, будто не замечал её.
— Дай посмотрю, — сказала она тише, но всё ещё жёстко, и потянулась к его лицу. Её пальцы осторожно коснулись его скулы, прошлись по краю синяка, и он чуть поморщился но не отдёрнулся. — Бровь рассечена. Синяк будет, но глаз цел.
— Повезло, — пробормотал он, не сводя с неё глаз.
— Повезло что я не пришла раньше. Я бы тебе добавила за самодеятельность.
— Я не хотел тебя втягивать.
— Ты меня уже втянул. Во всё. И сейчас ты не имеешь права решать что-то один.
Она отдёрнула руку, будто только сейчас осознав что её пальцы всё ещё лежат на его лице, и повернулась к Эвану. Подойдя ближе, она внимательно осмотрела его повреждения — разбитая губа, опухшая скула, ссадина на подбородке, — и её брови сошлись к переносице.
— У тебя больше повреждений чем у него, — утвердила свои мысли она. — Он тебя приложил сильнее.
— Я заметил, — сухо ответил Эван.
— Заслужил, — буркнул Сириус за её спиной.
— Ты! — Она резко обернулась и ткнула пальцем в его сторону. — Замолчи. Оба! Сейчас вы сядете и успокоитесь.
В углу комнаты, рядом с погасшим камином, стояли два старых кресла — видимо, Выручай-комната создала их специально для разговоров у огня. Ника указала на них решительным жестом.
— Сядьте. Оба. Немедленно.
Эван, чуть поколебавшись, отлепился от стены и опустился в одно из кресел, устало откинувшись на спинку. Сириус продолжал стоять, скрестив руки на груди и глядя на неё с упрямым вызовом.
— Блэк, — сказала она. — Сядь.
— Я не хочу сидеть рядом с ним.
— Мне плевать чего ты хочешь. Сядь.
Он помедлил ещё секунду, потом шумно выдохнул и опустился во второе кресло, глядя куда-то в стену.
Ника достала палочку и подошла к нему первой. Её движения были чёткими и уверенными — она хорошо управлялась с целебными чарами, и хотя никогда не афишировала это, именно эти моменты заставляли её всерьёз думать о Целительстве как о будущей профессии. Аврорат, конечно, звучал героически, но сейчас, стоя перед двумя идиотами которые только что мутузили друг друга, она чувствовала что Целительство ей как-то ближе.
Она провела палочкой над рассечённой бровью Сириуса, и ранка начала стягиваться, оставляя после себя только тонкую розовую полоску которая через день должна была исчезнуть совсем. Её пальцы левой руки придерживали его подбородок, поворачивая голову так чтобы ей было удобнее работать, и он сидел неподвижно, глядя на неё снизу вверх. В его глазах было что-то странное — смесь благодарности и всё ещё кипящей ярости, но поверх этого — что-то мягкое, почти нежное, что появлялось каждый раз когда она оказывалась рядом. Она чувствовала его взгляд кожей, но не подавала виду, продолжая водить палочкой над синяком на скуле, заставляя его бледнеть.
— Готово, — сказала она и отступила, убирая палочку. — Шрам останется только в твоей гордости.
— Гордость не лечится, — ответил он.
— Знаю. Поэтому и не пытаюсь.
Она повернулась к Эвану, который всё это время сидел молча и наблюдал за ними. Его взгляд был задумчивым и каким-то оценивающим, как будто он только что понял что-то чего не замечал раньше. Ника подошла к нему и, не спрашивая разрешения, взяла его за подбородок, поворачивая лицо к свету. Он не сопротивлялся. Её палочка прошлась над разбитой губой, и ранка затянулась, оставив только лёгкую припухлость. Потом она занялась скулой — синяк был глубоким, и ей пришлось водить палочкой несколько раз, прежде чем он начал бледнеть. Эван сидел смирно, не жалуясь, и когда она закончила, тихо сказал:
— Спасибо.
— Не за что, — ответила она, убирая палочку. — Ты всё ещё выглядишь ужасно, но хотя бы не кровоточишь.
