Невыносимо рядом

До отбоя оставался час. В гриффиндорской гостиной было людно и шумно — семикурсники обсуждали выпускной, пятикурсники паниковали из-за СОВ, а кто-то просто играл в шахматы у камина. Ника сидела в кресле, делая вид, что читает, и краем глаза следила за Сириусом.
Он поднялся с дивана первым. Ничего не сказал — просто встретился с ней взглядом, едва заметно кивнул в сторону выхода и двинулся к портрету Полной Дамы. Ника выждала ровно минуту — чтобы никто ничего не заподозрил, — затем отложила книгу, потянулась (исключительно для конспирации) и неспешно вышла следом.
Сириус ждал за поворотом, прислонившись плечом к стене. В тусклом свете факелов его лицо казалось старше — то ли из-за теней, то ли из-за того, что последние месяцы действительно сделали его взрослее.

Он оттолкнулся от стены и пошёл по коридору — не быстро, но уверенно. Ника двинулась за ним. Они поднялись на седьмой этаж, миновали гобелен с танцующими троллями и оказались перед глухой стеной в конце коридора.
— Значит, Выручай-комната, — сказала Ника. — Я слышала о ней, но никогда не пользовалась.
— Я пару раз. — Сириус пожал плечами. — Джеймс как-то нашёл здесь тайник с огневиски, который оставил кто-то из выпускников лет десять назад. Сказал, нужно просто пройти мимо стены три раза и очень чётко подумать, что тебе нужно.
— И что мы попросим?
— «Место, где спрятаны чужие секреты». Или что-то в этом духе.
— Очень конкретно.
— Зато интригует.
Он закрыл глаза и медленно прошёл мимо стены три раза. Ника смотрела на него и думала, что он выглядит непривычно сосредоточенным. На скулах заходили желваки — кажется, он действительно старался.
Стена дрогнула. В камне проступили очертания двери — высокой, деревянной, с потемневшей от времени ручкой. Сириус открыл глаза и выдохнул.
— Получилось.
— Получилось, — эхом повторила Ника.
Он взялся за ручку, повернул и открыл дверь. Они вошли внутрь. И замерли.
Выручай-комната была огромной. Даже не так — она была бесконечной. Высоченные стеллажи уходили вверх, теряясь где-то в полумраке под потолком. На них громоздились вещи — тысячи, десятки тысяч предметов: старые книги в кожаных переплётах, свёрнутые пергаменты, пустые клетки для сов, сломанные волшебные палочки, пыльные мантии, зеркала в потрескавшихся рамах, шкатулки с отломанными крышками, глобусы, на которых созвездия двигались сами по себе, старые мётлы, пузырьки из-под зелий, чьи-то дневники, чьи-то письма, чьи-то забытые надежды.
Воздух пах пылью, старым деревом и чем-то едва уловимым — кажется, сушёными травами. Вдоль проходов стояли лампы, которые зажигались сами собой, когда кто-то проходил мимо, и гасли позади, погружая уже пройденные ряды в темноту. Посередине комнаты, в небольшом свободном пространстве, стоял старый диван с выцветшей обивкой и низкий столик, на котором кто-то забыл пустую чернильницу.
— Ничего себе, — прошептала Ника.
— Ага. — Сириус оглядывал стеллажи с таким видом, будто ожидал увидеть нечто подобное, но всё равно впечатлился. — И как мы будем искать? Тут тысяча лет чужих тайн.
— Разделимся. Ты идёшь в левый проход, я — в правый. Если что-то найдёшь — зови.
— А если не найдём?
— Тогда будем искать ещё. У нас час.
Они разошлись.
Ника двинулась по правому проходу, ведя пальцем по корешкам книг. Названия мелькали одно за другим: «Травология для продвинутых», «История магических печатей», «Руны друидов», «Тёмные искусства: запрещённый раздел» — она отдёрнула руку от последней, будто та была горячей. Дальше пошли шкатулки, коробки, свёртки. В одной коробке лежали старые фотографии — незнакомые лица, незнакомые улыбки. В другой — коллекция высушенных жуков, и Ника быстро закрыла крышку. Прошла ещё ряд. Потом ещё. Пыль оседала на мантии, в воздухе пахло временем.
— Есть что-нибудь? — донёсся голос Сириуса откуда-то слева.
— Ничего! — отозвалась она. — Только жуки и чьи-то старые носки!
— Романтика поисков!
Она фыркнула и двинулась дальше. Ещё один ряд. Ещё одна полка. Книги, книги, книги. Шкатулка с пустыми флаконами из-под зелий. Старая мантия, изъеденная молью. Чей-то школьный галстук с выцветшим гербом Когтеврана. И снова книги.
А потом она увидела его.
Небольшой дневник в тёмно-коричневом переплёте. Он лежал на полке между двумя толстыми томами — небрежно, будто кто-то сунул его туда второпях и забыл. Переплёт был потёртым, но крепким. На обложке — едва различимые инициалы: «И.У.»
Ника взяла дневник в руки. От него пахло сухими листьями и лавандой — старой, едва уловимой. Она раскрыла первую страницу.

Дневник Изабель Уокер. Преподаватель травологии. Хогвартс, 1892–1898.

У неё перехватило дыхание. Уокер. Её предок. И не просто студентка — преподаватель.
— Сириус! — позвала она.
Через несколько секунд он уже стоял рядом, отряхивая пыль с рукава.
— Нашла?
— Смотри. — Она показала дневник.
Он наклонился, прочитал надпись на первой странице и присвистнул.
— Уокер. Преподаватель травологии. Это твоя...
— Прапрабабушка, наверное. Или двоюродная прабабушка. Не знаю точно. Но Уокер.
Они переглянулись и без слов отошли к старому дивану в центре комнаты. Сели — Ника на самый край, подобрав ноги, Сириус рядом. Лампа над ними зажглась ярче, будто почувствовав, что сейчас здесь будут читать.
Ника раскрыла дневник. Страницы пожелтели, но чернила сохранились хорошо — чёткий, аккуратный почерк. Первые записи были самыми обычными: учебные планы, заметки о растениях, жалобы на погоду.

3 сентября 1892 года. Начало учебного года. Теплицы в ужасном состоянии — половина мандрагор погибла от холода. Нужно срочно заказывать новые саженцы.

15 сентября. Провела урок у седьмого курса. Двое студентов устроили дуэль на удобрениях. Пришлось снимать баллы.

22 сентября. Сегодня заходил профессор Блэк. Спрашивал про редкие ингредиенты для какого-то исследования. Странный человек. Слишком пристально смотрит.

Ника переглянулась с Сириусом.
— Блэк? — спросила она.
— Я ничего не знаю. — Он выглядел искренне удивлённым. — Понятия не имею, кто это. Может, мой прадед. Или какой-нибудь кузен. Она продолжила листать. Дальше шли обычные записи: уроки, теплицы, погода, жалобы на студентов, которые путают ядовитый плющ с безобидной лозой.
— Тут ничего такого, — пробормотала Ника. — Просто дневник учительницы.
— Листай дальше.
Она перевернула страницу. Потом ещё. Почерк вдруг стал более нервным — буквы мельче, строки теснее.

12 октября 1893 года. Собрание кола. Профессор Блэк снова настаивал на продолжении. Говорил, что мы стоим на пороге великого открытия. Но я видела их лица — это не наука. Это что-то другое.

