19 часть
Солнце стояло уже высоко, заливая спальню таким ярким светом, что даже плотные шторы не спасали. Ника открыла глаза и первые несколько секунд просто смотрела в потолок, пытаясь понять, почему ей кажется, будто она спала целую вечность, а потом ещё немного. Воспоминания о вчерашнем бале нахлынули не сразу — сначала пришло ощущение усталости в ногах, потом смутное чувство, что вчера случилось что-то важное, а потом уже картинки: свечи под потолком, тёмно-синее платье, которое теперь висело на спинке стула, переливаясь в солнечных лучах, и его глаза — тёмные, близкие, смотрящие на неё так, будто она была единственным человеком в зале. Вспоминать его — была уже рутина каждого утра. Как досадно.
Она тряхнула головой и села на кровати. Часы показывали начало первого — она проспала не только завтрак, но и половину воскресного утра, что, впрочем, было неудивительно, учитывая, во сколько они вернулись. На соседней кровати зашевелилась Марлин — она лежала, зарывшись лицом в подушку, и издавала звуки, похожие на протест против самого существования утра.
— Который час? — пробормотала она, не поднимая головы.
— Обед.
— Уже?!
— Почти.
Марлин резко села, и её волосы, вчера уложенные в аккуратные локоны, теперь торчали во все стороны, как будто она провела ночь в эпицентре урагана. Она посмотрела на Нику мутным взглядом, потом на своё платье, которое валялось на полу, потом снова на Нику.
— Я ничего не помню после третьего канапе.
— Ты танцевала с выпускником из Отдела магических игр и спорта.
— Точно! — Её лицо просветлело. — Он обещал билеты на Кубок мира. Или мне это приснилось?
— Не приснилось. Он действительно обещал.
— Тогда это был лучший бал в моей жизни.
Лили в спальне уже не было — её кровать была аккуратно заправлена, а на тумбочке лежала записка: «Ушла в библиотеку. Не отвлекайте, если не хотите умереть. P.S. Ника, ты вчера была великолепна». Ника прочитала записку дважды, улыбнулась краешком губ и отложила в сторону.
Они с Марлин одевались долго — не потому что спешили, а потому что воскресенье не предполагало спешки. Когда они наконец спустились в Большой зал, обед уже был в разгаре. Воздух пах свежим хлебом, овощным супом и чем-то пряным — кажется, сегодня подавали запечённую курицу с розмарином. Студенты сидели за столами, разбившись на группки, и гул голосов перекатывался под сводами, как прибой.
В центре всеобщего внимания, разумеется, был вчерашний бал. Обрывки разговоров долетали до Ники со всех сторон: «...а ты видела, какое платье было у Агнес Браун?», «...Слизнорт танцевал с мадам Пинс, я сам видел!», «...а Блэк с Макдональд, представляешь?». Последнее Ника предпочла не дослушивать — она ускорила шаг и направилась к столу, где уже сидели Римус и Питер.
Но по дороге её перехватил Эван. Он возник откуда-то сбоку, как всегда — безупречный, с аккуратно зачёсанными волосами и в свежей мантии, будто и не было вчерашнего бала, будто он не ложился спать в три часа ночи.
— Доброе утро, — сказал он. — Или уже день.
— День, — подтвердила она, останавливаясь.
— Ты хорошо спала?
— Как убитая. А ты?
— Тоже. — Он чуть улыбнулся. — Вчера было... интересно. Я рад, что мы пошли вместе.
— Я тоже, — ответила она ровно, без лишних эмоций, но и без холодности.
Пара фраз — и он уже отходил к своему столу, а она шла дальше. И весь этот короткий обмен был похож на танец, где каждый знает свои шаги, но никто не знает, что у партнёра на уме.
Римус и Питер сидели за гриффиндорским столом. Римус — без книги, что само по себе было событием, достойным отдельного упоминания, — помешивал ложкой в тарелке с супом и что-то рассказывал Питеру, который слушал, кивая, и одновременно пытался намазать масло на хлеб, но у него получалось плохо, потому что он явно не выспался.
Марлин плюхнулась на скамью рядом с Питером и тут же потянулась за кувшином с тыквенным соком. Ника села напротив Римуса и принялась накладывать себе суп. Несколько минут они ели молча — точнее, ели Ника и Марлин, а Римус, казалось, уже закончил, но не уходил, что было на него непохоже. Обычно он проводил в Большом зале ровно столько времени, сколько требовалось, чтобы поесть, и потом исчезал в библиотеку или куда-то ещё, где его ждали книги. Но сегодня он сидел, откинувшись на спинку скамьи, и смотрел на них с лёгким, почти незаметным интересом.
— Ты сегодня без книги, — заметила Ника.
— Решил дать глазам отдохнуть. И ушам поработать.
— В смысле?
— В прямом. — Он чуть улыбнулся. — Здесь столько всего говорят. Если слушать внимательно, можно узнать много интересного. Например, что Маркус Флинт вчера пытался украсть канапе, а Агнес Браун чуть не упала во время танца, но её спас Мартин Марс. И что Слизнорт пригласил на бал какого-то важного человека из Министерства, но никто не знает, зачем.
— Ты слышал всё это, пока сидел здесь? — удивилась Марлин.
— Я сидел здесь пятнадцать минут. За это время можно услышать многое, если не отвлекаться на книгу.
— Жаль, что мы не сидели с тобой вчера, — сказала Ника, помешивая суп. — Ты бы, наверное, запомнил всё, что происходило в зале.
— Я и так запомнил, — ответил Римус. — Например, то, как ты танцевала с Блэком.
Её ложка замерла на полпути ко рту. Марлин, которая как раз отпивала сок, поперхнулась.
— Ты видел это? — спросила Ника, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.
— Я видел всё, — сказал Римус с тем самым выражением, которое всегда означало, что он знает больше, чем говорит. — Вы танцевали, когда Слизнорт уже объявил смену пар. Это было... заметно.
— Ничего такого не было, — быстро сказала Ника. — Мы просто танцевали. Как все.
— Как все — нет. Как вы — да.
Марлин переводила взгляд с одного на другого с открытым ртом, явно наслаждаясь ситуацией. Питер, который до этого молча боролся со своим хлебом, вдруг подал голос:
— А где вообще Сириус? Я его с утра не видел. И Джеймса тоже.
— Джеймс пошёл на квиддичное поле, — сказал Римус. — Ему, видите ли, приспичило потренироваться после бала. Что-то про новую тактику, которую он придумал в три часа ночи. Сириуса я не видел.
— Совсем? — спросила Ника, и её голос прозвучал чуть быстрее, чем она хотела.
