23 часть
Пятая арка встретила их знакомым запахом старых книг и строгости — зона «Экзамен на храбрость» выглядела точь-в-точь как кабинет Макгонагалл, только ещё более гротескным: огромный дубовый стол возвышался на каменном постаменте, за ним — пустое кресло с высокой спинкой, а перед столом — одинокий стул для испытуемого. Стены были увешаны движущимися портретами строгих волшебников, которые хмурили брови и что-то осуждающе шептали, глядя на входящих. Но самым зловещим был даже не стол, а магический голос, который звучал здесь особенно гулко.
— Добро пожаловать в зону «Экзамен на храбрость», — провозгласил он. — Правила: испытуемый садится на стул. Я задаю три вопроса. Каждый вопрос основан на ваших собственных воспоминаниях, которые комната услужливо мне предоставила. Отвечать нужно честно. Если ответ меня не удовлетворит — вы пьёте Огневиски и отвечаете снова. Если солжёте — я узнаю. Все здесь присутствующие будут слышать и вопросы, и ответы. Так что, как говорится, добро пожаловать на исповедь.
Толпа, собравшаяся у арки, одобрительно загудела. Кто-то уже предлагал делать ставки на то, кто первый не выдержит и выпьет. Марлин, которая только что вышла из лабиринта с победным жетоном, потянула Нику за рукав.
— Я первая! Я хочу! Если вопросы из моих воспоминаний, то это будет весело. Там в основном еда и квиддич.
Она уселась на стул перед столом, и голос, не теряя ни секунды, начал:
— Вопрос первый, МакКиннон. На втором курсе ты пыталась пронести в спальню котёнка. Как его звали и куда он потом делся?
Марлин ахнула, и по залу прокатился смех.
— Откуда ты... А, точно, воспоминания. Его звали Пушистик! И он сбежал в подземелья. Я его потом ещё месяц искала!
— Правда, — проговорил голос. — Вопрос второй. На пятом курсе во время матча по квиддичу ты крикнула кое-что Джеймсу Поттеру, когда он промахнулся мимо снитча. Что именно?
Марлин покраснела и захихикала.
— Я крикнула: «Поттер, у тебя глаза на затылке и те тоже слепые!»
Зал взорвался хохотом. Джеймс, стоявший у входа с Лили, возмущённо вскинул руки:
— Так это была ты! Меня потом Макгонагалл отчитал за то, что я отвлёкся на трибуны!
— Сам виноват, — парировала Марлин. — Надо было ловить снитч, а не красоваться.
— Вопрос третий, — продолжил голос, и в нём послышалась особая, коварная интонация. — На четвёртом курсе ты попыталась сварить Амортенцию втайне от всех. Для кого она предназначалась?
В зале воцарилась гробовая тишина, а потом — взрыв любопытных возгласов. Марлин стала пунцовой и открыла рот, но не смогла выдавить ни звука. Голос терпеливо ждал.
— Я... — начала она и осеклась. — Я не буду отвечать, наливай.
Перед ней материализовался бокал с Огневиски. Она выпила его залпом, сморщилась и выпалила:
— Ладно, ладно! Это был Римус! Но он тогда даже не заметил, а зелье получилось неправильным и пахло носками! Доволен?!
— Вполне, — ответил голос с явным удовлетворением. — Жетон твой, за смелость.
Марлин слезла со стула под гром аплодисментов, пряча лицо в ладонях. Римус, стоявший неподалёку, внезапно заинтересовался потолком, кончики его ушей покраснели, а Джеймс хлопнул его по спине так, что тот чуть не уронил книгу.
Следующей на стул усадили Лили. Её вопросы были более сдержанными, но не менее каверзными: как она на самом деле отреагировала на первое признание Джеймса, о чём она думала, когда впервые увидела его на метле, и что она сказала Макгонагалл, когда та спросила, кто разбил окно в кабинете трансфигурации. Лили отвечала честно, хотя на последнем вопросе слегка покраснела — оказалось, она тогда покрыла Джеймса, сказав, что это был Пивз, хотя на самом деле окно разбил он сам тренировочным бладжером.
— Я знал! — воскликнул Джеймс. — Я всегда знал, что ты меня покрываешь!
— Это не повод гордиться, — заметила Лили, но улыбнулась, принимая жетон.
Потом настала очередь Ники. Она села на стул и почувствовала, как ладони вспотели. Она была готова к вопросам — но не к тому, что они окажутся настолько личными.
— Вопрос первый, Уокер, — начал голос. — На первом курсе ты впервые увидела Сириуса Блэка. Что ты о нём тогда подумала?
В зале сразу стало тише. Ника почувствовала, как десятки глаз устремились на неё, и в том числе — одна пара тёмных глаз, горящих любопытством.
— Я подумала, — сказала она медленно, стараясь чтобы голос звучал ровно, — что он невыносимый, самовлюблённый и слишком громкий. И что его волосы похожи на воронье гнездо.
Зал взорвался смехом. Сириус, стоявший у стены, усмехнулся и покачал головой, но ничего не сказал.
— Правда, — ответил голос. — Вопрос второй. Ты выросла, мечтая о карьере. Но на третьем курсе на одном из уроков ты публично заявила, что выберешь совершенно другой путь. Что это был за урок и что именно ты сказала?
Ника на мгновение прикрыла глаза, вспоминая. Это был урок зельеварения, и Слизнорт тогда спросил каждого об их планах. Все говорили про Министерство, авроров, колдомедиков, а она ляпнула, не подумав.
— Это было на зельях, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Я заявила, что стану специалистом по магическим существам и уеду в Румынию изучать драконов, потому что драконы честнее людей.
В зале раздался одобрительный гул и смех. Кто-то крикнул: «Уокер за драконов!», и она усмехнулась в ответ.
— Правда, — произнёс голос. — Вопрос третий. Ты известна своим упрямством. Но однажды ты всё же была вынуждена извиниться перед человеком. Кто это был?
Ника замерла. Она знала, что голос имеет в виду. Это было в прошлом году, когда она случайно испортила многодневный конспект Марлин, залив его чернилами. Марлин тогда не разозлилась, а просто посмотрела на неё с такой обидой, что Ника готова была провалиться сквозь землю. Она извинилась трижды за один вечер и купила ей самую большую коробку засахаренных орехов в «Сладком королевстве».
— Марлин МакКиннон, — сказала она, глядя на подругу. — За испорченный конспект. Я до сих пор помню.
— О, я тоже помню! — воскликнула Марлин. — Это была лучшая коробка орехов в моей жизни!
— Правда, — промолвил голос с явным удовлетворением. — Жетон твой, Уокер.
Ника встала со стула под аплодисменты и отошла в сторону, всё ещё чувствуя лёгкую дрожь в коленях.