3 ноября 1893 года. Мы отступаем. Мы с Уокерами больше не можем в этом участвовать. То, что они делают — это переходит все границы. Это не магия, это преступление.

17 ноября 1893 года. Печать наложена. Источник закрыт. Я сделала это вместе с братом. Мы больше не часть кола. Но я знаю — Блэки не простят. Они никогда не прощают.

Ника оторвалась от страницы. В комнате стало очень тихо. Даже лампы, кажется, приглушили свет.
— «Коло», — медленно произнесла она. — «Печать». «Источник». Что это значит?
— Не знаю. — Сириус потёр переносицу. — Но это явно не школьные шалости. Какое-то собрание, какие-то маги, и моя семья там была замешана. А твоя — вышла.
— И наложила какую-то «печать».
— Да. — Он помолчал. — И судя по тону, это было что-то серьёзное.
Ника перелистнула ещё несколько страниц, но дальше снова шли обычные записи — уроки, экзамены, закупка удобрений. Будто бы ничего не случилось. Будто бы Изабель Уокер просто закрыла эту главу своей жизни и продолжила преподавать травологию.
— Здесь больше ничего нет, — сказала Ника.
— Но этого уже достаточно, чтобы понять: что-то было. И это «что-то» было связано с моей семьёй.
— И с моей.
Они замолчали. Лампа над ними снова зажглась ярче — комната будто выдохнула вместе с ними.
— Мы не знаем, что это значит, — сказала наконец Ника. — Мы не знаем, что за «источник», что за «печать». Но мы знаем, что это было. И что это было важно.
— Да. — Сириус кивнул. — И ещё мы знаем, где искать дальше.
— Где?
— Дома. У Блэков. У отца есть кабинет, куда он никого не пускает. Если там что-то есть — я найду.
— Ты сможешь туда попасть?
— Смогу. — Он криво усмехнулся. — Я и не в такие места лазил.
Ника посмотрела на дневник в своих руках. Изабель Уокер. Преподаватель травологии. Женщина, которая когда-то, много лет назад, испугалась и ушла из какого-то «кола». А теперь её праправнучка сидит здесь, в Выручай-комнате, и пытается понять, что это было и почему это до сих пор важно.
— Я возьму дневник с собой, — сказала она.
— Конечно.
— Нам пора. Отбой через пару минут.
— Да. — Он встал, разминая плечи. — Идём.
Они двинулись к выходу. Шли молча, каждый думая о своём: она — о дневнике Изабель Уокер и странных словах про «коло» и «печать», он — о том, что где-то в кабинете отца могут лежать ответы, которые они ищут. Лампа над диваном погасла, и теперь только свет из дальних рядов указывал путь к двери.
Они почти дошли до выхода, когда над головой что-то зашуршало.

Ника подняла взгляд первой. Потолок Выручай-комнаты терялся где-то вверху, в полумраке, но прямо над ними, спускаясь из темноты, тянулись зелёные ветки. Листья, мелкие и плотные, белые ягоды, глянцевые в тусклом свете. Они росли прямо из воздуха — или из чего-то, что было выше, — и опускались всё ниже, пока не замерли в нескольких дюймах над их головами.
— Омела, — сказал Сириус. Голос прозвучал странно — не удивлённо, не насмешливо. Просто.
— Вижу, — ответила Ника. Она хотела добавить что-то едкое, что-то в своём духе — но слова застряли где-то в горле.
Воздух вокруг них изменился. Он стал гуще, теплее, будто само пространство между ними начало плавиться. Ника чувствовала это кожей — странное, незнакомое покалывание, которое расходилось от макушки вниз, к плечам, к кончикам пальцев. Ей вдруг стало трудно дышать — не от страха, не от нехватки воздуха, а от того, что каждый вдох, казалось, наполнял её чем-то большим, чем просто кислород.
— Что это? — прошептала она.
— Магия омелы, — сказал Сириус. Он тоже это чувствовал. Его голос стал ниже, глуше. — Она не заставляет. Просто... предлагает.
— Предлагает что?
Он не ответил. Он смотрел на неё — и в его глазах было что-то, чего она раньше не видела. Или видела, но не позволяла себе замечать. Насмешка исчезла. Бравада исчезла. Остался только он — Сириус, который стоял слишком близко и дышал слишком часто.
— Я могу отойти, — сказал он. — Если ты хочешь.
— Ты? Отойти? — Она попыталась усмехнуться, но вышло нервно. — С каких пор ты спрашиваешь?
— Сейчас.
Ника сглотнула. Она понимала, что должна сказать «да, отойди». Должна сделать шаг назад, разорвать это странное, тягучее поле, которое окутало их обоих. Она должна была возмутиться, съязвить, оттолкнуть его — как делала всегда. Но ноги не двигались. И язык не слушался. Будто на неё наложили заклятие.
— Это омела, — сказала она. — Глупая магия.
— Да. Глупая.
Он не двигался. И она не двигалась.
— Ты можешь отойти, — повторил он. — Скажи, и я отойду.
Она молчала. И в этой тишине, под шорох омелы над головой, в густом, горячем воздухе Выручай-комнаты, она вдруг поняла: она не хочет, чтобы он отходил.
Он прочитал это в её глазах. Или, может быть, просто решился.
Он придвинулся ближе — медленно, давая ей время передумать. Его рука коснулась её плеча — легко, едва ощутимо, будто спрашивая разрешения. Она не отстранилась. Тогда он провёл ладонью выше, к шее, и замер, чувствуя, как быстро бьётся пульс под его пальцами.
— Уокер, — прошептал он.
— Заткнись, Блэк.
И тогда он её поцеловал.
Сначала — нежно. Так нежно, что у неё перехватило дыхание. Его губы были тёплыми и чуть сухими, и от него пахло черничным дымом и шоколадом, и она, сама того не ожидая, подалась вперёд. Он почувствовал это — и поцелуй стал глубже. Увереннее. Его пальцы скользнули по её шее, запутались в волосах, а она, повинуясь какому-то древнему, незнакомому инстинкту, положила руки ему на плечи.
Омела над ними, кажется, засветилась — или это просто лампы в комнате вспыхнули ярче, реагируя на магию. Ника уже не понимала, где заканчивается действие чар и начинается что-то настоящее. Да и не важно это было.
Она запустила пальцы в его волосы — они оказались мягче, чем она думала, — и притянула его ближе. Он издал низкий, горловой звук и обхватил её за талию, прижимая к себе. Теперь между ними не осталось расстояния — ни физического, ни какого-либо ещё.
Поцелуй стал другим. Тем, что начинается с нежности, а потом перерастает в голод. В нём было всё: раздражение, которое копилось годами, споры, которые никогда не заканчивались, взгляды, которые они отводили слишком быстро. Всё, что они не говорили, всё, что прятали за сарказмом и подколами, вдруг вырвалось наружу — жаркое, нетерпеливое, почти яростное.
Он прижал её спиной к стеллажу. Книги за её спиной дрогнули, одна упала, но никто не обратил внимания. Он целовал её так, будто пытался наверстать всё время, которое они потратили на притворство. Она отвечала тем же — не уступая, не сдаваясь, как и во всём, что между ними было.
Он отстранился на секунду — только чтобы глотнуть воздуха. Его лоб прижался к её лбу, дыхание было частым и горячим.
— Ваниль, — прошептал он.
— Что?
— От тебя пахнет ванилью.
Она не ответила. Просто снова притянула его к себе.
На этот раз поцелуй был медленнее. Глубже. Они уже не спешили — они изучали друг друга. Его ладонь скользнула по её спине, задержалась на талии, сжала чуть крепче. Её пальцы всё ещё были в его волосах, и она чувствовала, как бьётся его сердце — или это её собственное колотилось так громко?
Омела над ними тихо шуршала, но они уже не смотрели на неё. Магия сделала своё дело — или, может быть, она вообще была ни при чём.