Римус посмотрел на неё — внимательно, без осуждения, но с тем самым прямолинейным спокойствием, которое всегда обезоруживало.
— Совсем, — подтвердил он. — Когда я проснулся, его кровать была пуста. И за завтраком его не было. Может, он решил проветриться после вчерашнего. Или избегает кого-то.
— Кого ему избегать? — спросила Марлин, не уловившая подтекста.
— Не знаю, — ответил Римус, но смотрел он при этом на Нику. — Может, никого. А может, наоборот.
Ника ничего не сказала. Она вернулась к своему супу, но аппетит почему-то пропал. В голове крутились обрывки вчерашнего: его руки на её талии, его дыхание у виска, его слова — «возможно, а ты?». И то, как она ответила — уклончиво, трусливо, спрятавшись за фразу про шампанское.
Где он сейчас? Почему его нет? И почему её это вообще волнует?
Она не знала ответов. Но Римус, кажется, знал — или, по крайней мере, догадывался. Он всегда догадывался. Просто не говорил вслух.
***
Совятня встретила Нику привычным шумом крыльев и мягким уханьем — днём здесь было почти пусто, только несколько школьных сов дремали на балках, нахохлившись и закрыв глаза. Высокие арочные окна без стёкол пропускали прохладный ветер, и он гулял по помещению, шевелил перья на полу и приносил запах сырой земли — видимо, внизу, у замка, снова шёл дождь, хотя отсюда, с высоты, небо казалось просто серым и задумчивым.
Она редко писала родителям. Не потому что не любила их — любила, конечно, — а потому что в их семье не было принято обмениваться длинными письмами каждую неделю. Короткие записки по праздникам, пара строк о том, что всё в порядке, иногда — вопрос о здоровье. Но сегодня, проснувшись после бала с тем странным, тревожным ощущением, которое не проходило уже несколько недель, она решила, что должна написать. Просто чтобы напомнить им — и себе, — что она ещё существует в их мире, что она думает о них, что она не забыла.
Письмо вышло коротким и сдержанным: несколько фраз о том, что экзамены приближаются, что она готовится, что всё в порядке, что надеется увидеть их летом. Она не упомянула ни бал, ни расследование, ни Эвана, ни Сириуса, ни тот факт, что до предполагаемой свадьбы оставался месяц, и это слово — «свадьба» — теперь висело над ней как дамоклов меч, от которого она старалась отвлечься всеми возможными способами. Она просто сложила пергамент, перевязала его бечёвкой и протянула ближайшей сове — серой неясыти с большими янтарными глазами, которая посмотрела на неё с таким выражением, будто знала, что в этом письме написано не всё.
— Лети, — тихо сказала Ника, и сова, ухнув, сорвалась с места и вылетела в окно, растворившись в сером небе.
И в этот момент она почувствовала запах. Черничный дым — сладковатый, густой, ни с чем не сравнимый, — потянулся откуда-то справа, и она замерла, ещё не оборачиваясь, но уже зная, кого увидит. Она обернулась.
Сириус стоял в нескольких шагах, опираясь плечом на каменную колонну. В одной руке он держал дымящуюся сигарету, в другой — смятый пергамент, который явно только что читал. Его лицо было спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась та самая напряжённость, которую она научилась распознавать за последние месяцы, — как будто он только что думал о чём-то тяжёлом и ещё не успел переключиться.
— Блэк, — сказала она, и голос дрогнул — не от страха, а от неожиданности, — ты как всегда появляешься из ниоткуда.
— Я здесь уже давно, — ответил он, не меняя позы. — Ты просто была занята своей совой и не заметила.
— И ты не решился меня окликнуть?
— Я не хотел мешать. Ты выглядела так, будто отправляла что-то важное.
— Это было письмо родителям. Ничего особенного.
— Давно им не писала?
— Давно. — Она пожала плечами. — Решила, что пора.
Он кивнул и затянулся, выпуская дым в сторону окна. Ветер подхватил его и унёс. Ника стояла, не зная, что сказать дальше. Между ними повисла та самая неловкость, которой не было раньше — до бала, до их разговоров на астрономической башне, до того, как они оказались по разные стороны этого странного, неопределённого пространства, где каждое слово могло означать больше, чем должно.
— Ты получил письмо, — сказала она, кивая на смятый пергамент в его руке.
— От родителей, — подтвердил он. Голос прозвучал ровно, но она уловила в нём что-то горькое. — Очередное напоминание. До свадьбы месяц. Они хотят, чтобы я подтвердил дату.
— Месяц, — повторила она. Слово упало между ними, как камень. — Значит, они уже всё спланировали.
— Они всегда всё планируют. Это единственное, что они умеют.
— Кроме убийств, — сказала она, и её голос прозвучал резче, чем она хотела. — И тёмной магии.
Он посмотрел на неё — долгим, изучающим взглядом. Потом хмыкнул — без веселья.
— Ты не стесняешься в выражениях, Уокер.
— А ты ожидал, что я буду милой? После всего, что мы знаем?
— Нет. — Он покачал головой. — Я никогда не ожидаю, что ты будешь милой. Это одна из причин, почему я... — Он осёкся. — Неважно.
Она не стала переспрашивать. Она видела, что он сам жалеет о том, что чуть не сказал, и решила не давить. Вместо этого она шагнула ближе и прислонилась спиной к соседней колонне, так что теперь они стояли почти рядом — он с одной стороны, она с другой, — и оба смотрели в серое небо за окном.
Они молчали. Это было то самое молчание, которое возникает, когда оба хотят сказать слишком многое, но не знают, с чего начать. Вчерашний бал стоял между ними, как непроговорённое обещание: его руки на её талии, его дыхание у её виска, его слова — «Мне хватило тебя». Она не хотела вспоминать об этом. Он, кажется, тоже. Они оба делали вид, что ничего не случилось, — и это было самым удобным способом сохранить то хрупкое равновесие, которое ещё оставалось между ними.
— Я хотела поговорить с тобой, — сказала она наконец.
— О чём?
— Об Эване.
Он повернулся к ней.
— Что с ним?
— Вчера, после бала... он подошёл ко мне в коридоре. Мы говорили, и он сказал кое-что странное. Он упомянул наше расследование. Прямо. Сказал: «О том, которое вы ведёте с Блэком». Он не должен знать об этом. Мы никому не говорили.
— Значит, он знает, — медленно произнёс Сириус.
— Знает. И я думаю... нет, я уверена, что он знал с самого начала. Все эти совпадения: книга в Запретной секции, газетная статья, записка, его постоянное присутствие рядом. Он не просто друг. Он — часть этого.
Сириус отвернулся от окна и теперь смотрел прямо на неё. Его лицо стало жёстче — то самое выражение, которое появлялось у него всякий раз, когда речь заходила об Эване Розье.