Потом на стул сел Сириус, и атмосфера в зале сгустилась. Все знали, что вопросы будут острыми. Голос не разочаровал.
— Вопрос первый, Блэк. На третьем курсе ты попытался сбежать из Хогвартса. Что заставило тебя остаться?
Сириус чуть усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то серьёзное.
— Джеймс. Он сказал, что если я сбегу, он сдаст меня Макгонагалл и лично притащит обратно за шкирку. Я решил, что это того не стоит.
Джеймс, стоявший у стены, просиял и отвесил шутовской поклон.
— Вопрос второй. В прошлом году ты получил письмо от матери, в котором она сравнивала тебя с отцом. Что ты сделал с этим письмом?
Сириус помрачнел.
— Сжёг, — сказал он коротко. — Сжёг и выбросил пепел в Чёрное озеро.
— Правда. Вопрос третий. Ты часто думаешь о человеке, который стоит сейчас в этой комнате. Назови его имя.
В зале стало так тихо, что было слышно, как потрескивают магические фонарики. Сириус молчал, и Ника видела, как он борется с собой — как его пальцы сжали край стула, как челюсть напряглась. Он поднял голову и посмотрел прямо на неё — всего на секунду, но эта секунда длилась вечность.
— Я не буду отвечать, — сказал он.
— Желаешь выпить?
— Нет.
Голос помолчал.
— Хорошо. Жетон твой. За смелость промолчать.
Сириус встал и отошёл в сторону, и толпа, почувствовав, что напряжение достигло пика, начала понемногу расходиться. Ника хотела подойти к нему, но её отвлекла Марлин, которая уже тащила её к шестой арке.
Шестая зона встретила их совсем иначе, чем предыдущие — здесь не было ни криков, ни хохота, ни суеты. Воздух был пропитан густым, сладким ароматом роз, который обволакивал с порога и заставлял говорить тише, двигаться медленнее, дышать глубже. Стены были задрапированы тёмно-бордовым бархатом, и повсюду — на полу, на подоконниках, на невидимых полках — стояли свечи, десятки свечей, которые парили в воздухе и отбрасывали на зеркальные поверхности мягкие, дрожащие отблески. В центре комнаты возвышалось огромное зеркало в золотой раме, перед ним — низкий бархатный пуфик, а вокруг зеркала мерцал тот самый серебристый магический полог, который они уже видели в первой зоне — он отсекал все звуки, оставляя того, кто сидит перед зеркалом, наедине с его собственным отражением и с правдой, которую нельзя было скрыть.
— Добро пожаловать в зону «Проклятие Амортенции», — произнёс голос Выручай-комнаты, и на этот раз он звучал без обычной насмешки — мягко, почти интимно, как будто комната понимала, что это испытание — самое личное из всех. — Правила: вы заходите внутрь полога по одному. Садитесь перед зеркалом, на несколько секунд в нём отразится лицо человека, к которому вы испытываете самые сильные чувства. Вы должны назвать его имя вслух — но только вы и комната будете знать, что вы сказали. Полог не пропускает звуки. Все, кто ждёт снаружи, будут видеть ваше лицо, но не услышат ни слова. Если вы солжёте или промолчите — зеркало погаснет. Если скажете правду — получите жетон. Итак... кто первый?
Толпа зашепталась. Это испытание было самым опасным — даже опаснее, чем лабиринт с Пожирателями Снов, потому что здесь не нужно было сражаться с монстрами. Здесь нужно было сражаться с собой. И проиграть было страшнее, чем где-либо ещё.
Первой, разумеется, вызвалась Марлин. Она нырнула под полог, и серебристая пелена сомкнулась за ней, отрезая все звуки. Все видели, как она села на пуфик, посмотрела в зеркало, и её лицо медленно озарилось улыбкой — тёплой, чуть смущённой, но в то же время решительной. Она что-то сказала — её губы двигались, но снаружи не доносилось ни звука, — и зеркало мигнуло золотым светом. Когда она вышла, её глаза сияли, и она молча показала всем жетон.
— Ну? Кто? — не выдержал Джеймс.
— Не твоё дело, Поттер, — ответила Марлин, возвращаясь к своему месту у первых рядах.
Следующей под полог вошла Лили. Её отражение показало Джеймса — это было видно по тому, как она улыбнулась, как расслабились её плечи, как она произнесла имя, не колеблясь ни секунды. Когда она вышла, Джеймс уже ждал её у выхода и, не говоря ни слова, притянул к себе и поцеловал в висок. Она не сопротивлялась.
Потом подошли другие — Римус, который вернулся с жетоном и с таким выражением лица, будто только что решил сложнейшую задачу; Питер, который вышел красный как рак и ни на кого не смотрел; несколько учеников с других факультетов, чьи имена Ника не помнила. И с каждым новым участником напряжение в зале росло, потому что все ждали главного.
Наконец настала очередь Ники.
Она шагнула под полог, и мир снаружи исчез — шум вечеринки, голоса друзей, музыка, — всё растворилось в серебристой тишине. Она села на пуфик и посмотрела в зеркало. Её собственное отражение смотрело на неё — взволнованное, с расширенными зрачками, с чуть приоткрытыми губами. А потом оно дрогнуло и начало меняться.
Черты лица стали резче. Волосы — темнее, взъерошенные, падающие на лоб. Глаза — тёмные, глубокие, с теми самыми искрами, которые она видела каждую ночь в своих снах. Губы изогнулись в знакомой усмешке. Сириус смотрел на неё из зеркала, и она смотрела на него, не в силах оторваться, чувствуя как сердце колотится где-то в горле, как ладони потеют, как всё внутри переворачивается от осознания, которое она так долго прятала даже от самой себя.
Она знала, что снаружи её видят. Знала, что Марлин, Лили, Джеймс, Римус — все они смотрят на неё сквозь полог и гадают, чьё лицо она видит. Но они не слышали её. И это давало ей свободу.
— Сириус Блэк, — прошептала она, и её губы произнесли это имя так легко, будто они всегда знали его наизусть.
Зеркало мигнуло золотым светом, и жетон упал в её ладонь. Отражение вернулось к ней самой, но на душе у неё больше не было сомнений. Она вышла из-под полога, и её лицо было спокойным, хотя внутри всё ещё дрожало.
Толпа зашепталась. Кто-то пытался угадать, кого она видела, но она прошла мимо, не глядя ни на кого.
И затем под полог шагнул Сириус.