Когда они наконец оторвались друг от друга — оба запыхавшиеся, с припухшими губами, — в комнате стало очень тихо. А потом омела над их головами дрогнула, зашелестела и начала втягиваться обратно, в темноту под потолком. Ветки исчезали одна за другой, листья скручивались, ягоды тускнели. Ещё секунда — и ничего не осталось. Только глухой потолок Выручай-комнаты, тонущий в полумраке.
И вместе с омелой исчезло то странное, тягучее поле, которое окутывало их обоих.
Ника очнулась первой. Она отдёрнулась — резко, так резко, что едва не задела локтем стеллаж. Лицо горело. Губы горели. Руки, которые только что были в его волосах, теперь судорожно одёргивали мантию, поправляли воротник, заправляли прядь за ухо — что угодно, лишь бы занять их чем-то, лишь бы не смотреть на него.
Она чувствовала, как колотится сердце, и ненавидела себя за это. Ненавидела его за это. Ненавидела эту дурацкую омелу, этот дурацкий дневник, эту дурацкую Выручай-комнату.
Сириус тоже отступил на шаг. Его волосы были взъерошены — её рук дело, — рубашка наполовину выбилась из-под мантии, а на щеке остался едва заметный след. Он молча смотрел на неё. Ждал.
Она наконец подняла взгляд. Встретилась с его глазами — тёмными, всё ещё какими-то не такими, как обычно.
— Что? — выпалила она. — Чего ты смотришь?
— Жду, — сказал он. Голос был хриплым, но в нём уже прорезалась знакомая усмешка.
— Чего ждёшь?
— Когда ты скажешь, что это был не поцелуй.
Она замерла. Пальцы, теребившие край мантии, остановились. В горле встал ком — потому что да, она хотела это сказать. Хотела отмахнуться, спрятаться за сарказмом, сделать вид, что ничего не случилось. Но он ждал. И смотрел на неё. И в этом взгляде не было ни насмешки, ни вызова — только какой-то странный, почти обнажённый интерес.
Она вспомнила библиотеку Блэков. Как он заткнул ей рот своим же. Её слова потом «Это был не поцелуй». Тогда это было правдой — или она заставила себя в это поверить.
Сейчас врать было бы по-детски.
— Это был поцелуй, — сказала она. Тихо. Но отчётливо. — Ты это хотел услышать?
— Не знаю. — Он сунул руки в карманы, и это выглядело так, будто он сам не знал, куда их деть. — Может, хотел проверить, способна ли ты признать очевидное.
— Я признала.
— Я слышал.
Они замолчали. Воздух между ними всё ещё был наэлектризован — то ли остатки магии омелы, то ли что-то другое. Ника снова начала поправлять мантию — просто чтобы не стоять без движения.
— Это всё омела, — сказала она наконец. — Ты сам сказал, она создаёт поле. Мы были под её воздействием.
— Конечно. — Он кивнул, но в голосе сквозило что-то ещё. — Омела, поле. Всё такое.
— Не надо, Блэк.
— Что «не надо»?
— Не надо так на меня смотреть.
— Как?
— Как будто ты... — Она осеклась. — Не важно.
— Как будто я что? — Он шагнул ближе — всего на полшага, но этого хватило, чтобы она снова почувствовала запах его тела.— Договаривай, Уокер.
— Как будто ты выиграл, — выпалила она.
Он моргнул. А потом вдруг усмехнулся — но не нахально, не победно. Скорее устало.
— Наше пари? — спросил он. — Кто первый влюбится — тот проиграл?
— Да. Это самое.
— А...ты помнишь.
— Я всё помню.
Он помолчал. Потом вдруг покачал головой — каким-то странным, почти растерянным движением.
— Я не проиграл, — сказал он. — И ты ещё не проиграла.
— Я знаю.
— Но мы только что целовались. — С насмешливой улыбкой спокойно сказал.
— Это была омела.
— И что? Омела не создаёт чувства. Она только усиливает то, что уже есть. — Он смотрел на неё в упор. — Ты это знаешь.
У неё перехватило дыхание. Она знала. Знала с того самого момента, как почувствовала это странное, тягучее поле. Омела не гипнотизирует. Она не приказывает. Она просто убирает барьеры — те самые, которые люди строят самы.
— Я не... — начала она.
— Не что?
— Я не влюблена в тебя, Блэк.
— Я этого не говорил.
— Но ты подумал.
— Я много чего думаю. — Он пожал плечами. — Но я же не спрашиваю, о чём думаешь ты.
— И не спрашивай.
— Вот и не спрашиваю.
Они снова замолчали.
Тишина звенела в ушах. Где-то в глубине Выручай-комнаты что-то скрипнуло — может, книга упала с полки, может, просто старое дерево оседало.
— Я пойду, — сказала Ника. — Уже поздно.
— Иди.
Она подхватила дневник Изабель Уокер с дивана, прижала его к груди и почти бегом направилась к выходу. У самой двери она на секунду задержалась. Обернулась.
— Мы оба ещё не проиграли, Блэк, — сказала она. — И ты тоже. И не проиграем. Понял?
— Понял. — Он смотрел на неё, и в его глазах плясали искры — не злые, не насмешливые. Живые. — Но, Уокер... счёт идёт.
Она не ответила. Просто вышла. Дверь захлопнулась, отрезая свет Выручай-комнаты.
В коридоре было темно и тихо. Ника прижалась спиной к холодному камню и закрыла глаза. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Губы всё ещё горели.
«Счёт идёт», — прозвучало у неё в голове.
И самое страшное было в том, что она не знала, кто проиграет первым.
                                        ***
Ника спустилась в Большой зал чуть позже обычного. Она плохо спала — не из-за кошмаров, а из-за мыслей, которые крутились в голове, как назойливые мухи.
Она тряхнула головой, отгоняя эти мысли, и села за стол. Марлин уже сидела рядом и с аппетитом уплетала тосты с яичницей. Лили аккуратно наливала чай.
— Ты чего такая хмурая? — спросила Марлин с набитым ртом. — Опять не выспалась?
— Выспалась. Просто задумалась.
— О чём? О ЖАБА?
— О них самых.
Марлин кивнула с таким видом, будто знала, что это неправда, но решила не допрашивать. Лили бросила на Нику короткий понимающий взгляд и снова занялась чаем.
Ника взяла тост и начала машинально его жевать. Зал гудел утренним шумом: голоса, стук приборов, хлопанье крыльев — почтовые совы как раз начали разносить утреннюю корреспонденцию. Пахло тыквенным соком и свежей выпечкой.
А потом она почувствовала это. Спиной. Лёгкое движение воздуха, чьё-то присутствие. Она не обернулась — не нужно было. Она уже знала, кто это.
Он стоял с другой стороны стола, держа в руке тарелку, и смотрел на свободное место напротив Ники. Единственное свободное место на всём этом конце стола.
— Садись, — сказала Марлин раньше, чем Ника успела открыть рот. — Чего стоишь? Места много.
— Спасибо, МакКиннон, — сказал он и сел. Прямо напротив Ники.
Она продолжала жевать тост с таким видом, будто ничего не произошло. Будто она не чувствовала, как колотится сердце. Будто вчера в Выручай-комнате не было ни омелы, ни его рук на её талии, ни её пальцев в его волосах.
— Уокер, — сказал он, беря кусок хлеба.
— Блэк, — ответила она, не поднимая глаз.
— Хорошо выглядишь. Для человека, который плохо спал.
Она подняла взгляд. Он смотрел на неё — и в его глазах плясали те самые искры. Нахальные, будто он насмехался над ней.
— Я хорошо спала, — отрезала она.
— Конечно. Поэтому у тебя круги под глазами.
— Это тени. От света.
— От света. Разумеется.
Марлин переводила взгляд с одного на другого, дожёвывая тост.
— Вы двое какие-то странные сегодня, — заметила она. — Ещё более странные, чем обычно.
— Я не странный, — сказал Сириус. — Я в порядке. Это Уокер странная.
— Я не странная!
— Странная. Ты тост в чай макаешь.
Ника опустила взгляд. Тост действительно был макнут в чай. Она отдёрнула руку, чувствуя, как загораются щёки.
— Это новый метод, — сказала она. — Полезно для пищеварения.
— Кто тебе это сказал?
— Один человек.
— Этот человек явно ничего не понимает в еде.
— Этот человек — это я.
— Тогда понятно.
Она сжала зубы, но ничего не ответила. Марлин фыркнула. Лили спрятала улыбку за чашкой.
Ника смотрела в свою тарелку и думала о том, что Сириус Блэк стал появляться в её жизни слишком часто. Слишком. Вот и сейчас — единственное свободное место на всём ряду оказалось именно напротив неё. Случайность? В Хогвартсе не бывает случайностей. Она в этом убеждалась всё больше.
Она подняла взгляд — и встретилась с его. Он смотрел на неё поверх своей чашки. Не насмешливо, не вызывающе. Просто смотрел. И в этом взгляде было что-то, от чего у неё внутри всё переворачивалось.
Она первая отвела глаза. Опять.
«Надо сбавлять обороты», — подумала она. — «Он меня раздражает. Он просто меня раздражает. Это всё, что между нами есть. Раздражение».
Но почему-то, когда он рядом, ей было трудно дышать. И это бесило её больше всего.