Сириус, наблюдавший за этой сценой, почувствовал как внутри что-то сжалось. Не ревность — хотя и она тоже была, — а скорее странное осознание того как Ника держала себя в руках. Она только что застала двух парней в драке, она только что узнала что её друг что-то скрывал от неё с самого начала, она была в ярости и в шоке одновременно — но она не кричала, не обвиняла, не уходила хлопнув дверью. Она пришла, разняла их, вылечила, и теперь стояла посреди комнаты как единственный взрослый среди детей. И он вдруг подумал что она, наверное, самый сильный человек из всех кого он знает.
— Теперь, — сказала Ника, отступая на шаг и глядя на Эвана, — говори. Что здесь происходит? Что ты скрывал? И что значит «я не могу вам всего рассказать»?
Эван глубоко вздохнул и провёл ладонью по лицу. Он выглядел измученным — не столько от драки, сколько от тяжести того что ему предстояло сказать.
— Я не могу рассказать вам всего, — начал он, — потому что это не моя тайна. Точнее, не только моя. Всю картину вам должен рассказать мой дядя, Сайлас Розье. Я здесь не для того чтобы быть источником информации. Я здесь для того чтобы... направлять.
— Направлять? — переспросил Сириус. — Ты называешь это «направлять»? Ты подкидывал ей зацепки, ты манипулировал ею...
— Я подталкивал вас к правде! — Эван повысил голос, но тут же осёкся под взглядом Ники. — Да, я знал с самого начала. Знал кто убил моих родителей. Знал что Блэки связаны с тёмным колом. Знал что ваш брак — это не просто договор, а ключ к чему-то гораздо большему. Но я не мог просто прийти к вам и сказать: «Привет, мои родители были убиты, а твои, Блэк, — убийцы». Вы бы мне не поверили, вы должны были докопаться до этого сами.
— Поэтому ты подкинул мне книгу в Запретной секции, — тихо сказала Ника. — Поэтому там оказалась газета. Поэтому ты оставил ту записку. «Копай ещё глубже». Это всё был ты.
— Да. — Эван встретил её взгляд, и в его глазах была мука. — Я не горжусь этим, но это был единственный способ. Мой дядя, Сайлас, годами собирал доказательства, но ему не хватало последнего звена. Он знал что Блэки причастны к смерти моих родителей, но не мог доказать это в суде. Точнее может и мог, но Блэки ему помешали б только рипны он хоть чуть-чуть. И когда стало известно о вашем обете...
— Ты решил использовать меня, — закончила Ника. Её голос прозвучал ровно, но в нём была сталь.
— Я решил дать тебе шанс узнать правду. — Эван покачал головой. — Я никогда не хотел чтобы ты пострадала. Я... — он запнулся. — Ты стала мне другом, Ника. По-настоящему. Я не ожидал этого, ядумал что смогу держаться в стороне, но...
— Но ты не смог, — закончил за него Сириус, и в его голосе не было насмешки. Только усталость.
— Не смог. — Эван опустил глаза. — Поэтому я здесь. Поэтому я говорю вам это сейчас. Вы должны встретиться с моим дядей. Он расскажет вам всё — про тёмное коло, про Печать, про то зачем Блэкам нужен ваш брак. У него есть доказательства. Настоящие доказательства, которых хватит чтобы передать дело в Министерство. Он ждал этого момента много лет. И теперь он готов.
— Готов к чему? — спросила Ника.
— Готов говорить с вами. Вы должны пойти к нему. Завтра, через камин. Я проведу вас.
В комнате повисла тишина. Потрескивали угли в погасшем камине, где ещё недавно горело зелёное пламя. Сириус смотрел на Эвана, и в его глазах всё ещё была ярость, но теперь к ней примешивалось что-то ещё — странное, неохотное уважение. Он ненавидел Розье за то что тот сделал с Никой, за то что использовал её, за то что играл с ними обоими. Но он не мог не признать: Эван был на их стороне. С самого начала.
— Завтра, — сказал Сириус. — Через камин, ты проведёшь нас. И если твой дядя знает то что нам нужно, — он поднялся с кресла, — тогда мы закончим это. Раз и навсегда.