Он сел на пуфик, и его спина была прямой, а челюсть — сжатой. Он смотрел в зеркало с вызовом, будто бросал ему перчатку. Но когда отражение дрогнуло и показало лицо Ники — её глаза, её улыбку, её красиво уложенные волосы, — его вызов растаял. Он просто смотрел на неё, забыв о том, что снаружи кто-то есть, забыв о квесте, о жетонах, обо всём. Он смотрел так, как смотрят на что-то бесконечно дорогое, что боишься потерять.
— Ника Уокер, — сказал он, и его губы произнесли её имя с той же неизбежностью, с какой река течёт к морю.
Зеркало мигнуло. Жетон упал в ладонь. Он вышел из-под полога, и их глаза встретились. Она стояла у стены, прижимая к груди свой жетон, и он подошёл к ней — не слишком близко, но достаточно, чтобы она почувствовала тепло его тела.
— Ну что, Уокер, — сказал он тихо, и в его голосе была та самая усмешка, но теперь она звучала иначе — теплее, мягче. — Шесть есть, остался последний.
— Последний, — повторила она, глядя ему в глаза. — Идём?
— Безусловно.
И они направились к седьмой арке, над которой уже светилась надпись «Прыжок в неизвестность».
Седьмая арка встретила их не полумраком и не гулом голосов, а тишиной — глубокой, звенящей, наполненной только шорохом ветра, который неизвестно откуда дул в этой части Выручай-комнаты. Здесь не было ни стен, ни потолка — комната создала иллюзию ночного неба, раскинувшегося над головами, и Чёрного озера, которое блестело далеко внизу, отражая звёзды. А прямо перед ними, в нескольких шагах, земля обрывалась в пустоту — резко, без предупреждения, как будто кто-то провёл черту и сказал: «Всё, что было до этого, осталось позади. Дальше — только прыжок».
У края обрыва уже стояли несколько человек, которые пришли сюда раньше, и среди них — Джеймс, Лили, Марлин и Римус. Марлин, увидев Нику и Сириуса, замахала рукой и тут же упёрла руки в бока, готовая к словесной битве.
— Ну наконец-то! Я думала, вы там навечно застряли, решая, кто первый пойдёт на экзамен!
— Мы не застряли, — ответил Сириус, подходя ближе и засовывая руки в карманы. — Мы просто обсуждали тактику.
— Тактику? — Марлин прищурилась. — Вы двое обсуждали тактику? С каких пор вы вообще согласовываете свои действия?
— С тех пор как поняли, что вместе мы быстрее проходим испытания, — ответила Ника. — Это эффективность.
— Это подозрительно, — заявила Марлин. — Но я пока помолчу, до поры до времени.
— Это что-то новое, — заметил Римус, и Марлин повернулась к нему с притворным возмущением.
— Люпин, ты на чьей стороне?!
— На стороне фактов, — ответил он. — А факты таковы, что ты редко молчишь.
— Это не факт, это клевета!
— Это наблюдение, — уточнил Римус, и уголки его губ дрогнули.
Джеймс, который стоял у самого края обрыва и вглядывался в темноту, обернулся и хлопнул в ладоши.
— Так, давайте не отвлекаться! Последнее испытание! Кто ещё не прошёл из наших? Питер?
— Я здесь, — раздался голос Питера откуда-то из-за спины. Он плёлся позади всех, нервно теребя край мантии, и выглядел так, будто только что пережил встречу с Пожирателем Снов во второй раз. — Я прошёл шесть зон, осталась эта.
— Отлично! Тогда все в сборе.
В этот момент заговорил голос Выручай-комнаты, и на этот раз он звучал особенно торжественно, без обычной насмешки — глубокий, бархатный, отдающийся эхом от невидимых стен.
— Добро пожаловать в зону «Прыжок в неизвестность». Последнее испытание. Правил нет, инструкций нет. Нужно просто прыгнуть, те кто прыгнут, получат последний жетон. Те, кто не решатся, могут попробовать позже. Но знайте: это испытание — не на смелость, это испытание на доверие. Доверие к себе, доверие к будущему, доверие к тем, кто стоит рядом.
— Красиво говорит, — заметила Лили, стоявшая рядом с Джеймсом.
— А то! — Джеймс просиял. — Это мы её научили. Ну, в смысле, мы дали ей общую идею, а она уже сама...
— Ты дал идею, — перебил Сириус. — Я дал креатив, Римус дал логику Питер дал моральную поддержку.
— Я дал моральную поддержку! — подтвердил Питер, который, кажется, сам до конца не верил в свою роль, но гордился ею безмерно.
— Ладно, хватит болтать, — сказал Джеймс и взял Лили за руку. — Мы первые, Лили?
— Всегда, — ответила она, и они вдвоём подошли к краю.
Джеймс, не раздумывая ни секунды, прыгнул — с криком «За любовь!», который эхом разнёсся над озером. Лили прыгнула сразу за ним — без крика, но с широкой улыбкой на лице. Они исчезли в темноте, и через мгновение снизу донёсся голос Джеймса:
— Здесь облако! Оно мягкое! Давайте все сюда!
— Ну, если Поттер смог, то я точно смогу, — заявила Марлин и, схватив Римуса за руку, потащила его к краю.
— Я вообще-то не планировал прыгать так быстро, — пробормотал Римус, но не сопротивлялся.
— В том-то и смысл! Не думать, а делать!
Они прыгнули вместе — Марлин с восторженным визгом, Римус с философским спокойствием человека, который давно смирился с тем, что его жизнь полна неожиданностей. Их крики — вернее, крик Марлин и сдержанное «О!» Римуса — растворились в темноте.
Потом на краю остался Питер. Он мялся, глядя вниз, и его лицо было бледнее обычного.
— Питер, — тихо сказала Ника, — ты справишься.
— Думаешь? — Он нервно сглотнул.
— Знаю.
Он кивнул, набрал побольше воздуха, зажмурился — и прыгнул, даже не открывая глаз. Его падение было недолгим, и снизу донёсся его удивлённый возглас: «Я жив! И тут правда облако!»
Сириус усмехнулся и посмотрел на Нику. Они остались вдвоём на краю обрыва, и ветер трепал их волосы, а звёзды над головой сияли так ярко, как никогда.
— Ну что, Уокер, — сказал он, и в его голосе была та самая усмешка, которую она знала наизусть, — последний прыжок. Или ты боишься?
— Я не боюсь, — ответила она, скрещивая руки на груди. — Просто... дай мне секунду.
— Секунда прошла.
— Дай ещё одну.
— Уокер, ты тянешь время.
— Я не тяну, я морально готовлюсь, это другое.