— Я знал, — сказал он. — Я знал, что он не просто так вокруг тебя трётся.
— Ты не знал. Ты просто ревновал.
— Я не ревновал!
— Ревновал. Но сейчас не об этом.
— Я не... — он осёкся и глубоко вздохнул. — Ладно. Допустим. Что ты предлагаешь?
Ника отлепилась от колонны и начала медленно ходить взад-вперёд по совятне, обдумывая слова.
— Нам нужно понять, кто он на самом деле и на кого работает. Он явно действует не сам по себе. Кто-то стоит за ним. Кто-то, кто знает правду о Блэках и о том, что случилось с его родителями.
— Его дядя, — сказал Сириус. — Сайлос Розье. Ты сама говорила, что Эван упоминал его. Он говорил, что дядя учил его связям, политике, влиянию.
— Да. — Она остановилась. — И Харпер сказал, что у него был источник. Кто-то, кто дал ему информацию о смерти родителей Эвана. «Ему и так досталось» — помнишь эти слова?
— Думаешь, это Сайлос?
— Я не уверена. Но это было бы логично. Сайлос Розье — брат убитого. Он хочет мести. Он годами собирал доказательства. И он использует Эвана, чтобы подталкивать нас в нужном направлении. Потому что сам не может действовать открыто.
Сириус задумался. Он погасил сигарету о каменный подоконник и сунул окурок в карман.
— Тогда нам нужно найти способ поговорить с Эваном напрямую. Или с Сайлосом.
— Эван не признается, — возразила Ника. — Он уклончив. Он говорит загадками. Если мы спросим прямо, он просто начнет всё отрицать или уйдёт от ответа.
— Тогда что?
Она помолчала.
— Мы можем сделать вид, что не подозреваем его, и продолжать наблюдать. Рано или поздно он выдаст себя. Или его дядя выйдет на связь.
— Это рискованно.
— У нас нет выбора.
Он смотрел на неё, и что-то в его взгляде изменилось — стало мягче, но в то же время решительнее.
— Хорошо, — сказал он. — Наблюдаем. Но будь осторожна. Если он поймёт, что ты его подозреваешь...
— Я знаю, я буду осторожна.
Она направилась к выходу, но у самой двери остановилась и обернулась. Он всё ещё стоял у окна, глядя ей вслед. Она хотела что-то сказать, но подумала лучше молчать, не нарушая ту грань, которая есть.
Она вышла. В коридоре было пусто, и её шаги гулко отдавались от каменных стен. Она думала о том чего не сказала. И о том, что где-то в глубине души ей хотелось, чтобы он упомянул вчерашнее, чтобы он сказал, что всё, что произошло на балу, — это не случайность, не ошибка, не шампанское. Но он промолчал. И она промолчала. И это молчание теперь было их общим выбором, который никто из них не решался нарушить.
***
Май опустился на Хогвартс тёплыми ветрами и запахом цветущих деревьев, но никто этого не замечал — потому что до ЖАБА оставалось чуть меньше месяца, и замок превратился в один гигантский улей, где каждая пчела жужжала над своим учебником. В гостиных, в библиотеке, в пустых классах, даже на подоконниках — везде сидели семикурсники с остекленевшими от недосыпа глазами и шевелили губами, повторяя формулы трансфигурации или последовательность ингредиентов для Умиротворяющего бальзама. Профессора задавали столько, что даже у Римуса, который никогда не жаловался, под глазами залегли тени, а Марлин трижды засыпала на истории магии, и Биннс, разумеется, ни разу этого не заметил.
Ника загрузила себя зубрёжкой с утра до ночи — не потому что боялась экзаменов, хотя и их тоже, а потому что тишина и пустота, которые наступали, когда она переставала учиться, были невыносимы. В эти моменты в голову лезли мысли, которые она упорно гнала прочь: о том, что она не знает, кем хочет быть, что Целительство казалось ей благородным, а Аврорат — захватывающим, но выбор так и не был сделан, да и какой смысл выбирать, если за неё уже всё решили? Будущая миссис Блэк — вот её профессия, её судьба, её клеймо, и от этого было тошно, потому что она никогда не хотела быть просто чьей-то женой, тем более женой человека, который бесил её каждую минуту и одновременно заставлял сердце биться быстрее одним только взглядом. Она призналась себе в этом после бала — не вслух, конечно, а глубоко внутри, куда боялась заглядывать, — и теперь это знание сидело в ней занозой. Она искала его в каждом уголке: в гостиной, где он сидел у камина с Джеймсом, в коридоре, где он шёл, засунув руки в карманы и глядя куда-то в сторону, в Большом зале, где он пил чай и делал вид, что слушает Римуса. Она искала его, но когда находила — отводила взгляд и проходила мимо, потому что не могла позволить себе эту слабость, потому что между ними было столько всего — расследование, обет, его родители-убийцы, их общая тайна, — что места для нормальных человеческих чувств просто не оставалось.
Сириус всё видел. Он видел, как она отворачивается, как находит предлог выйти из гостиной, когда он садится слишком близко, как отвечает коротко и по делу, когда они изредка пересекались, чтобы обменяться парой фраз об Эване. «Ты ничего за ним не замечала?» — «Нет. А ты?» — «Тоже нет». И всё. Она тут же уходила, сославшись на учебники или на Марлин, которая её ждёт, и он оставался один, чувствуя себя идиотом — тем самым ненавистным и раздражающим Блэком, за которого её выдают насильно, тем, кто всё портит одним своим присутствием, тем, кто влюбился, как последний дурак, и теперь не знал, куда себя деть. Он старался засунуть свои чувства поглубже, проклинал себя за слабость и всё реже подходил к ней, решив, что раз она его избегает, значит, так тому и быть. Он ей не нужен, и точка.
Джеймс, наблюдавший за всем этим из первого ряда, однажды вечером не выдержал. Они сидели в гостиной — он, Сириус и Римус, — и когда Ника в очередной раз прошла мимо, даже не взглянув в их сторону, Джеймс проводил её взглядом и повернулся к Сириусу.
— Ты идиот, — сказал он без предисловий.
— Я знаю.
— Нет, ты не знаешь. Ты полный, абсолютный, непроходимый идиот. Я шесть лет бегал за Лили. Шесть лет! Я дарил ей цветы, я писал ей записки, я приглашал её на каждый бал, и она мне отказывала снова и снова, но я хотя бы пытался. А ты? Ты сидишь и смотришь, как она уходит. Даже хуже — ты ей ничего не говоришь.
— Она меня избегает.