Сириус сидел напротив и делал вид, что занят завтраком. На самом деле он не чувствовал вкуса еды. Он смотрел на неё — украдкой, быстро, но достаточно, чтобы заметить: она нервничает. Круги под глазами действительно были. Пальцы сжимали тост сильнее, чем нужно. И, когда он сел, она чуть заметно напряглась — плечи, шея, руки.
Он заметил это. Он вообще в последнее время замечал за ней слишком много всего: как она хмурится, как грызёт перо, когда думает, как пахнет ванилью, когда проходит мимо. Как смотрит на него — быстро, колюче, но при этом не отводит взгляд сразу, а задерживает на секунду дольше, чем нужно.
Вчерашний вечер всплывал в памяти обрывками: омела, запах ванили, её пальцы в его волосах, её голос: «Это был поцелуй». Он усмехнулся про себя. Она не стала отрицать. Она признала. И от этого было только сложнее.
— Ты чего лыбишься? — спросила она, подозрительно прищурившись.
— Я? — Он сделал невинное лицо. — Я не лыблюсь. Я жую.
— Ты жуёшь и лыбишься. Это подозрительно.
— Может, у меня просто хорошее настроение.
— С чего бы?
— Весна. Птички поют. Экзамены скоро. Жизнь прекрасна.
— Ты ненавидишь экзамены.
— Я ненавижу готовиться к экзаменам. А сами экзамены — это возможность блеснуть.
— Тебе нечем блестеть.
— О, Уокер, ты меня недооцениваешь.
— Я тебя нормально оцениваю.
— Нормально — это уже комплимент. — Он усмехнулся и потянулся за тыквенным соком. — Спасибо.
— Это не комплимент!
— Для меня — комплимент. Ты редко говоришь обо мне «нормально». Обычно ты говоришь «невыносимо», «ужасно» или «Блэк, уйди с моих глаз».
— Я и сейчас хочу сказать «Блэк, уйди с моих глаз».
— Но не говоришь.
— Потому что ты жуёшь. Я уважаю процесс приёма пищи.
— Очень благородно с твоей стороны.
Марлин подавилась тостом от смеха. Лили тихо вздохнула, но улыбалась.
Ника снова взяла тост — на этот раз она тщательно следила за тем, чтобы не макнуть его в чай. Ей нужно было чем-то занять руки. И рот. И мысли.
«Какого чёрта он сел именно сюда? — думала она. — Там было полно мест за другим концом стола. Зачем он сел напротив?»
Но ответа на этот вопрос она не хотела знать.
— Внимание! — раздался голос Макгонагалл.
Зал начал затихать. Макгонагалл стояла за преподавательским столом, прямая, как всегда, и держала в руках какой-то свиток.
— У меня несколько объявлений, — сказала она. — Первое: весенний пикник на берегу озера состоится в следующие выходные. Явка необязательна, но присутствие деканов — обязательно. И я надеюсь, что вы будете вести себя достойно. Прошлый раз кто-то устроил соревнования по бросанию пирогов, и мы до сих пор не нашли виновного.
По залу прокатился смех. Джеймс, сидевший чуть дальше, вдруг очень заинтересовался своим завтраком.
— Второе, — продолжила Макгонагалл, — с сегодняшнего дня в библиотеке вводятся дополнительные часы для подготовки к ЖАБА. Мадам Пинс будет открывать читальный зал на час раньше по субботам. Прошу вас пользоваться этой возможностью, а не спать до обеда.
Кто-то из семикурсников тяжело вздохнул.
— И третье: мистер Филч просил напомнить, что коридор на четвёртом этаже временно закрыт на уборку. Там что-то разлили, и он крайне недоволен. На этом всё.
Макгонагалл села. Зал снова загудел, возвращаясь к обычной утренней суете.
— Коридор на четвёртом этаже, — повторила Марлин задумчиво. — Интересно, что там разлили.
— Что бы ни разлили, — сказала Лили, — это явно связано с Пивзом. Или с вами, — она кивнула на Сириуса.
— Почему всегда мы?
— Потому что обычно это вы.
Сириус хотел возразить, но Джеймс, который как раз отвлёкся от завтрака и подошел, хлопнул его по плечу:
— Не спорь. Мы действительно разлили там что-то в прошлом месяце. Просто Филч нашёл это только сейчас.
— Что ты разлил? — спросила Ника, поднимая бровь.
— Экспериментальное зелье, — гордо ответил Джеймс. — Оно должно было менять цвет в зависимости от настроения. Но оно прожгло дыру в полу.
— И вы просто оставили это там?
— Мы планировали вернуться и убрать. Но потом начался квиддич, и как-то забылось.
— Забылось, — повторила Ника. — Вы прожгли дыру в полу и забыли.
— У нас был важный матч!
— С кем?
— Со Слизерином. Мы выиграли.
Ника покачала головой, но не удержалась от улыбки.
Она потянулась за чаем и случайно задела руку Сириуса, который в этот момент тоже потянулся к чайнику. Соприкосновение было лёгким, почти незаметным, — но оба замерли. На долю секунды. На одно короткое, оглушительное мгновение.
Их взгляды встретились. И в этом взгляде было всё, о чём они не говорили.
Ника первая отвела глаза. Она взяла чайник, налила чай, сделала глоток — слишком горячий, обжигающий. Но это было даже хорошо. Боль отвлекала.
Сириус поднялся из-за стола.
— Ладно, — сказал он, — мне пора. Увидимся на зельях.
— Увидимся, — сказала Марлин. — Передай Слизнорту, что я готова к его клубу.
— Обязательно.
Он развернулся и пошёл к выходу. Ника смотрела ему вслед — и ненавидела себя за это. Но, на  душе стало легче, когда его не было рядом.
***
В подземельях Хогвартса, как всегда, было прохладно и сумрачно. Свет ламп под потолком отражался в медных котлах, расставленных на рабочих столах, и воздух пах сушёными травами, уксусом и чем-то отдалённо напоминающим тухлые яйца — кажется, на прошлом уроке кто-то неудачно сварил бодроперцовое зелье, и запах до сих пор не выветрился.
Профессор Слизнорт стоял у своего стола, сияя, как начищенный котёл. Его лысина блестела, живот колыхался при каждом движении, а руки были сложены на груди с видом человека, который вот-вот объявит что-то чрезвычайно важное.
— Мои дорогие ученики! — провозгласил он, когда все расселись. — Сегодня у нас особенный день. Очень особенный. Я бы даже сказал — исторический!
— Он всегда так говорит, — прошептала Марлин, наклоняясь к Нике.
— Исторический, — продолжал Слизнорт, не замечая шёпота, — потому что сегодня я объявлю имена тех счастливчиков, которые пополнят ряды моего скромного, но весьма избранного Клуба слизней!
По классу пробежал возбуждённый шёпот. Кто-то выпрямился на стуле, кто-то нервно закусил губу, а кто-то — в основном те, кто уже знал, что не попадёт, — сделал вид, что ему всё равно.
— Но прежде чем я зачитаю список, — Слизнорт поднял пухлый палец, — мы проведём небольшой, но весьма познавательный урок. Сегодня мы будем варить Умиротворяющий бальзам! Простое, но изящное зелье, которое помогает успокоить нервы и привести мысли в порядок. Весьма полезно перед экзаменами, не правда ли?
— Перед экзаменами полезнее всего — это сон, — пробормотал Джеймс.
— И удача, — добавил Сириус, не поворачивая головы.
Слизнорт взмахнул палочкой, и на доске появился список ингредиентов: лепестки луной розы, настойка валерианы, толчёный лунный камень, эссенция лаванды и капля сиропа чемерицы.
— Обратите внимание: чемерицу добавляем в самом конце, строго по одной капле, иначе зелье превратится в снотворное. А мы не хотим, чтобы вы уснули прямо на уроке. По крайней мере, не сегодня.