Он закатил глаза, и она увидела, как его губы дрогнули в улыбке. А потом — она не успела ничего понять — он вдруг резко схватил её за талию, притянул к себе и рванул с обрыва вниз. Она заорала. Не закричала, не взвизгнула — именно заорала, вцепляясь обеими руками в его плечи, зажмуриваясь, чувствуя как ветер бьёт в лицо, как желудок подпрыгивает к горлу, как его руки — сильные, уверенные, — держат её так крепко, будто она самое дорогое, что у него есть. А он смеялся — громко, запрокинув голову, — и его смех смешивался с её воплем, и ветер уносил оба звука куда-то в ночное небо.
— Блэк! — закричала она, всё ещё вцепляясь в него. — Я тебя убью!
— Обязательно! — крикнул он в ответ, и она почувствовала его дыхание на своей щеке. — Но сначала приземлись!
Они падали, и ей казалось, что падение длится вечность — бесконечный миг, в котором не было ничего, кроме ветра, темноты и его рук, обнимающих её так, будто он никогда не собирался отпускать. А потом — бах! — они приземлились на что-то мягкое, тёплое и пушистое, что пахло летним лугом, и их падение замедлилось, и наконец они замерли, лёжа на облаке. Он всё ещё держал её за талию, она всё ещё вцеплялась в его плечи, и их лица были в нескольких дюймах друг от друга.
— Ты... — выдохнула она, пытаясь отдышаться, — ты ненормальный! Ты вообще понимаешь, что ты мог нас убить?!
— Здесь облако, — ответил он, всё ещё улыбаясь. — Я знал, что оно нас поймает.
— Ты не знал! Ты просто прыгнул!
— Я доверял комнате и тебе.
Она замолчала, глядя на него — на его смеющиеся глаза, на растрёпанные волосы, на губы, которые всё ещё были изогнуты в усмешке. И вдруг поняла, что до сих пор лежит в его объятиях, что его руки всё ещё обнимают её талию, что она всё ещё сжимает его плечи, и что всё это — они, облако, ночь, ветер, — выглядит так, будто они...
Она резко отстранилась, и он, кажется, сделал то же самое — одновременно, как по команде. Вокруг уже собралась толпа — все, кто прыгнул раньше, стояли на облаке и смотрели на них. Джеймс присвистнул, Марлин многозначительно кашлянула, Лили спрятала улыбку за ладонью. Римус просто смотрел с тем самым выражением, которое означало: «Я знал».
— Что вы уставились? — быстро сказала Ника, поправляя рубашку.
— Мы просто прыгнули. Вместе. Это было тактическое решение. — Быстрее обычного проговорил Сириус, проводя рукой по волосам.
— Именно, тактика.
— Конечно, — хором сказали Джеймс и Марлин, и в их голосах было столько иронии, что Ника предпочла бы снова спрыгнуть с обрыва, лишь бы не слышать этого.
Голос Выручай-комнаты прервал неловкую сцену:
— Поздравляю. Вы прошли все семь зон. Но королём и королевой выпуска становятся те, кто прошёл этот путь вместе. Ника Уокер и Сириус Блэк — ваши имена навсегда останутся на Стене Воспоминаний.
По залу прокатился взрыв аплодисментов. Облако медленно опустилось, и все оказались в главном зале вечеринки, который теперь сиял огнями. Стена Воспоминаний, проявившаяся во всю величину, засветилась, и на ней появились два имени, написанные рядом.
Студенты толпились вокруг, поздравляли, смеялись, пили сливочное пиво. Джеймс уже в красках рассказывал про свой прыжок, Марлин изображала, как она тащила Римуса, Лили улыбалась, слушая их, Римус стоял рядом с Марлин и больше не делал вид, что смотрит в потолок. А Ника и Сириус стояли чуть в стороне.
— Это была лучшая вечеринка, — сказала она.
— Подожди, — ответил он. — Мы ещё даже не танцевали.
И он протянул ей руку.
Она с вызовом приняла его руку — но в этом вызове не было ни капли прежней вражды, только тепло, смешанное с азартом, который всегда возникал между ними, когда они делали что-то вместе. Её пальцы легли в его ладонь, и он сжал их — не сильно, но уверенно, — и повёл её в центр зала, где уже бурлила толпа.
А вокруг них взрывалась музыка — не медленная, не тягучая, а дикая, бешеная, с рваным ритмом, от которого ноги сами шли в пляс. Невидимый оркестр, спрятанный где-то под потолком, разошёлся не на шутку — скрипки взвизгивали, барабаны грохотали так, что дрожал воздух, и к ним примешивался звон бокалов, взрывы смеха, чьи-то крики, топот десятков ног. Выручай-комната, казалось, сама пульсировала в такт этой музыке, раздвигая стены, чтобы дать больше места танцующим.
И они танцевали. Сириус рванул её вправо, и она, не успев опомниться, закружилась, но он поймал её за талию, дёрнул обратно, и она врезалась ему в грудь, хохоча, запыхавшись. Он тут же развернул её, отпустил, снова поймал, и всё это было похоже на дуэль — только вместо заклинаний они обменивались движениями, быстрыми, резкими, идеально синхронными.
— Ты танцуешь как неуклюжий тролль! — крикнула она, перекрикивая музыку.
— Зато я веду! — ответил он, снова разворачивая её, и она закружилась, чувствуя как его пальцы скользят по её спине, ловят, направляют. — А ты, Уокер, ведомая. Впервые в жизни!
— Я не ведомая! Я позволяю тебе думать, что ты ведёшь!
— Это одно и то же!
— Нет, не одно! Это дипломатия!
— Дипломатия — это когда ты не наступаешь мне на ноги, а ты уже дважды это сделала!
— Это была месть!
— За что?!
— За обрыв! Ты меня чуть не убил!
— Ты жива!
— Это не оправдание!
Вокруг них мелькали лица — Джеймс и Лили, которые танцевали чуть поодаль, не так быстро, но так же слаженно, и Джеймс что-то кричал, размахивая свободной рукой, а Лили смеялась. Марлин и Римус кружились в паре шагов от них, и Марлин, раскрасневшаяся, счастливая, что-то громко доказывала Римусу прямо во время танца, а тот слушал с серьёзным лицом, но его глаза сияли. Питер стоял у стола с напитками и разговаривал с каким-то шестикурсником, и на его лице застыло выражение гордости — он был частью всего этого, частью легенды, и он знал это.
Зал гудел. Кто-то пил сливочное пиво прямо из бутылки, кто-то наливал себе огневиски и тут же закусывал засахаренным ананасом, который Слизнорт явно не планировал отдавать студентам. Запахи смешивались в воздухе — сладкий дым от хлопушек, хвоя, карамель, огневиски, чей-то парфюм, — и всё это создавало ощущение полного, безудержного праздника, который невозможно было остановить.
— Смотри! — крикнула Ника, кивая в сторону стены, где Стена Воспоминаний всё ещё сияла их именами. — Мы там навсегда!