— Она тебя избегает, потому что ты ей небезразличен, придурок. Если бы ей было всё равно, она бы спокойно сидела рядом и не замечала тебя. А она не может находиться с тобой в одной комнате и не думать о тебе, и это её бесит.
Римус, который сидел с книгой на коленях, поднял голову.
— Вообще-то Джеймс прав, — сказал он спокойно. — Это довольно очевидно. Вы оба ведёте себя как люди, которые боятся. Она — того, что ты разобьёшь ей сердце. Ты — того, что она тебя оттолкнёт. Но если никто из вас ничего не сделает, так и будете ходить кругами, пока не выпуститесь.
— Я не хочу делать ей хуже, — тихо сказал Сириус. — Она и так через многое прошла. Из-за меня. Из-за моей семьи. Если я сейчас полезу к ней со своими... чувствами, это будет последней каплей.
Джеймс и Римус переглянулись, и по их лицам было видно, что они считают это полной чушью, но спорить дальше не стали. Сириус уткнулся в свою чашку с чаем, а Ника в это время сидела в спальне, делая вид, что читает учебник по чарам, и думала о том, почему он не подходит, почему он не говорит с ней, почему он смотрит на неё так, будто хочет что-то сказать, но молчит. И от этого молчания ей становилось только хуже.
Мэри Макдональд, как назло, тоже не упрощала жизнь. После бала она, кажется, окончательно убедила себя, что Сириус — её цель, и, хотя он мягко осадил её ещё на прошлой неделе, прямо сказав: «Макдональд, ты хорошая девушка, но я не заинтересован», — она не сдавалась. Она продолжала садиться рядом с ним на уроках, когда это было возможно, продолжала задавать ему ничего не значащие вопросы и смеяться над его шутками громче, чем они того заслуживали. Сириус больше не реагировал — он просто переставал её замечать, и от этого она злилась ещё больше. Свою злость она, разумеется, направляла на Нику: то отпустит комментарий про то, как кто-то «Ходит вечно с недовольным лицом и портит окружающим мир», глядя при этом прямо на неё, то спросит в присутствии других, правда ли, что Ника до сих пор не знает, кем хочет быть, и добавит, что «некоторые просто плывут по течению, потому что им всё равно». Ника держалась — она была умнее и не собиралась опускаться до уровня Мэри, — но однажды вечером, сидя с Марлин и Лили, всё же не выдержала.
— Я её когда-нибудь придушу, — сказала она, захлопывая учебник. — Клянусь, я её придушу. Она смотрит на меня так, будто я украла её игрушку. А я ничего не крала.
— Ты украла Блэка, — заметила Марлин, не отрываясь от карамельки.
— Я не крала Блэка! Он не мой!
— Он не твой, но ты его украла. Парадокс. — Марлин пожала плечами. — Мэри это бесит. Меня, если честно, это тоже бесит, но по-доброму. Вы оба ходите кругами, а нам, простым смертным, остаётся только наблюдать и делать ставки.
— Надеюсь, ты поставила на то, что они поженятся, — вставила Лили, даже не поднимая головы от эссе.
— Поставила на то, что они сначала поженятся, а потом разведутся, чтобы снова пожениться, но уже по любви, — уточнила Марлин. — Там сложная схема.
Ника застонала и уткнулась лицом в учебник, а Лили погладила её по голове и сказала, что всё наладится. Ника не знала, наладится ли. Она знала только, что до выпуска оставалось меньше месяца, и каждый день она просыпалась с одним и тем же вопросом: что будет дальше? И каждый вечер засыпала без ответа.
***
Вечер опустился на гриффиндорскую башню мягко, как всегда в мае, когда солнце садилось поздно и неохотно, оставляя после себя долгие сиреневые сумерки за окнами. В гостиной было немноголюдно, но уютно: камин уже не топили, потому что весна согревала замок сама, однако несколько кресел всё равно были сдвинуты поближе к очагу по привычке, и в них расположилась их компания — вернее, часть её. Марлин сидела, поджав ноги, в своём любимом кресле с потёртыми подлокотниками и в сотый раз перечитывала один и тот же абзац из учебника по зельям, бормоча себе под нос что-то про «лунный камень нужно измельчать против часовой, а не по часовой, какая вообще разница». Лили устроилась на диване с эссе по чарам и время от времени поднимала голову, чтобы вставить замечание в разговор — она единственная умудрялась одновременно писать, слушать и участвовать, и это было почти магией. Римус сидел в кресле у окна, но сегодня без книги — просто смотрел на огонь, иногда переводя взгляд на друзей, и в его глазах было то самое спокойное, всё понимающее выражение, которое всегда заставляло Нику думать, что он знает о них всех больше, чем они сами. Питер сидел на пуфике и раскладывал карточки от шоколадных лягушек, сортируя их по какому-то одному ему ведомому принципу.
Ника сидела на диване, но не читала и не писала — просто сидела, откинув голову на спинку и вытянув ноги. Ей было хорошо, и это было странное, почти забытое чувство. Последние недели она провела в каком-то затворничестве, прячась то в спальне, то в библиотеке, то в совятне, убеждая себя, что это ради учёбы, ради подготовки к ЖАБА, ради того, чтобы не видеть его, не думать о нём, не чувствовать того, что она чувствовала. Но в какой-то момент — кажется, это случилось позавчера, когда она в четвёртый раз за день засела за учебник по трансфигурации и поняла, что читает одну и ту же строчку уже пятнадцать минут, — она вдруг сказала себе: «Хватит. Я не Лили. Я не могу сидеть с книгой по десять часов, мне нужен воздух, мне нужны люди, мне нужна жизнь». И она перестала прятаться. Просто взяла и перестала, потому что устала быть серьёзной, устала бояться, устала избегать его так, будто он мог её ранить одним своим присутствием. Плевать. Надоело.
Она даже с Эваном вчера гуляла у озера — он, как всегда, появился рядом, когда она вышла проветриться, и они прошлись вдоль кромки воды, разговаривая о пустяках. Он рассказывал про своего дядю, который опять писал ему про «семейные обязательства» и про то, как важно «быть на правильной стороне», и Ника слушала его, кивала, но про себя думала: «Он снова это делает. Снова эти неоднозначные фразы, снова эти намёки, будто он знает что-то, чего не говорит. Он наставляет меня, подталкивает куда-то, но я пока не понимаю куда». Она не боялась его — скорее, это было похоже на игру в шахматы, где каждый ход был продуман, но никто не объявлял мат. И эта игра, как ни странно, её больше не напрягала. Она просто наблюдала и делала заметки в уме, решив, что рано или поздно правда выплывет наружу.
— Ты сегодня какая-то слишком довольная, — заметила Марлин, отрываясь от учебника и глядя на Нику с подозрением. — Ты что, выспалась?