Ника стояла между ними, всё ещё сжимая палочку в руке, и думала о том что всё это — расследование, предательство, драка в Выручай-комнате, — всё это вело их к точке из которой не было возврата. Завтра они встретятся с Сайлосом Розье. И тогда они узнают всё.
— А теперь, — сказала она, убирая палочку, — мы расходимся. Эван, ты идёшь в свою гостиную. Мы с Блэком — в свою. Завтра встретимся здесь же и пойдём к твоему дяде. И если кто-то из вас ещё раз устроит драку, я лично наложу на вас Петрификус и оставлю здесь до утра. Ясно?
— Ясно, — хором ответили оба, и это прозвучало почти комично — двое парней, только что мутузивших друг друга, теперь стояли смирно как провинившиеся школьники перед строгим профессором.
Они вышли из Выручай-комнаты втроём. Дверь за ними исчезла, оставив только глухую стену. Эван, не говоря ни слова, повернулся и пошёл в сторону слизеринских подземелий. Его шаги стихли в темноте коридора.
Ника и Сириус остались вдвоём. Они молча двинулись в сторону гриффиндорской башни, и тишина между ними была тяжёлой, наполненной всем что случилось за этот вечер — дракой, признаниями, ожиданием завтрашнего дня. Ни один из них не знал что будет дальше. Но оба знали что завтра всё изменится. Коридоры Хогвартса в этот поздний час были пусты и тихи, лишь факелы на стенах мерцали, отбрасывая на каменные стены дрожащие тени, которые то удлинялись, то сжимались, будто жили собственной жизнью. Их шаги гулко отдавались от пола, но сейчас этот звук казался почти мирным — два размеренных ритма, которые то сливались в один, то расходились, когда кто-то из них чуть ускорял или замедлял шаг, но ни один не пытался уйти вперёд или отстать. После всего, что случилось в Выручай-комнате — после драки, после признаний Эвана, после того как её пальцы касались его лица, залечивая раны, — молчание между ними было странным: не неловким, а наполненным, как будто оба держали в голове одну и ту же мысль и не решались её озвучить.
Сириус сунул руку в карман и вытащил помятую пачку — тех самых сигарет с черникой, запах которых она узнала бы из тысячи и который теперь ассоциировался у неё только с ним. Он уже поднёс сигарету ко рту и потянулся за палочкой чтобы прикурить, как вдруг её рука метнулась вперёд и выхватила сигарету у него из пальцев — быстро, ловко, как будто она проделывала это сотни раз.
— Эй! — Он замер посреди коридора и уставился на неё с таким искренним возмущением что она едва не рассмеялась. — Это моя последняя!
— Вот и замечательно, — сказала она, засовывая сигарету обратно в пачку которую тоже выхватила. — Значит, у тебя будет повод остановиться.
— Уокер, отдай, это не смешно. Ты не можешь просто взять и конфисковать мои сигареты.
— Я только что это сделала. И поверь, это было очень легко.
Он открыл рот чтобы возразить, но осёкся, потому что она уже шла дальше, и ему ничего не оставалось кроме как догнать её и идти рядом, засунув руки в карманы — жест который был одновременно и уступкой и протестом, но она знала что он не злится по-настоящему.
— Ты невыносима, — сказал он, но в голосе не было яда, только усталая покорность человека который давно смирился с поражением.
— Ты повторяешься, придумай что-то новое, Блэк.
— Ладно. Ты тиран. Ты деспот. Ты украла мои сигареты, моё спокойствие и мой рассудок. Что-то ещё пропустил?
— Тиран тут явно не я, смотря с того что недавно произошло.
— О, спасибо. Приятно знать что ты такого высокого мнения обо мне.
— Я реалистка. Ты сам сказал — я тиран. Тиран должен быть реалистом.
Они завернули за угол и пошли по длинному коридору ведущему к гриффиндорской башне. Где-то вдалеке скрипнула дверь, и они оба на секунду замерли — всё-таки отбой был уже близко, и попадаться Филчу никому не хотелось, — но это оказался просто сквозняк, старый замок жил своей жизнью и дышал как огромный каменный зверь. Ника поправила пачку в кармане, и Сириус проводил этот жест взглядом с выражением человека, который только что лишился чего-то ценного.