— Вижу! — ответил он, не сбавляя ритма. — Теперь все будут знать, что мы король и королева!
— Это было решение комнаты, Блэк! Не моё!
— Конечно! Ты бы ни за что не выбрала меня!
— Ни за что! Ты невыносим!
— Ты повторяешься!
Он снова крутанул её, и она, рассмеявшись, влетела прямо в его объятия, и на секунду их лица оказались слишком близко. Музыка на мгновение стихла — оркестр брал паузу, — и в этой тишине она услышала его дыхание, частое, горячее. Он смотрел на неё, и его глаза были полны того самого огня, который она уже научилась распознавать.
— Ты всё ещё не признала своё поражение, — прошептал он.
— А ты всё ещё в своих мечтах, — ответила она так же тихо, но её губы дрогнули.
Музыка грянула снова — ещё громче, ещё быстрее, — и они продолжили танцевать. Вокруг гремели голоса, кто-то уже начал скандировать «король и королева!», кто-то обсуждал, как именно комната выбрала победителей. И где-то в этом хаосе звуков и красок, среди смеха и споров, запаха огневиски и сливочного пива, они были просто Никой и Сириусом. Двумя людьми, которые прошли через всё это вместе. И которые всё ещё не признались друг другу в самом главном. Но эта ночь была ещё не закончена.
В какой-то момент, когда музыка сделала короткую передышку и танцующие разбрелись кто за напитками, кто к стенам перевести дух, Джеймс, раскрасневшийся и взъерошенный, вскарабкался на ближайший стол — тот самый, что стоял у Стены Воспоминаний, — и, пошатнувшись, удержал равновесие, схватившись за плечо Римуса, который стоял рядом и явно не ожидал, что его используют как опору. В одной руке Джеймс держал бокал с чем-то, что явно было не сливочным пивом, и его лицо сияло той самой пьяной, счастливой улыбкой, которая бывает только у людей, переживших что-то грандиозное и ещё не до конца осознавших это.
— Тихо! — заорал он, хотя его никто не перебивал. — Тихо, я сказал! Я хочу сказать тост!
— Поттер, ты стоишь на столе! — крикнула Марлин, которая как раз наливала себе ещё огневиски. — Это уже тост!
— Это не тост, это возвышение! Мне нужно быть выше, чтобы вы все меня услышали!
— Мы тебя и так слышим, — заметил Римус. — Ты довольно громкий.
— Это не громкость, это харизма! — Джеймс поднял бокал, и несколько капель упали на стол. — Так вот! Я хочу сказать... я хочу сказать, что мы это сделали! Семь лет! Семь лет мы выживали в этом замке! Семь лет мы прятались от Филча, терпели Слизнорта, делали вид, что слушаем Биннса, хотя никто никогда его не слушал...
— Я слушала, — вставила Лили.
— Ты — исключение, Эванс. Ты вообще исключение из всех правил. — Он посмотрел на неё с такой нежностью, что Лили покраснела. — Так вот! Мы выжили! И не просто выжили — мы стали лучшими друзьями, лучшими врагами, лучшими... э-э-э... Мародёрами! — При этих словах он поклонился в сторону Сириуса, Римуса и Питера, и Питер, стоявший в углу, выпрямился с таким гордым видом, будто ему только что вручили орден Мерлина. — И я хочу выпить за нас! За всех нас! За тех, кто прошёл через всё это и не сошёл с ума! За тех, кто сошёл с ума, но всё равно остался с нами! — он выразительно посмотрел на Марлин. — И за тех, кто только притворяется нормальным!
— Это ты про себя? — крикнул Сириус.
— Я про Римуса! — ответил Джеймс. — Римус, ты выглядишь нормальным, но мы-то знаем!
Римус вздохнул и поднял бокал.
— Я принимаю это как комплимент.
— Это и есть комплимент! — Джеймс поднял бокал ещё выше. — За нас! За последнюю свободную ночь! За Хогвартс! За всё, что мы здесь оставили, и за всё, что мы заберём с собой! За нас!
— За нас! — грянул хор голосов, и бокалы взметнулись в воздух. Кто-то чокнулся так сильно, что бокал треснул, кто-то пролил сливочное пиво на соседа, кто-то засмеялся так, что чуть не подавился. Марлин выкрикнула: «И за то, чтобы у Поттера наконец отросли мозги!», на что Джеймс, не растерявшись, ответил: «Не дождёшься, МакКиннон!» — и спрыгнул со стола прямо в объятия Лили.
В этот момент Ника, которая стояла у стены с бокалом в руке, почувствовала, как что-то холодное и мокрое стекает по её запястью. Она опустила взгляд и увидела, что её рукав промок от огневиски.
— Блэк, — сказала она, поворачиваясь к Сириусу, который стоял рядом с самым невинным видом.
— Что?
— Ты пролил огневиски мне на рукав.
— Я? — Он поднял бровь. — Уокер, ты стоишь ко мне спиной. Как я мог пролить тебе на рукав?
— Не знаю как, но это ты. Больше некому.
— Это мог быть кто угодно! Здесь толпа народу, все чокаются, все проливают...
— Это был ты, у тебя бокал наклонён.
Он опустил взгляд на свой бокал, который действительно был наклонён под опасным углом, и быстро выпрямил его.
— Это ничего не доказывает.
— Это доказывает всё, ты меня облил.
— Я бы запомнил, если бы облил тебя. Я всегда запоминаю, когда с тобой что-то случается.
Она замолчала, потому что это прозвучало как-то иначе — не как шутка, а как что-то более серьёзное, что он сказал случайно и теперь сам не знал, как это воспринимать. Она открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент музыка сменилась — быстрый, зажигательный ритм угас, и вместо него зазвучала медленная, тягучая мелодия, от которой воздух в зале сразу стал другим: мягче, интимнее, темнее.
— О, медляк! — воскликнула Марлин и, схватив Римуса за руку, потащила его в центр зала. Джеймс и Лили уже были там, обнявшись и медленно покачиваясь в такт. Ещё несколько пар вышли на середину, и пространство заполнилось тихим шорохом шагов и мягким светом фонариков, которые сами собой приглушились, создавая полумрак.
Ника стояла, не зная, что делать со своим мокрым рукавом и с тем, что только что сказал Сириус, когда перед ней возник парень. Высокий, с аккуратно зачёсанными каштановыми волосами, в рубашке с синей окантовкой Когтеврана. У него было открытое, приятное лицо и чуть застенчивая улыбка, которая, впрочем, не мешала ему держаться уверенно.
— Привет, — сказал он. — Ты Ника, да? Я Декстер. Декстер Брок. Мы вместе ходили на нумерологию в прошлом году.