— Просто хорошее настроение, — ответила Ника, пожимая плечами. — Бывает такое, знаешь.
— У тебя не бывает. У тебя бывает «я терплю», «я злюсь» и «я сделаю вид, что мне всё равно». А «хорошее настроение» — это что-то новенькое.
— Может, я изменилась.
— Может, ты съела что-то не то за завтраком, — предположила Марлин и вернулась к своему абзацу.
Лили улыбнулась, не поднимая головы от эссе, а Римус тихо хмыкнул. Ника в ответ на это показала Марлин язык и снова откинулась на спинку дивана, чувствуя, как напряжение последних недель понемногу отпускает её. Она слышала, как за окном перекликаются птицы, как потрескивает огонь в камине, как Питер бормочет: «Мерлин, опять Мерлин, почему мне всё время попадается Мерлин», — и ей было спокойно. По-настоящему спокойно.
В этот момент портрет Полной Дамы открылся, и в гостиную вошли Джеймс и Сириус. Они только что вернулись откуда-то — кажется, с квиддичного поля, потому что Джеймс всё ещё размахивал руками и что-то громко доказывал про новую тактику с двойным финтом, а Сириус слушал его вполуха, засунув руки в карманы, и на его лице было то самое выражение ленивого внимания, которое появлялось всегда, когда Джеймс слишком увлекался.
Ника увидела его и не отвела взгляд. Она просто продолжила сидеть, чувствуя, как сердце стукнуло чуть быстрее, но не сделала ничего — не встала, не ушла, не спряталась за книгой. Плевать. Надоело. Она осталась на месте.
Сириус заметил это. Он бросил на неё короткий взгляд — сначала удивлённый, потом изучающий, — и что-то в его лице изменилось. Он не улыбнулся, но напряжение, которое всегда появлялось между ними в последние дни, как будто немного ослабло. Джеймс тем временем плюхнулся в кресло рядом с Лили и тут же начал рассказывать ей про свою тактику, а она слушала, кивая, и одновременно дописывала последние строчки эссе. Сириус сел в кресло напротив Ники — не слишком близко, но и не на другом конце комнаты, — и вытянул ноги.
— О чём говорите? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.
— О том, что Ника сегодня странная, — ответила Марлин, не поднимая головы. — У неё хорошее настроение. Это подозрительно.
— Хорошее настроение — это не подозрительно, — возразила Ника. — Это нормально. Подозрительно — это когда ты молчишь, а ты молчишь только когда ешь, так что...
— Я не молчу! Я просто жую!
— Ты вечно жуёшь. Это не считается.
Сириус усмехнулся. Ника перехватила его взгляд — он смотрел на неё с тем же самым выражением, что и тогда, на балу, когда они танцевали и он сказал, что ему плевать на правила. В его глазах было что-то тёплое, что-то такое, от чего у неё внутри всё переворачивалось, но она не отвернулась. Она выдержала этот взгляд и даже чуть улыбнулась — просто так, потому что могла, потому что устала притворяться, что ей всё равно.
— Что у тебя с лицом? — спросил Сириус, и в его голосе проскользнула знакомая насмешка, но какая-то другая — не едкая, а скорее игривая.
— А что у меня с лицом?
— Ты улыбаешься. Мне это не нравится.
— Почему?
— Потому что когда ты улыбаешься, я не могу понять, ты радуешься или планируешь что-то ужасное.
— Может, и то и другое, — сказала она, и в её глазах мелькнул вызов. — Тебе придётся гадать.
Джеймс, который до этого что-то объяснял Лили про квиддич, вдруг замолчал и перевёл взгляд с Ники на Сириуса и обратно. Потом посмотрел на Римуса — тот чуть заметно пожал плечами, мол, я здесь ни при чём, — и снова повернулся к Лили.
— По-моему, мир сошёл с ума, — тихо сказал он ей.
— По-моему, он сошёл с ума уже давно, — ответила Лили. — Но сейчас это выглядит как прогресс.
Сириус всё ещё смотрел на Нику. Он заметил, как она улыбнулась — не вежливо, не натянуто, а по-настоящему, с ямочками на щеках, которые появлялись только когда она забывала о своей обычной сдержанности, — и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не выдать себя. Его пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, сжались так, что побелели костяшки, но он не двинулся с места. Он представил — на одно короткое, как вспышка, мгновение, — как встаёт, хватает её за руку и выводит из гостиной, куда-нибудь, где никого нет, где он мог бы сказать ей всё, что накопилось за эти недели, но вместо этого он просто выдохнул и заставил себя остаться в кресле. Не сейчас. Не здесь.
— Ладно, — сказал он вслух. — Я готов гадать. Но если ты планируешь что-то ужасное, предупреди, чтобы я успел сбежать.
— Ты никогда не сбегаешь, Блэк, — ответила она. — Ты всегда лезешь в самое пекло. Это твоя проблема.
— Это не проблема. Это стиль жизни.
— Это диагноз.
— Надеюсь, неизлечимый.
Марлин, которая всё это время делала вид, что читает учебник, вдруг подняла голову и посмотрела на них обоих.
— Вы закончили? — спросила она. — Потому что я пытаюсь учиться, а вы тут... ну, вы делаете это.
— Делаем что? — хором спросили Ника и Сириус.
— Вот это вот. — Марлин покрутила рукой в воздухе. — То, что вы делаете. Уже несколько месяцев.
— Мы ничего не делаем, — сказала Ника.
— Конечно, — согласилась Марлин. — И я не ем сладкое после десяти. Ага.
Лили тихо рассмеялась, и даже Римус позволил себе короткую улыбку. Атмосфера в гостиной стала какой-то необычайно лёгкой, почти как в старые времена, когда они все вместе сидели здесь беззаботными вечерами и единственной проблемой было то, что Джеймс опять проиграл в шахматы или что Марлин съела последнее печенье. Ника вдруг поймала себя на мысли, что ей этого не хватало — вот этого простого, ничем не обременённого общения, когда можно сидеть и болтать глупости, и никто не думает о расследовании, о свадьбе, о тёмных колах и убийствах.
Она посмотрела на Сириуса. Он всё ещё сидел в своём кресле, но теперь его поза была более расслабленной, и он больше не сжимал подлокотники с такой силой. Их взгляды встретились, он ухмыльнулся.
Она ответила ему тем же — и снова повернулась к Марлин, которая уже начала рассказывать про то, что Слизнорт опять кого-то пригласил на чай и что она подозревает, что у него есть тайный запас лимонного печенья, которое он никому не показывает.