Все засуетились. Ученики бросились к стеллажам за ингредиентами, котлы зашумели, зазвенели колбы.
Ника работала быстро и сосредоточенно. Она растёрла лунный камень в порошок — мелкий, как пыльца, — и осторожно всыпала в кипящую воду. Жидкость окрасилась в нежно-голубой цвет. Затем добавила лепестки луной розы — они закружились в котле, будто танцуя, и вода стала серебристой.
— У тебя уже красиво, — заметила Лили, заглядывая в её котёл. — У меня пока просто вода с лепестками.
— Добавь валериану, — посоветовала Ника. — Она меняет текстуру.
— Спасибо.
Марлин, стоявшая с другой стороны, боролась с лавандой. Точнее, лаванда боролась с ней: сушёные цветы рассыпались по столу, прилипали к пальцам и отказывались падать в котёл.
— Это заговор, — шипела Марлин. — Лаванда меня ненавидит.
— Лаванда — это растение, — сказал Римус, не поднимая головы от своего котла. — У неё нет эмоций.
— У этой лаванды есть. И эмоция — ненависть.
Ника улыбнулась и вернулась к своему зелью. Она добавила эссенцию лаванды — ровно три капли, — и жидкость стала прозрачной, как родниковая вода. Пахло от неё теперь не тухлыми яйцами, а свежестью и травами.
— Отлично, мисс Уокер! — Слизнорт возник рядом, заглядывая в её котёл. — Превосходный цвет! И запах — просто весенний луг! Вы уверены, что у вас нет родственников среди зельеваров?
— Нет, профессор. Только среди травологов.
— Травология! — Слизнорт поднял палец. — Недооценённая наука. Но мы-то с вами знаем, что без трав не сварить ни одного приличного зелья. Пять баллов Гриффиндору!
Он двинулся дальше. Оценивал котлы всех присутствующих. Кого-то хвалил, кому то советовал. В кого-то котёл взорвался и все суетились убирая.
Сириус бросил взгляд на Нику — она стояла к нему боком и помешивала зелье. Идеально ровными, спокойными движениями. На её лице была лёгкая улыбка — не ему, а процессу. Ей нравилось варить зелья. Ей нравилось, когда всё получалось.
Он отвёл взгляд. Не сейчас.
Когда все котлы были проверены, Слизнорт вернулся к своему столу и хлопнул в ладоши.
— А теперь — внимание! Минута торжественности!
Он достал из ящика стола свиток — длинный, пергаментный, с золотой печатью. Развернул его — и тот едва не упал на пол, потому что Слизнорт вечно писал слишком много.
— Итак! — Он прокашлялся. — Приглашение в Клуб слизней в этом семестре получают следующие студенты...
В классе стало тихо. Кто-то задержал дыхание. Марлин вцепилась в край стола.
— Мисс Лили Эванс! — объявил Слизнорт.
Лили выдохнула и улыбнулась. Джеймс, стоявший неподалёку, просиял так, будто это его пригласили.
— Мистер Римус Люпин!
Римус спокойно кивнул — он явно не ожидал, что его назовут так рано, но виду не подал.
— Мисс Ника Уокер!
Ника сжала пальцы на краю стола и позволила себе короткую, сдержанную улыбку.
— Мистер Сириус Блэк!
Сириус изобразил лёгкий поклон, не вставая с места. В его глазах мелькнуло удовлетворение.
— Мистер Джеймс Поттер!
— Да! — не сдержался Джеймс. Лили толкнула его локтем, но без злости.
— И... — Слизнорт сделал паузу, наслаждаясь моментом, — мистер Эван Розье со Слизерина!
Эван, сидевший в другом конце класса, кивнул с лёгкой улыбкой. Ника поймала его взгляд и коротко улыбнулась в ответ — как другу.
Сириус это заметил. Улыбка на его лице чуть потускнела. Самую малость. Слизнорт объявил ещё пару людей, но Ника уже не вникала.
— Остальные — не отчаивайтесь! — Слизнорт свернул свиток. — У вас ещё будут шансы проявить себя. А новых членов клуба я жду сегодня вечером в своём кабинете. Будет чай, печенье и небольшая беседа. Ничего страшного, просто знакомство. И да — форма одежды свободная, но я надеюсь, что вы придёте в чистом. Прошлый раз мистер Макларен явился в мантии, испачканной драконьей кровью.
Класс засмеялся. Слизнорт просиял — он обожал, когда его шутки имели успех.
— А теперь — все свободны! Зелья можно оставить на столах, я проверю их позже. И помните: Умиротворяющий бальзам помогает от нервов, но не заменяет хорошую подготовку к экзаменам!
Ученики начали собирать вещи. В коридоре стало шумно — все обсуждали Клуб слизней, поздравляли друг друга, строили планы на вечер.
Ника вышла из класса и остановилась у стены, поправляя сумку. Через несколько секунд рядом оказался Сириус.
— Поздравляю, — сказал он, не глядя на неё.
— Спасибо. Тебя тоже.
— Я знал, что попаду.
— Скромность — твоё второе имя.
— Вообще-то первое. — Он усмехнулся и сунул руки в карманы. — Ну что, встретимся вечером? В клубе?
— Похоже на то.
— Постарайся не макать печенье в чай.
— Постарайся не быть таким невыносимым.
— Не могу обещать. Это врождённое.
Он ушёл вперёд, а она осталась у стены, глядя ему вслед. В груди было странное чувство — не раздражение, не злость. Что-то другое. Что-то, что она отказывалась называть.
— Ты опять на него смотришь, — пропела Марлин, возникая рядом.
— Я смотрю на коридор. Он просто идёт по коридору.
— Он уже за поворотом.
— Марлин!
Но Марлин только засмеялась и потянула её в сторону Большого зала. Впереди был обед, а вечером — Клуб слизней. И Ника вдруг поймала себя на мысли, что ей интересно, кто ещё там будет.
***
Кабинет профессора Слизнорта находился в одной из боковых башен подземелья, подальше от холодных коридоров и сквозняков. Внутри было тепло и уютно — возможно, даже слишком уютно для подземелья. Стены были увешаны портретами бывших учеников — некоторые махали руками, некоторые позировали с гордым видом, а один старый волшебник в раме храпел, не обращая внимания на гостей.
Посередине комнаты стоял длинный стол, накрытый зелёной скатертью. На нём — чашки с чаем, тарелки с печеньем, шоколадные кексы, засахаренные фрукты и маленькие сэндвичи с огурцом. Профессор Слизнорт явно подготовился.
— Проходите, проходите! — суетился он, подталкивая гостей к столу. — Не стесняйтесь! Чай горячий, печенье свежее. Я специально заказал в «Сладком королевстве» — они, знаете ли, делают лучшее имбирное печенье в Британии. Магическое, между прочим, — оно меняет цвет в зависимости от настроения. Если откусите и увидите синее — не пугайтесь, это означает, что вы спокойны. Красное — взволнованы. А если зелёное... — он замялся, — ...ну, зелёное означает романтический интерес. Очень неловко выходит, если кто-то замечает. Так что будьте осторожны с этим печеньем.
— Понял, — сказал Джеймс, пододвигая к себе тарелку. — Буду есть только те, которые синие.
— Это не работает по желанию, Поттер, — заметил Сириус, беря одно печенье. — Оно показывает то, что есть. А не то, что ты хочешь показать.
— Тогда я вообще не буду его есть, по мне и так всё понятно.
Лили, сидевшая рядом, закатила глаза, но ничего не сказала.
В кабинете собралось около десяти человек. Лили и Джеймс сидели рядом, Римус устроился с краю, поближе к чайнику. Ника села через два стула от Сириуса — не слишком близко, но и не слишком далеко. Эван Розье сидел с другой стороны стола, рядом с двумя когтевранцами — высоким парнем в очках и девушкой с длинной косой. Ещё была круглолицая пуффендуйка, худощавый слизеринец с пятого курса и двое шестикурсников, которые тихо переговаривались между собой.
— Итак! — Слизнорт поднял чашку. — Добро пожаловать в Клуб слизней! Я очень рад видеть вас всех здесь. Вы — лучшие из лучших, сливки общества, так сказать. Здесь мы будем собираться, чтобы обсуждать интересные темы, делиться знаниями, заводить полезные знакомства. И, разумеется, пить чай.
— И есть печенье, — добавил Джеймс.
— И есть печенье, — согласился Слизнорт.
— А что именно мы будем обсуждать? — спросил когтевранец в очках.
— О, всё что угодно! Магические открытия, новости из Министерства, интересные случаи из практики. Иногда я приглашаю бывших выпускников — они рассказывают о своей карьере. Очень познавательно. И, конечно, вы сами можете предлагать темы.
— Даже про квиддич? — оживился Джеймс.
— Даже про квиддич, — улыбнулся Слизнорт. — Хотя боюсь, что в этом я вам не советчик. Я на метле последний раз сидел лет двадцать назад. И закончилось это... не очень удачно.
— Что случилось? — спросил Сириус с интересом.
— Я влетел в дерево. — Слизнорт развёл руками. — Не спрашивайте, как. До сих пор не понимаю.
За столом засмеялись.
— Кстати, о знакомствах, — продолжил профессор. — Давайте все представятся. Я знаю вас по фамилиям, но, может быть, вы не все знакомы друг с другом. Начнём с вас! — он указал на когтевранца в очках.
— Марин Марс, — сказал тот, поправляя очки. — Когтевран, седьмой курс. Интересуюсь астрономией и историей магии.
— Прекрасно! Астрономия — чудесная наука. А вы, юная леди?
— Патриция Стоун, — тихо сказала девушка с косой. — Когтевран. Шестой курс. Я... я люблю трансфигурацию.
— Трансфигурация! Минерва будет рада. А вы?
— Эван Розье, — сказал Эван спокойно. — Слизерин, седьмой курс. Зельеварение и травология.
Слизнорт чуть дольше задержал на нём взгляд, но ничего особенного не сказал — просто кивнул, и Эван кивнул в ответ.
Представления продолжались. Пуффендуйку звали Агнес Браун — она мечтала работать в больнице Святого Мунго. Слизеринец с пятого курса — Маркус Флинт — сухо сообщил, что интересуется защитой от Тёмных искусств. Шестикурсники — Артур Принц и Хелен Трэверс — говорили мало.
Когда очередь дошла до Ники, она коротко сказала:
— Ника Уокер, Гриффиндор, седьмой курс. Интересуюсь зельями и защитой от Тёмных искусств.
— Уокер! — Слизнорт поднял палец. — Прекрасная семья. Очень древняя. И, вы очень талантливая.
— Спасибо, профессор.
— А вы, мистер Блэк?
— Сириус Блэк, — сказал он лениво. — Гриффиндор. Седьмой курс.
— И что вас интересует?
— Всё, что не запрещено. И немного из того, что запрещено.
За столом засмеялись. Слизнорт погрозил пальцем:
— Я этого не слышал, мистер Блэк. Но ценю честность.
Джеймс, Лили и Рисус представились последними.