— О, точно, — ответила она, хотя смутно помнила его. — Привет, Декстер.
— Слушай, — он чуть покраснел, но не отвёл взгляд, — это, наверное, странно, но... ты не хочешь потанцевать? Ну, пока играет медленная.
Она замерла на долю секунды. Ей не хотелось обижать его — он казался искренним, — да и какой смысл стоять у стены с мокрым рукавом и ждать, пока Сириус Блэк перестанет на неё смотреть? А он смотрел. Она чувствовала это спиной, затылком, кожей.
— Да, хорошо, — сказала она и, отставив бокал, вложила свою руку в его. Декстер улыбнулся шире и повёл её в центр зала.
Они начали танцевать. Декстер двигался неуклюже, но старался — вёл её медленно, осторожно, и его рука легла ей на талию чуть ниже, чем стоило бы, почти на поясницу. Она заметила это, но не стала ничего говорить — может, он просто не знал, как правильно, может, волновался, — и продолжила двигаться в такт музыке, глядя куда-то поверх его плеча. Туда, где у стены стоял Сириус и смотрел на них.
Он смотрел, как её рука лежит на плече другого парня. Смотрел, как тот парень держит её за талию — слишком низко, слишком близко, — и как она не возражает. Он смотрел, и внутри у него всё закипало — не злость, а что-то гораздо более глубокое, что он всё ещё не хотел называть своим именем. Его пальцы сжали бокал так, что стекло чуть не хрустнуло, и он заставил себя отвернуться. Но через секунду снова посмотрел и уже не отводил взгляда. Музыка плыла медленная, тягучая, обволакивающая — скрипки выводили что-то до боли красивое, и пары на танцполе двигались почти невесомо, погружённые в этот гипнотический ритм. Ника танцевала с Декстером, и ей было... никак. Не плохо, не хорошо, а просто никак — он был вежлив, даже слишком, его руки лежали на её талии чуть ниже, чем ей было удобно, и он что-то рассказывал про нумерологию, про то, как профессор Вектор хвалила его последнее эссе, и Ника кивала, улыбалась уголками губ, но её мысли были далеко — точнее, они были у стены, где стоял Сириус и смотрел на неё так, будто она была единственным человеком в этом зале.
А Сириус действительно смотрел. Он стоял, опираясь плечом о стену, и в его руке был бокал, к которому он не притронулся. Внутри у него всё кипело — расчётливая решимость. Он смотрел, как этот когтевранец — Декстер, кажется? — ведёт её, как его пальцы чуть смещаются ниже, как он наклоняется к её уху и что-то говорит. Ника вежливо улыбается. Она не смеётся, не отшатывается, но и не поощряет. Просто танцует. Но даже этого достаточно, чтобы внутри у Сириуса всё сжалось в тугой узел.
Он отставил бокал. Выпрямился. Поправил воротник рубашки — медленно, почти лениво, как будто у него было всё время мира. И пошёл через зал.
Он двигался сквозь толпу легко, не замечая никого вокруг — ни Джеймса, который что-то крикнул ему вслед, ни Марлин, которая проводила его многозначительным взглядом, ни Римуса, который чуть заметно улыбнулся, предвкушая сцену. Он видел только её — и этого парня, который всё ещё держал руку там, где не имел права и шептал ей что-то на ухо, от чего она улыбалась.
Он подошёл к ним ровно в тот момент, когда музыка сделала короткую паузу между куплетами, и коснулся плеча Декстера. Жест был вежливым, даже дружелюбным, но что-то в нём заставило когтевранца мгновенно напрячься и обернуться.
— Извини, приятель, — сказал Сириус, и его голос звучал настолько спокойно, настолько по-светски, что Ника сразу поняла: ничего хорошего это не предвещает. — Можно я украду свою невесту на один танец?
Декстер моргнул. Перевёл взгляд на Нику, потом снова на Сириуса, потом опять на Нику. Его рука, всё ещё лежавшая на её талии, дрогнула и соскользнула.
— Невесту? — переспросил он.
— Формально — да, — ответила Ника, прежде чем Сириус успел открыть рот. — Но это долгая история.
— Не такая уж долгая, — вставил Сириус, и его губы изогнулись в той самой усмешке, которая всегда означала, что он получает удовольствие. — Мы поженимся после выпуска. Обет, семья, всё такое. Ты же понимаешь. Декстер явно не понимал, но он был достаточно умён, чтобы понять, что спорить с Сириусом Блэком — не лучшая идея, особенно когда тот смотрит на тебя с выражением дружелюбного хищника.
— Конечно, — пробормотал он, отступая. — Я не знал. Извините.
— Ничего страшного, — ответил Сириус всё с той же улыбкой. — Конечно ты не мог знать.
Декстер ещё раз извинился и растворился в толпе. А Сириус повернулся к Нике, и его улыбка стала шире.
— Ну что, Уокер, — сказал он, протягивая ей руку, — потанцуем?
Она посмотрела на его протянутую ладонь, потом на его лицо, потом снова на ладонь. Ей хотелось возмутиться, хотелось сказать ему, что он не имеет права, что это было грубо, что Декстер просто танцевал с ней, — но что-то в его глазах остановило её. Там, под слоем насмешки и самодовольства, было что-то другое. Что-то, что она видела уже не в первый раз и что каждый раз заставляло её сердце биться чаще.
— Ты идиот, — сказала она, но вложила свою руку в его.
— Я знаю.
Он притянул её к себе — не резко, но уверенно, — и его рука легла на её талию, туда, где только что была рука Декстера, но теперь это прикосновение было совсем другим: тёплым, правильным, единственно верным. Её рука легла на его плечо, и они начали двигаться в такт музыке, которая снова зазвучала, окутывая их своим ритмом. Он вёл её плавно, без суеты, без лишних движений, и их шаги были идеально синхронны, как будто они танцевали вместе всю жизнь.
— Ты вообще понимаешь, что ты только что сделал? — спросила она, глядя ему в глаза.
— Я пригласил свою невесту на танец, — ответил он. — Это разрешено.
— Ты выгнал моего партнёра. Он, между прочим, был очень мил.
— Он распускал руки. Мне это не понравилось.
— Он просто танцевал!
— Ниже, чем нужно, ч видел.
— Ты следил, где находятся его руки?!
— Я очень внимателен к деталям, Уокер. Особенно когда дело касается тебя.
Она замолчала, потому что это снова прозвучало не как шутка. Это прозвучало как что-то, что он сказал случайно и что теперь повисло между ними, как недосказанное обещание. Он крутанул её — легко, играючи, — и когда она вернулась в его объятия, их лица оказались ближе, чем прежде.