Вечер тянулся долго и приятно, как тёплый мёд, и когда Ника наконец поднялась, чтобы идти спать, она вдруг поняла, что впервые за много дней ей не хочется убегать. Ей хочется остаться. И от этого было страшно и хорошо одновременно.
***
Воскресный день у озера выдался на удивление тихим и солнечным — небо раскинулось над Хогвартсом огромным голубым куполом без единого облака, и вода в Чёрном озере лежала гладкая, как тёмное стекло, лишь изредка подёргиваясь рябью от ветра. На берегу тут и там сидели студенты — кто-то расстелил пледы и читал, кто-то болтал ногами в воде, кто-то просто гулял вдоль кромки, пользуясь редкой возможностью отвлечься от бесконечной подготовки к ЖАБА. Озеро было огромным, и в его глубине угадывалось какое-то завораживающее, почти магическое спокойствие — глядя на него, хотелось молчать, но Марлин, разумеется, молчать не умела.
— Я вам точно говорю, — говорила она, шагая босиком по траве и держа туфли в одной руке, — если я ещё раз увижу слово «лунный камень», меня стошнит прямо на учебник. И это будет не мой позор, а Слизнорта. Он первый начал.
— Ты говорила это про валериану в прошлом месяце, — заметила Лили, которая шла рядом, закатав рукава лёгкой мантии.
— Валериана хотя бы пахнет приятно. А лунный камень — это просто пыль. Он везде! Он у меня в волосах, в сумке, я вчера нашла его в кармане пижамы. Как он туда попал?!
— Может, это судьба, — предположила Ника. — Может, тебе суждено стать величайшим зельеваром современности, и лунный камень — это твой знак.
— Если судьба выглядит как лунный камень в пижаме, я хочу отказаться от судьбы.
Ника засмеялась — легко, свободно, запрокинув голову к небу, и в этот момент к ним подошли мародёры. Джеймс, разумеется, не мог пройти мимо Лили, не остановившись, — он подхватил её под руку и отвёл чуть в сторону, к старому дереву, где они заговорили о чём-то своём, тихом, что было написано на их лицах. Римус пристроился рядом с Марлин, и та тут же начала жаловаться ему на лунный камень, а он слушал с вежливым вниманием, иногда вставляя короткие замечания, от которых она смеялась. Питер мялся в сторонке, не зная, куда себя деть, и в итоге просто сел на траву, разглядывая камешки у воды.
Сириус остановился рядом с Никой — не слишком близко, но достаточно, чтобы она почувствовала его присутствие раньше, чем он заговорил.
— Ты сегодня опять в хорошем настроении, — заметил он, глядя на озеро. — Это начинает пугать.
— Ты говорил это позавчера.
— Потому что это до сих пор актуально. Хорошее настроение Уокер — редкое явление. Как солнечное затмение. Или как Джеймс, который молчит.
— Джеймс сейчас не молчит.
— Значит, редкое явление только одно.
Она повернулась к нему и скрестила руки на груди, чуть улыбнувшись уголками губ:
— Ты хочешь сказать, что я обычно хожу мрачная?
— Я хочу сказать, что ты обычно ходишь с таким лицом, будто планируешь чью-то смерть. А сегодня ты просто... — он сделал паузу, подбирая слово, — ...улыбаешься.
— И что, тебе не нравится?
— Я этого не говорил.
— Тогда в чём проблема?
— Проблема в том, — сказал он, и в его голосе проскользнула та самая тёплая хрипотца, — что когда ты улыбаешься, я забываю, о чём мы спорили.
Она не нашлась что ответить — просто стояла и смотрела на него, чувствуя, как тёплый ветер с озера путается в волосах, и ей вдруг показалось, что весь мир сузился до этого берега, до этого солнечного света, до его тёмных глаз, которые сейчас смотрели на неё совсем не так, как раньше.
И в этот момент всё изменилось.
Компания девушек — три или четыре пуффендуйки, которых Ника видела раньше, но не знала по именам, — проходила мимо по дорожке вдоль берега. Среди них была Мэри Макдональд, которая, заметив Сириуса и Нику, стоящих рядом, резко изменила направление. Её глаза сузились, и на лице появилось то самое выражение — смесь ревности и злости, — которое Ника научилась распознавать ещё в «Трёх мётлах».
— Блэк! — окликнула она, подходя слишком быстро, слишком уверенно. — Я тебя везде ищу! Ты обещал мне помочь с зельями, забыл?
Она схватила его за локоть, демонстративно, по-свойски, и одновременно с этим — то ли намеренно, то ли сделав вид, что не заметила, — резко подалась вперёд, задев Нику плечом. Толчок был не сильным, но край берега был скользким от мокрой травы, и Ника, не ожидавшая удара, потеряла равновесие. Она попыталась ухватиться за воздух, но пальцы сомкнулись на пустоте, и через мгновение она уже летела вниз, в тёмную, ледяную воду Чёрного озера.
Всплеск. Холод обжёг тело мгновенно — вода была гораздо холоднее, чем казалась с берега, и Ника ушла под неё с головой, не успев даже вскрикнуть. Она попыталась вынырнуть, но намокшая одежда тянула вниз, а руки и ноги вдруг стали чужими, неуправляемыми, и вместо того чтобы грести, она просто забилась в воде, хватая ртом ледяную жижу. Она не умела плавать — никогда не училась, — и теперь это простое, постыдное обстоятельство вдруг стало вопросом жизни и смерти. Вода сомкнулась над её головой, и мир превратился в глухой, тёмный, беззвучный ужас.
На берегу закричали.
— Ника! — голос Лили, полный паники.
— Она не выплывает! — это Марлин. — Она не... Мерлин, она не умеет плавать!
Сириус не слышал этих криков — или слышал, но они доносились до него откуда-то издалека, как сквозь вату. Он сбросил мантию на ходу, даже не заметив этого, и прыгнул в озеро — сильно, резко, не раздумывая ни секунды. Ледяная вода обожгла его, но он не почувствовал холода. Он нырнул, открыл глаза под водой, и в мутной зеленоватой темноте увидел её — она опускалась вниз, волосы плыли вокруг лица, как водоросли, а глаза были закрыты. Он схватил её за талию, дёрнул на себя и, оттолкнувшись от какого-то камня, рванулся вверх.
Они вынырнули вместе. Ника закашлялась, судорожно хватая воздух, и её руки обвились вокруг его шеи с такой силой, что он едва мог дышать. Она прижималась к нему, дрожа всем телом, и он чувствовал, как колотится её сердце — быстро, часто, как у пойманной птицы.
— Всё, — прохрипел он, удерживая её на плаву. — Всё, я держу. Дыши. Просто дыши.