После представлений Слизнорт начал рассказывать о своём опыте преподавания — о самых талантливых учениках, о самых неудачных экспериментах, о том, как однажды один студент сварил зелье, которое заставило весь класс говорить только стихами. Было смешно и легко.
В какой-то момент Ника заметила, что Эван смотрит на неё. Она поймала его взгляд и коротко улыбнулась — просто из вежливости. Он кивнул в ответ.
Сириус в это время жевал печенье. Он откусил кусок, и печенье вдруг сменило цвет — из обычного золотистого стало ярко-зелёным. Таким зелёным, что это заметил Джеймс.
— Ого, — сказал Джеймс, понижая голос, но недостаточно тихо. — Бродяга, у тебя печенье зелёное.
— Что? — Сириус опустил взгляд на печенье. Зелёное. Ярко-зелёное.
— Зелёное, — повторил Джеймс, и на его лице расплылась широкая улыбка. — А зелёное, как сказал Слизнорт, означает...
— Я слышал, что он сказал, — перебил Сириус. — Это просто печенье. Оно, наверное, бракованное.
— Магическое печенье не бывает бракованным, Бродяга. — Джеймс откровенно наслаждался ситуацией. — Ну, давай, колись. На кого это? Кто она?
— Никто. — Сириус сунул остаток печенья в рот, прожевал и запил чаем. — Это просто печенье.
— Просто печенье не становится зелёным. Оно становится зелёным, если у тебя романтический интерес. А у тебя — зелёное. Значит...
— Поттер, отстань.
— Я не отстану. Я твой лучший друг. Это моя работа.
— Твоя работа — быть занудой?
— Нет, моя работа — знать всё о твоих романтических интересах. — Джеймс придвинулся ближе. — Это кто-то из клуба? Здесь? Скажи.
Сириус бросил быстрый взгляд через стол — даже не взгляд, а так, движение глаз, — но Джеймс проследил за ним. И его брови поползли вверх.
— Уокер? — прошептал он.
— Я ничего не говорил.
— Тебе и не надо. У тебя на лице всё написано. И печенье подтвердило.
— Печенье — это просто печенье!
— Ага. — Джеймс откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — «Просто печенье». Конечно. Так я тебе и поверил. К тому же, я тебя подозревал, на счет её.
Сириус стиснул зубы и уставился в чашку с чаем. Зелёное печенье. Надо же было так вляпаться. Он надеялся, что Ника этого не заметила. Она сидела через два стула и разговаривала с Лили, но он не был уверен. У неё был острый взгляд.
Ника действительно краем глаза заметила какое-то движение и смех Джеймса, но не придала значения. Мало ли, над чем смеётся Поттер. Может, опять шутка про квиддич.
— ...а однажды я сварил зелье, которое случайно превратило мои усы в синие, — рассказывал тем временем Слизнорт. — Хотя, знаете, мне даже понравилось. Но декан в те годы — это был профессор Диппет — сказал, что это неподобающий вид для преподавателя. Пришлось свести.
— А как вы их свели? — спросила Агнес Браун.
— О, это был сложный процесс. Пришлось использовать настойку из лунной росы и щепотку драконьей чешуи. Но это отдельная история. Как-нибудь расскажу.
Ника слушала профессора и думала о том, что Слизнорт, кажется, действительно много знает. Не только о зельях, но и о семьях, о старой магии, о том, что происходило в прошлом. Может быть, если подойти к нему после собрания и задать пару вопросов... Но не сейчас. Сейчас слишком много народу.