Они продолжали танцевать, и Сириус вёл её так уверенно, будто они делали это каждый вечер, хотя на самом деле их совместные танцы можно было пересчитать по пальцам. Ника поймала себя на мысли, что ей нравится это чувство — когда его рука лежит на её талии, когда их шаги совпадают, когда она знает, что он поведёт её вправо за секунду до того, как он это делает. Это было странно, почти пугающе — эта синхронность, которой она не ожидала.
— Знаешь, Блэк, — сказала она, чуть отстраняясь чтобы посмотреть на него, — если ты продолжишь в том же духе, у меня не останется партнёров для танцев. Все будут бояться, что ты их убьёшь взглядом.
— А разве тебе нужны другие партнёры? — спросил он с той самой усмешкой, которая всегда балансировала на грани между нахальством и обаянием.
— Нужны, — ответила она, поднимая подбородок. — Чтобы ты не расслаблялся. Конкуренция — двигатель прогресса. Если ты решишь, что я всегда доступна, ты перестанешь стараться.
— То есть ты меня провоцируешь? — Он приподнял бровь, и его рука на её талии чуть сжалась, притягивая её ближе. — Уокер, ты хочешь, чтобы я ревновал?
— Я хочу, чтобы ты знал, что я не твоя собственность, — ответила она, но её голос прозвучал мягче, чем она хотела. — И что я могу танцевать с кем захочу.
— Можешь, — согласился он. — Но я всё равно буду стоять у стены и смотреть. И когда ты закончишь танцевать с кем-то другим, я снова приглашу тебя. И ты снова согласишься.
— Ты так уверен?
— Я просто знаю тебя, Уокер. Ты можешь танцевать с кем угодно, но твой взгляд всегда возвращается ко мне. Я замечаю.
Она не нашлась что ответить, потому что он был прав. Её взгляд действительно возвращался к нему — всегда, постоянно, даже когда она этого не осознавала. И он это знал. И от этого было одновременно и бесило, и тепло. Музыка всё плыла, обволакивая зал своим медленным, тягучим ритмом, и пары кружились в полумраке, освещённые лишь магическими фонариками, которые теперь парили ниже, создавая островки золотистого света на танцующих. Лили и Джеймс были в нескольких шагах от них — Лили положила голову ему на плечо, и её глаза были закрыты, а Джеймс обнимал её так бережно, будто она была сделана из самого хрупкого фарфора, и что-то тихо шептал ей на ухо, от чего она улыбалась той самой улыбкой, которую Ника видела у неё только когда они были вдвоём. Чуть дальше Марлин и Римус пытались танцевать, но у них выходило не очень — Марлин всё время наступала ему на ноги, а он каждый раз говорил «ничего страшного» с таким терпением, что Ника подозревала, что он просто рад быть рядом с ней, несмотря ни на какие отдавленные пальцы. Ещё дальше кружились другие пары — несколько когтевранцев, пуффендуйка с гриффиндорцем, кто-то из шестикурсников, — и весь зал двигался в одном ритме, как единый организм, дышащий музыкой.
— Ты когда-нибудь думал о том, что будет после? — спросила Ника, не глядя на него, а глядя куда-то поверх его плеча, где кружились Лили и Джеймс.
— После чего?
— После школы. После всего. Мы сдадим ЖАБА, выйдем за ворота, и... всё. Конец, семь лет — и конец.
— Ты говоришь так, будто мы умрём, — заметил он, и его голос прозвучал с лёгкой усмешкой. — Мы не умрём, Уокер. Мы просто начнём жить по-другому.
— Это и пугает — жить по-другому. Я привыкла к этому замку, к этим коридорам, к тому, что каждое утро я спускаюсь в Большой зал и вижу одни и те же лица. А теперь... — Она замолчала, подбирая слова. — А теперь всё изменится.
— Изменится, — согласился он. — Но не всё. Некоторые вещи останутся.
— Какие?
— Например, я. Я останусь.
Она подняла голову и встретилась с ним взглядом. Он смотрел на неё без обычной насмешки — серьёзно, почти торжественно, и в его тёмных глазах отражался свет фонариков.
— Ты говоришь так, будто это что-то хорошее, — сказала она, но её губы дрогнули.
— А разве нет?
— Ещё не решила. Ты всё ещё меня бесишь.
— Это взаимно, — ответил он, и его рука на её талии чуть сжалась. — Но я к этому привык. Даже полюбил, наверное.
— Полюбил, что я тебя бешу?
— Полюбил, что ты не даёшь мне расслабляться. Что ты споришь со мной, что ты никогда не соглашаешься просто так. — Он крутанул её в танце, и когда она вернулась в его объятия, их лица оказались ближе. — С тобой интересно, Уокер. С тобой никогда не скучно.
— Это звучит почти как комплимент.
— Это и есть комплимент. Привыкай.
В нескольких шагах от них Марлин снова наступила Римусу на ногу и громко извинилась, на что Римус ответил: «Это была моя любимая нога, но ничего, у меня есть вторая». Марлин рассмеялась так заразительно, что Ника невольно улыбнулась, услышав этот смех. Джеймс в этот момент поднял Лили на руки и закружил её, хотя музыка была совсем не для этого, и Лили, смеясь, заколотила его по плечам, требуя опустить. В зале пахло огневиски, карамелью и духами, и все эти запахи смешивались в один — запах праздника, запах прощания, запах юности.
— Знаешь, что я думаю? — сказала Ника, возвращаясь взглядом к Сириусу.
— Что?
— Я думаю, что через десять лет мы будем сидеть где-нибудь и вспоминать этот вечер. И Марлин будет говорить, что Римус до сих пор хромает на ту самую ногу. А Джеймс будет рассказывать, как Лили заставила его неделю мыть посуду за то, что он поднял её без спроса. А мы с тобой...
— А мы с тобой? — подсказал он.
— А мы с тобой, наверное, всё ещё будем спорить.
— Наверное? — Он поднял бровь. — Точно будем. Это единственное, в чём я уверен на сто процентов.
— Я тоже в этом уверена, — ответила она. — Но знаешь... это не так уж плохо.
— Уокер, — сказал он, и его голос стал тише, интимнее, — ты только что признала, что тебе нравится со мной спорить.
— Я не это сказала!
— Это. Я слышал. Ты сказала, что это «не так уж плохо». Для тебя это практически признание в любви.
— Ты невыносим, как всегда.
— А ты всё ещё танцуешь со мной.
Она замолчала, потому что он был прав. Она всё ещё танцевала с ним и не хотела останавливаться.