— Я не... я не умею... — она закашлялась снова, и он крепче сжал её талию, чувствуя, как её пальцы впиваются ему в плечи.
— Я знаю. Я здесь, я тебя не отпущу.
Он поплыл к берегу — медленно, потому что она висела на нём мёртвым грузом и дрожала так, что зубы стучали. Когда они добрались до мелководья, он подхватил её на руки и вынес на траву, опустился на колени, укладывая её на свою сброшенную мантию. Она всё ещё цеплялась за него, и он не разжимал рук, прижимая её к себе, чувствуя, как мокрая ткань её одежды холодит его кожу, но не обращая на это внимания.
Вокруг уже собрались все. Лили опустилась рядом на колени, её лицо было белым как мел. Марлин стояла, сжимая кулаки, и её глаза метали молнии в сторону Мэри, которая застыла в нескольких шагах с выражением притворного удивления на лице.
— Что... что это было?! — выдохнула Марлин, и её голос дрожал от ярости. — Ты её толкнула! Ты специально её толкнула!
— Я не специально! — Мэри всплеснула руками. — Я её не заметила! Я просто хотела поздороваться с Блэком, а она стояла слишком близко!
— Слишком близко?! Ты врезалась в неё плечом! Я видела!
— Ты ничего не видела! Это был несчастный случай!
Ника в это время всё ещё не могла отдышаться. Она сидела на земле, закутанная в его мантию, и её била крупная дрожь. Сириус, не обращая внимания на крики, стянул с себя мокрый тонкий свитер, оставшись в одной рубашке, и накинул его ей на плечи поверх мантии.
— Ты в порядке? — тихо спросил он, наклоняясь к ней.
— Д-да, — выдохнула она, стуча зубами. — Просто... холодно.
— Сейчас согреешься. Дыши глубже.
Он поднялся на ноги, и его лицо изменилось — мгновенно, как будто кто-то выключил в нём всё тёплое, что было минуту назад. Он повернулся к Мэри, и та, увидев его глаза, отступила на шаг.
— Блэк, я правда не...
— Замолчи, — сказал он. Голос прозвучал негромко, но так, что даже Марлин перестала кричать. — Ты меня достала, Макдональд. Ты пристаёшь ко мне с начала года. Ты вешаешься на меня, ты не даёшь мне прохода, и я терпел, потому что не хотел устраивать сцен. Но сейчас ты перешла все границы. Ты толкнула её, ты могла её убить.
— Я не...
— Могла убить. — Он шагнул к ней, и его голос стал ещё тише, отчего слова прозвучали ещё страшнее. — Ты больше ко мне не подходишь, ты больше к ней не подходишь. Ты вообще держишься от нас подальше, поняла? Если я ещё раз увижу тебя рядом с ней — или со мной, — я сделаю так, что ты пожалеешь. Это не угроза, это обещание.
Мэри открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Она обвела взглядом собравшихся — Марлин, которая смотрела на неё с презрением, Лили, чьё лицо было каменным, Римуса, который стоял молча, но в его молчании было больше осуждения, чем в любых словах, — и, не найдя поддержки, резко развернулась и пошла прочь. Её подруги, всё это время стоявшие в стороне, поспешили за ней.
Сириус проводил её взглядом, потом вернулся к Нике и снова опустился рядом на корточки. Она всё ещё дрожала, но уже не так сильно, и её пальцы, сжимавшие край его мантии, понемногу расслаблялись.
— Ты как? — спросил он. На этот раз его голос был другим — тихим, почти нежным.
— Лучше, — ответила она. — Спасибо.
— За что?
— Очень странный вопрос, Блэк.
Она слабо улыбнулась, и он увидел эту улыбку — мокрую, дрожащую, но настоящую, — и что-то внутри него перевернулось. Он протянул руку и убрал прилипшую прядь с её лица, и его пальцы задержались на её виске на секунду дольше, чем требовалось.
— Ты меня напугала, — сказал он. — Никогда больше так не делай.
— Я постараюсь, — прошептала она.
Марлин, которая до этого стояла молча, вдруг издала звук, похожий на всхлип, и опустилась на траву рядом с ними.
— Я думала, у меня сердце остановится, — сказала она. — Ты не могла бы в следующий раз предупреждать, что не умеешь плавать? Я бы тогда держала тебя за руку. Постоянно. Каждый раз, когда мы у озера.
— Договорились, — сказала Ника.
Лили, которая всё ещё была бледной, подошла и опустилась рядом, молча взяв Нику за руку. Джеймс положил ладонь на плечо Сириусу, и тот кивнул, не оборачиваясь. А Римус, который всё это время наблюдал за происходящим со своим обычным спокойствием, вдруг сказал:
— Знаете, если бы здесь был Слизнорт, он бы, наверное, предложил всем чаю. Но поскольку его нет, предлагаю всем вернуться в замок и согреться.
— Лучшая идея за день, — пробормотала Ника.
Сириус помог ей подняться, и она, всё ещё опираясь на его руку, сделала первый шаг. Её ноги дрожали, мокрая одежда противно липла к телу, а волосы были похожи на водоросли, но она шла, и он шёл рядом, и этого было достаточно.
А где-то позади, на берегу, осталась только примятая трава, мокрая мантия и тихое, почти незаметное эхо слов, которые он сказал ей там, в воде: «Я тебя не отпущу». И ещё много любопытных глаз, которые смотрели всё время на происходящее с открытыми ртами.
***
В гостиной их встретили так, будто Ника вернулась не с озера, а как минимум с того света. Марлин, которая всю дорогу до башни держала её за руку и поминутно спрашивала «ты как?», влетела в гостиную первой и скомандовала разжигать камин, хотя за окнами был май и в помещении было совсем не холодно. Питер, который плёлся позади и чувствовал себя ужасно неловко, бросился выполнять приказ с таким рвением, будто от этого зависела его жизнь, и через минуту в камине уже плясало пламя, отбрасывая на стены оранжевые отблески. Лили, не говоря ни слова, исчезла куда-то на пару минут и вернулась с большой кружкой горячего чая, в котором плавал тонкий ломтик лимона — она где-то раздобыла его, хотя Ника даже не знала, что у них в гостиной водится лимон. Римус молча придвинул к камину самое удобное кресло — то самое, с высокой спинкой и продавленным сиденьем, которое все любили, но редко занимали, потому что оно стояло слишком близко к огню.
— Садись, — сказала Лили, протягивая ей кружку. — Чай с лимоном. Мама всегда говорит, что это лучшее средство от всего. От простуды, от испуга, от плохого настроения.
— И от Макдональд? — спросила Ника, принимая кружку.