Когда чаепитие подошло к концу, Слизнорт поднялся.
— Что ж, мои дорогие, это было чудесное знакомство. Следующая встреча через две недели. Тему я объявлю позже, ближе к дате. А пока — спасибо, что пришли. Печенье можете забрать с собой. Мисс Браун, я вижу, вы уже начали?
— Немного, — сказала Агнес, у которой в руках была целая гора печенья.
— Берите, берите. Для того и пекли.
Все начали расходиться. В коридоре Джеймс догнал Сириуса и хлопнул его по плечу.
— Зелёное печенье, — сказал он с удовольствием. — Не забуду это до конца жизни.
— Забудь.
— Ни за что.
— Поттер...
— Бродяга влюбился в Уокер, — пропел Джеймс вполголоса. — Сириус и Ника сидят на дереве...
— Я тебя сейчас ударю.
— Не ударишь. Ты меня любишь.
Сириус закатил глаза и пошёл быстрее. Но в глубине души он понимал, что Джеймс прав. И зелёное печенье было тому доказательством.
Ника вышла из кабинета вместе с Лили. В коридоре она заметила Сириуса и Джеймса — они шли впереди, и Джеймс что-то весело рассказывал, размахивая руками.
— О чём они? — спросила Лили.
— Понятия не имею. Наверное, опять какая-то глупость.
— Наверное.
Ника смотрела им вслед. Она не знала про зелёное печенье. Не знала, что Джеймс только что дразнил Сириуса её именем. Но что-то в том, как Сириус шёл — слишком быстро, слишком напряжённо, — заставило её задуматься.
Впрочем, она быстро отогнала эти мысли. У неё были дела поважнее. Нужно было дождаться следующей встречи Клуба слизней — и попробовать разговорить профессора. А всё остальное... всё остальное подождёт.
     ***
Утро выдалось серым и дождливым. За окнами Большого зала моросил дождь, барабаня по стеклу, но Нике было всё равно. Она проснулась в хорошем настроении — может быть, потому что накануне хорошо выспалась, может быть, просто потому что весна наконец вступила в свои права.
Она сидела за гриффиндорским столом и с аппетитом ела яичницу с беконом. Марлин, как обычно, сидела рядом и что-то рассказывала о вчерашнем матче по квиддичу, но Ника слушала вполуха. Лили сидела напротив и просматривала учебник по зельям — кажется, она даже за завтраком не могла расслабиться.
Сириус сидел дальше обычного — на другом конце стола, рядом с Джеймсом и Римусом. Он о чём-то спорил с Джеймсом, размахивая тостом, и, судя по тому, как Джеймс смеялся, спор был несерьёзным. Ника бросила взгляд в ту сторону — просто так, проверить, — и вернулась к своему завтраку.
В этот момент над столом пролетела сова. Обычная школьная неясыть, серая, с белыми пятнами на крыльях. Она бросила перед Никой конверт, ухнула и тут же улетела — явно спешила куда-то по своим совиным делам. Марлин уже увлекла Лили в разговор, и они не обращали на неё внимания.
Ника взяла конверт. Адрес был написан аккуратным, явно взрослым почерком. В уголке — маленький штамп «Ежедневного пророка». У неё перехватило дыхание. Ответ. Они ответили.
Она быстро разорвала конверт. Внутри лежал короткий пергамент:

Уважаемая мисс Уокер,

Благодарим за ваш запрос. Статья о гибели семьи Розье от 12 ноября 1963 года была написана журналистом Корнелиусом Харпером. Господин Харпер покинул редакцию «Ежедневного пророка» вскоре после публикации. Его текущее местонахождение нам неизвестно.