Ночь катилась к своему финалу, но вечеринка и не думала утихать — она просто меняла форму, растекалась по залу, как пролитое огневиски, находя новые углы, новые лица, новые поводы для смеха. Те, кто устал танцевать, разбрелись по пуфикам и креслам, которые услужливо создала Выручай-комната; кто-то играл в углу во взрывные карты и с треском проигрывал, кто-то наливал себе очередной бокал сливочного пива, кто-то, как Марлин, пытался научить Римуса танцевать что-то совершенно невообразимое, а тот покорно соглашался, хотя его ноги явно молили о пощаде. Запах огневиски стал гуще, смех — громче и чуть более пьяным, а свет фонариков — мягче, словно они тоже устали и решили прилечь отдохнуть.
Стена Воспоминаний притягивала всех.
Она светилась мягким золотом, и на ней, сменяя друг друга, оживали колдографии — те самые, которые комната весь вечер доставала из памяти гостей, выуживая самые яркие, самые нежные, самые неловкие моменты. Вокруг Стены собралась небольшая толпа: Джеймс стоял, обнимая Лили за плечи, и тыкал пальцем в колдографию, где он сам, крошечный, впервые держит метлу и чуть не падает с неё. Лили смеялась, глядя на другую — где она сама, с высунутым от усердия языком, поправляет ему галстук перед распределением, а он смотрит на неё так, будто увидел чудо. Марлин, раскрасневшаяся от танцев и огневиски, громко ахала над колдографией, где она уснула на истории магии с открытым ртом, а Римус, сидящий рядом, прикрыл её книгой от взгляда Биннса.
— Это была стратегическая маскировка! — возмущалась Марлин. — Ты меня выдал книгой!
— Ты храпела, — спокойно ответил Римус. — Книга не помогала.
— Я не храпела!
— Храпела. У меня хорошая память.
— У тебя плохая память! Отвратительная! Ты всё выдумал!
— Это колдография, Марлин. Она не врёт.
Марлин что-то пробормотала себе под нос, но её губы уже расплывались в улыбке, и она пихнула Римуса локтем — нежно, почти ласково. А потом Ника увидела их. Те колдографии, которые заставили её замереть с бокалом в руке. Первая была с третьего курса. Они стояли в коридоре — совсем ещё дети, он с растрёпанными волосами и нахальной улыбкой, она с книгой в руках и взглядом, полным презрения. На колдографии она замахивалась книгой и швыряла её прямо в него, а он уворачивался, смеясь, и книга пролетала мимо. Это было так давно, так по-детски, и Ника вдруг почувствовала, как в груди что-то сжалось — не от грусти, а от странной, щемящей ностальгии по тем временам, когда они ещё не знали, что станут друг для друга.
Вторая была с какого-то случайного урока. Они сидели за одной партой — кажется, их посадили вместе в наказание, кажется Макгонагалл, — и она что-то яростно писала, а он рисовал на её пергаменте крошечную фигурку, и она этого не замечала.
Третья была...
Третья заставила её похолодеть.
Выручай-комната. Омела, свисающая с потолка. И они двое. Он целует её — медленно, жадно и её руки запутанные в его волосах, а его пальцы больно сжимают её талию. Колдография повторяла этот момент снова и снова — его наклон головы, её приоткрытые губы, то, как она прижималась к нему, забыв обо всём.
— О нет, — прошептала Ника, чувствуя, как щёки заливает румянцем. — Нет-нет-нет...
Она метнулась к Стене и попыталась отодрать колдографию — просто схватить её и спрятать, чтобы никто не увидел, — но комната не позволила. Колдография лишь мигнула и продолжала светиться, ещё ярче, ещё заметнее.
— Ого! — раздался голос Марлин, и в нём было столько торжества, будто она только что выиграла кубок по квиддичу. — Это что такое?! Это же вы! В Выручай-комнате! Под омелой! — Она подбежала ближе и ткнула пальцем в колдографию. — Я так и знала! Я всегда знала! Вы целовались!
— Мы не... это была магия омелы! — Ника обернулась к подруге, всё ещё пытаясь закрыть колдографию спиной. — Мы не виноваты! Она заставила!
— Омела не заставляет, — заметил Римус, подходя ближе и разглядывая колдографию с выражением вежливого научного интереса. — Она лишь предлагает. Человек сам решает, поддаться или нет. Вы, кажется, поддались.
— Я помню тот вечер, — добавила Лили, и её глаза сияли. — Вы вернулись очень задумчивые. И у тебя, Ника, губы были красные.
— У меня губы были красные, потому что я их кусала! От злости!
— От злости на Блэка, — уточнила Лили. — Это одно и то же.
Джеймс, который до этого молча наблюдал за сценой с выражением крайнего удовольствия, наконец не выдержал и расхохотался. Он хлопнул Сириуса по плечу так, что тот чуть не подавился огневиски:
— Бродяга! Бродяга, я так и знал! Я же говорил тебе — вы влюбитесь друг в друга! Ещё тогда, в спальне, когда ты лежал и смотрел в потолок! А ты мне не верил!
— Я не лежал и не смотрел в потолок, — ответил Сириус, но в его голосе не было ни капли возмущения. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на колдографию с той самой улыбкой, которая всегда появлялась у него, когда он вспоминал что-то очень личное и очень тёплое. — Я медитировал.
— Ты медитировал на Уокер! — поправил Джеймс. — Это было очевидно!
— Очевидно, — подтвердила Марлин, складывая руки на груди. — Вы оба были очевидны. С самого начала. Все знали, что вы влюбитесь, кроме вас самих.
— Мы не... — начала Ника, но осеклась, потому что Сириус вдруг повернулся к ней и их взгляды встретились.
— Ты хотела её отодрать, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она.
— Эта колдография — компромат. Она не должна здесь висеть.
— А по-моему, пусть висит. — Он чуть наклонился к ней, и его голос стал ещё тише, ещё интимнее. — Мне нравится на неё смотреть. Ты там такая... настоящая и мы там вместе.
Она смотрела на него, на его растрёпанные волосы, на прокушенную губу, на опьяневшие глаза, в которых сейчас не было ни насмешки, ни вызова, — только тепло, только правда, которую он больше не пытался скрыть. И алкоголь, плескавшийся в её крови, делал всё это чуть менее страшным, чуть более возможным.
— Ты бредишь — сказала она, но её губы дрогнули в улыбке. — Ладно, пусть висит. Но если кто-то спросит...
— Скажем, что это была магия омелы.
— Именно. Магия омелы.
— И то, что мы целовались ещё три раза после этого, — тоже магия омелы?
— Тихо! — Она ткнула его кулаком в плечо, но он только рассмеялся, и она рассмеялась вместе с ним — легко, свободно, забыв о том, что вокруг люди, что на них смотрят, что Марлин уже открыла рот для новой шутки. В конце концов, это была их последняя юношеская ночь. И если нельзя быть собой в последнюю ночь, то когда вообще можно?