— От Макдональд, к сожалению, помогает только хорошая дуэль, — заметила Марлин, плюхаясь в соседнее кресло. — Но чай — тоже неплохо для начала.
Ника села, и Марлин тут же закутала её в огромный клетчатый плед, который каким-то чудом оказался под рукой — кажется, его притащили из спальни мальчиков, потому что пах он немного Джеймсом и немного запрещёнными фейерверками. Сириус опустился на подлокотник соседнего кресла — не вплотную, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие, — и молча смотрел на огонь. Его волосы всё ещё были влажными после озера, рубашка прилипла к плечам, но он, казалось, вообще не замечал этого. Он был мокрым, от чего было хорошо видно его подтянутое тело, и от чего Ника тут же отвела взгляд.
— Вы со мной носитесь, как с ребёнком, — сказала Ника, отпивая чай. — Серьёзно. Я просто упала в воду. Меня не сожрал гигантский кальмар, меня не прокляли, я не заболела смертельной магической лихорадкой. Я просто намокла.
— Ты не «просто намокла», — возразила Марлин. — Ты чуть не утонула. Это разные вещи, и между прочим, ты не говорила нам, что не умеешь плавать!
— Это не то, о чём я обычно рассказываю при знакомстве. «Привет, я Ника, люблю зелья, ненавижу Блэка и не умею плавать». Звучит отлично.
— Я бы послушал такое знакомство, — раздался голос Сириуса откуда-то справа. — Особенно среднюю часть.
— Какую именно?
— Ну, «люблю зелья» — это скучно. «Не умею плавать» — полезная информация, как выяснилось. А вот «ненавижу Блэка» — это ложь.
— Я не лгу.
— Лжёшь. Если бы ты меня ненавидела, ты бы не держалась за меня так крепко.
— Я держалась за тебя, потому что тонула! Ты сам за мной прыгнул, забыл? Это был твой выбор, не мой. Я вообще планировала, что меня спасёт гигантский кальмар — было бы куда менее унизительно.
— Кальмар не стал бы читать тебе лекцию, — заметил Сириус. — А я могу. Хочешь, расскажу, как опасно стоять у края воды, когда рядом Макдональд?
— Нет, спасибо. Я лучше выпью чай.
— Вот и пей. А я просто рад, что ты не утонула, — сказал он легко, почти небрежно, но его пальцы, лежавшие на подлокотнике, чуть сжались. — В конце концов, кто бы тогда со мной спорил? Джеймс, что ли? У него нет твоего таланта.
— Это правда, — подтвердил Джеймс, подходя ближе. — Я спорю хуже. Но зато я лучше летаю.
— Летаешь ты хорошо, — согласился Сириус. — А споришь — как первокурсник.
— Я не спорю как первокурсник! Я спорю... дипломатично.
— Ты вчера кричал на Питера из-за того, что он съел твой пудинг.
— Это был мой пудинг! — возмутился Джеймс. — У него была моя фамилия, написанная вилкой!
— Ты написал свою фамилию на пудинге?
— Это был стратегический ход.
— Это была глупость, — вставила Лили, но улыбнулась.
Атмосфера становилась всё теплее и уютнее, напряжение уходило, сменяясь обычным дружеским гомоном, и Ника, закутанная в плед, чувствовала, как её отпускает. Она больше не дрожала, чай с лимоном сделал своё дело, и теперь она просто сидела, слушала перепалку друзей и время от времени вставляла короткие реплики. Но где-то глубоко внутри, под слоем спокойствия и благодарности за то, что всё обошлось, за то, что они все здесь, живые и невредимые, тихо тлела другая мысль — холодная, острая, как лезвие. Мэри Макдональд посмела так с ней обращаться. Посмела толкнуть её в ледяную воду на глазах у всех, посмела притвориться, что это случайность, посмела думать, что ей это сойдёт с рук. Ника не знала, что именно она сделает, но она знала точно: эта выскочка ещё ответит за всё, она не простит, не забудет. И когда придёт время — а оно придёт, — Мэри пожалеет о том дне, когда решила, что может ей безнаказанно перейти дорогу
— Ладно, — сказала Марлин, нарушая затянувшуюся лёгкость. — Это всё очень мило, но давайте вернёмся к важному. Макдональд. Мы же все понимаем, что это было не случайно?
— Не случайно, — подтвердила Лили. — Я видела, как она двигалась. Она специально толкнула Нику.
— Я тоже видела, — кивнула Марлин. — И я готова дать показания. Под присягой. Перед Визенгамотом. Где угодно.
— Визенгамот — это перебор, — заметил Римус. — Но я бы на вашем месте всё равно держался от неё подальше. Она явно... неуравновешенна.
— Неуравновешенна? — Марлин фыркнула. — Она одержима Блэком и ненавидит Нику за то, что та существует. Это не неуравновешенность, это клинический случай.
— Я с ней поговорил, — сказал Сириус. — Думаю, она поняла.
— Поняла или нет, — тихо произнесла Ника, глядя в огонь, — но я думаю, она ещё даст о себе знать. Такие, как она, не успокаиваются после одного разговора.
— Ты права, — согласился Римус. — Но теперь она, по крайней мере, знает, что за тобой стоит не только Блэк.
— За мной стоит целая армия, — сказала Ника, и её губы тронула лёгкая улыбка. — Армия из вас.
— Звучит как название для рок-группы, — заметил Джеймс. — «Армия из вас». Первый альбом: «Мы съедим твой пудинг».
— Второй альбом: «Не стой у края воды», — добавила Марлин.
— Третий альбом: «Блэк, отойди от Уокер», — вставил Римус, и все расхохотались.
— Эй! — возмутился Сириус. — Я вообще-то герой дня! Я её спас!
— Герой дня — это тот, кто не напоминает всем о своём героизме каждые пять минут, — сказала Ника, поворачиваясь к нему. — Так что ты пока на испытательном сроке.
— Испытательный срок? И как долго он продлится?
— До конца жизни, наверное. Я ещё не решила.
— Справедливо, — вздохнул он, но его глаза смеялись.
Камин потрескивал, плед пах дымом, чай с лимоном остывал в кружке, а за окнами медленно сгущались майские сумерки. Ника сидела, закутанная в клетчатую ткань, и думала о том, что сегодняшний день мог закончиться совсем иначе. Но он закончился здесь — в кругу друзей, которые носились с ней как с ребёнком, и с человеком, который прыгнул за ней в ледяную воду, даже не раздумывая. И где-то глубоко внутри она знала: Мэри Макдональд ещё пожалеет о том, что сделала. Но это будет позже, и никто об этом не узнает. А сейчас был чай с лимоном, потрескивающий камин и его голос, который сказал: «Я просто рад, что ты не утонула». И этого было достаточно.