С уважением,
секретариат «Ежедневного пророка»

Ника перечитала письмо дважды. Корнелиус Харпер. Уволился вскоре после статьи. Местонахождение неизвестно. Это не было прямым доказательством — но это была зацепка. Настоящая. Та, которую можно использовать.
Она подняла голову и посмотрела на дальний конец стола. Сириус всё ещё разговаривал с Джеймсом. Слишком далеко. Не докричаться, не подозвать незаметно. А ей нужно было показать ему письмо. Сейчас же.
Она на секунду задумалась. Потом подхватила свою тарелку с недоеденным беконом, встала и, обойдя стол, направилась к тому концу, где сидели парни. Проходя мимо Сириуса, она как бы случайно задела его локтем — не сильно, но достаточно, чтобы он обернулся.
— Уокер? — Он поднял бровь. — Ты что здесь делаешь? Твоё место там. — Он махнул рукой в другой конец стола.
— Я могу сидеть где хочу, Блэк, — сказала она, усаживаясь напротив него. — Это общий стол.
— Ты никогда не сидишь здесь. Ты всегда сидишь там, с МакКиннон и Эванс.
— Может, мне захотелось перемен.
— Перемен? — Он прищурился. — С тобой что-то случилось?
— Со мной всё в порядке.
— Тогда почему ты села сюда?
— А что, нельзя?
— Можно. Просто подозрительно.
— Тебе всё подозрительно.
— Это потому что ты ведёшь себя подозрительно.
— Я веду себя нормально!
— Ты села на мой конец стола. Ты никогда не садишься на мой конец стола. Значит, что-то случилось.
Ника раздражённо вздохнула. Он был невозможен. Но это был её шанс.
— Может, я просто хотела позавтракать в тишине, — сказала она. — Но ты, как всегда, всё портишь своим присутствием.
— Моё присутствие — это лучшее, что есть в этом зале, — ответил он. — Кроме, может быть, бекона.
— Ты сравниваешь себя с беконом?
— Бекон — это комплимент.
— Ты несешь чепуху.
— Ты повторяешься.
Джеймс, сидевший рядом с Сириусом, переводил взгляд с одного на другого с таким видом, будто наблюдал за матчем по квиддичу.
— Вы двое, — сказал он, — могли бы спорить о цвете травы и всё равно бы разругались.
— Трава зелёная, — сказал Сириус.
— Нет, она изумрудная, — тут же возразила Ника.
— Это одно и то же!
— Нет, не одно. Изумрудный — это оттенок зелёного. А зелёный — это просто зелёный.
— О Мерлин, — пробормотал Джеймс и уткнулся в свой завтрак.
Ника поймала взгляд Сириуса и чуть заметно опустила глаза на письмо, которое всё ещё держала в руке. Он заметил. В его глазах мелькнуло понимание.
— Ладно, Уокер, — сказал он, поднимаясь. — Раз ты всё равно испортила мне завтрак своим присутствием, может, хотя бы проводишь меня до выхода? Мне нужно... э-э-э... в библиотеку.
— Ты? В библиотеку? — Она изобразила удивление. — Это что-то новое.
— Я полон сюрпризов.
— Ладно. Так и быть. — Она тоже поднялась. — Но только потому, что мне всё равно нужно идти.
— Конечно. Именно поэтому.
Они отошли от стола и направились к выходу из Большого зала. Джеймс посмотрел им вслед и покачал головой.
— Они странные, как и всегда, — сказал он Римусу.
— Они не замечают, что флиртуют, — ответил Римус, переворачивая страницу книги.
— Это заметно?
— Очень.

В коридоре Ника и Сириус отошли в сторону, к нише у окна. Дождь всё ещё барабанил по стеклу, и шум воды заглушал их голоса.
— Ну? — спросил он. — Что за письмо?
— Ответ из «Пророка». — Она протянула ему пергамент. — Читай.
Он быстро пробежал глазами по строчкам.
— «Корнелиус Харпер», — прочитал он вслух. — «Уволился вскоре после публикации». — Он поднял голову. — Это то, о чём я думаю?
— Да. — Ника кивнула. — Журналист, который написал статью о смерти родителей Эвана. Он уволился почти сразу после этого. И теперь его никто не может найти.
— Значит, статью ему заказали. Или заставили написать то, что нужно, а потом заткнули рот.
— Похоже на то. — Она забрала письмо и сложила его. — Это не прямое доказательство. Но это зацепка.
— Да. — Он прислонился плечом к стене. — Нужно найти этого Харпера.
— Как? Его местонахождение неизвестно.
— Ну, неизвестно — не значит, что его нельзя найти. — Он задумался. — Можно попробовать через Министерство. Или через старые архивы «Пророка». Или...
— Или?
— Или можно спросить у того, кто знает больше, чем говорит.
Ника нахмурилась.
— Ты о..?
— О Слизнорте. — Сириус пожал плечами, закончив её фразу. — Он знает всех. Особенно тех, кто связан с прессой. У него вечно куча знакомых журналистов, которые брали у него интервью. Может, он знает, где искать Харпера.
— Это хорошая идея. — Ника кивнула. — На следующей встрече Клуба слизней?
— Да. Или раньше. Можно подойти к нему после урока.
— Попробуем.
Они замолчали. Дождь за окном усилился, и капли теперь стучали громче. Где-то вдалеке прозвенел колокол — начинался первый урок.
— Мне пора на трансфигурацию, — сказала Ника.
— А мне — на травологию. — Сириус оттолкнулся от стены. — Но мы молодцы. У нас есть имя. Это уже что-то.
— Да. — Она убрала письмо в сумку. — Спасибо, что подыграл.
— Я не подыгрывал. Ты действительно испортила мне завтрак.
— Ты сам его испортил. Своим присутствием.
— О, Уокер. — Он улыбнулся — той самой улыбкой, которая раздражала её больше всего. — Ты будешь скучать по мне, когда мы закончим школу.
— Скучать? — Она подняла бровь. — Блэк, ты забыл? Мы после школы поженимся. Придётся терпеть тебя до конца жизни.
Улыбка на его лице чуть дрогнула. Не от злости — от чего-то другого. Напоминание об обете всегда висело между ними, как невысказанная угроза. Или обещание. Смотря с какой стороны посмотреть.
— Ах да, — сказал он. — Наш чудесный непреложный обет. Самое романтичное, что можно придумать: пожениться, потому что иначе умрут родители.
— Очень романтично, — согласилась Ника. — Прямо сказка.
— Ты, наверное, мечтала о таком с детства.
— Конечно. Каждая девочка мечтает, что её выдадут замуж за невыносимого типа по сговору родителей.
— Невыносимого? — Он прижал руку к сердцу в притворном возмущении. — Ты делаешь мне комплименты, Уокер.
— Это не комплимент. Это факт.
— Ну, тогда у меня для тебя тоже факт. — Он наклонился чуть ближе и понизил голос. — Ты тоже не подарок.
— Я знаю.
— И ты всё равно выйдешь за меня.
— У меня нет выбора.
— Вот именно. — Он выпрямился. — Так что привыкай. Тебе со мной жить.
— Это тебе со мной жить.
— Я уже привык.
— К чему?
— К тому, что ты портишь мне завтраки.
Ника фыркнула, но внутри у неё что-то сжалось. Они говорили об этом так, будто это была шутка. Но это не было шуткой. Непреложный обет был настоящим. И через несколько месяцев, после выпуска, им действительно придётся стоять перед алтарём и говорить «да». Хотят они этого или нет.
И самое странное — она уже будто смирилась с этим.
— Ладно, Блэк, — сказала она. — Увидимся на обеде. Постарайся не вести себя как идиот.
— Постарайся не быть такой колючей.
— Не могу обещать.
— Я тоже. — Он улыбнулся и пошёл по коридору.
Ника смотрела ему вслед. За окном всё ещё шёл дождь, но ей вдруг показалось, что небо стало чуть светлее.
«Тебе со мной жить», — прозвучало у неё в голове.
Она тряхнула головой и пошла на трансфигурацию. До свадьбы ещё были месяцы. А пока у них были дела поважнее — найти Корнелиуса Харпера и узнать правду о Блэках. Всё остальное подождёт.