— Знаешь, — сказал он задумчиво, — раньше у меня была простая жизнь. Я курил когда хотел, нарушал правила когда хотел, и никто не отбирал у меня сигареты посреди коридора. А потом появляешься ты..
— И испортила тебе жизнь, — подсказала она.
— Именно. Теперь я даже покурить не могу, когда очень в этом нуждаюсь.
— Это называется забота, если ты не знаешь что это.
— Забота — это когда ты спрашиваешь «как ты себя чувствуешь». А ты украла мою пачку.
— Это активная забота, более эффективная.
Он фыркнул, и она заметила как уголки его губ дрогнули — он пытался сохранить серьёзное лицо, но у него плохо получалось, и от этого ей становилось тепло где-то под рёбрами.
— Ты вообще в курсе сколько ты куришь? — спросила она, поворачиваясь к нему. — У тебя скоро будет перекур от перекура.
Он моргнул. Потом остановился, и вдруг расхохотался — и его смех разнёсся по пустому коридору так заразительно что она сама не удержалась и улыбнулась, хотя пыталась сохранять строгий вид.
— Перекур от перекура, — повторил он отсмеявшись. — Ты серьёзно?
— Абсолютно. Я весь день об этом думала.
— Весь день? Ты думала обо мне весь день?
Она чуть споткнулась на ровном месте, и он это заметил — конечно заметил, он всегда всё замечал когда дело касалось её, — и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, что-то что напомнило ей о том как он смотрел на неё утром, прежде чем поцеловать.
— Я думала о том как вывести тебя на чистую воду, — быстро сказала она, отводя взгляд. — Это разные вещи.
— Конечно, разные. — Он кивнул, но улыбка не исчезла с его лица. — Значит, ты украла мои сигареты, унизила мою привычку и теперь утверждаешь что не думаешь обо мне. Уокер, ты сама себе противоречишь.
— Я сложная личность.
— Не то слово.
Они дошли до портрета Полной Дамы, и Ника вдруг поняла что ей не хочется чтобы этот разговор заканчивался — потому что в нём было что-то правильное, что-то что возвращало их в ту привычную колею споров и подколов, но теперь эта колея была другой, она была согрета утренним поцелуем и тем, как он смотрел на неё когда она лечила его лицо, и тем, как его пальцы всё ещё помнили изгиб её талии.
— Твоя пачка у меня, — сказала она, останавливаясь у портрета. — Если захочешь курить — тебе придётся сначала поговорить со мной.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Считай это профилактикой. Каждая сигарета — один честный разговор.
— Я не подписывался на это.
— Никто не подписывается, это жизнь.
Полная Дама, разбуженная их голосами, что-то проворчала про «молодёжь которая шляется по ночам» и «в её времена такого не было». Сириус назвал пароль, портрет открылся, и они вошли в полутёмную гостиную где камин уже догорел и только угли ещё тлели, разбрасывая по стенам оранжевые искры.
У лестницы они остановились. Она повернулась к нему, и на секунду ей показалось что он хочет что-то сказать — что-то важное, что-то что висело в воздухе между ними с самого утра, — но он просто посмотрел на неё долгим взглядом, в котором смешалось всё: благодарность за то что она пошла за ним, восхищение тем как она разняла их с Эваном, и что-то ещё, более глубокое, чему он пока не находил слов.
— Спокойной ночи, Уокер, — только сказал он.
— Спокойной, Блэк.
Она пошла к лестнице, но на полпути обернулась.
— И прекрати курить. От тебя пахнет так, будто ты каждых пять минут съедешь котёл черники.
— Тебе не нравится?
— Я этого не говорила. — Она улыбнулась краешком губ. — Просто заметила.
Она скрылась на лестнице, а он остался стоять в пустой гостиной, глядя ей вслед. Где-то глубоко внутри он знал что завтра всё изменится — завтра они встретятся с Сайлосом Розье и узнают правду, которую так долго искали. Но сейчас, в этой тишине и её словами всё ещё звенящими в воздухе, он чувствовал только одно: как сильно он хочет чтобы она была рядом. Не завтра, не ради расследования. Просто — рядом.