Глава 8. Возвращение - школа как поле боя
Я думала, что хуже, чем в лагере, быть не может. Я ошибалась.
Начало седьмого класса. Мы с Адель оказались в параллельных классах — она в «А», я в «Б». Школа была одна, коридоры общие, перемены общие. Я узнала об этом в первый же день, когда вошла в вестибюль и увидела её — новую причёску, новую компанию (девчонки с проколотыми ушами и мальчики с сигаретами), новый взгляд — пустой и насмешливый.
— О, Шубегура вернулась, — громко сказала она, когда я проходила мимо. — Как там твоя психиатрическая больница?
Вокруг засмеялись. Я опустила голову и ускорила шаг. Не обернулась.
Слухи расползались как масло по воде. В моём классе тоже знали. «Слышали, Шубегура лесбиянка? На Шайбакову охотилась в лагере». «Фу, мерзость». «Не подходи к ней, а то привяжется».
Я сидела на последней парте у окна. Одна. В наушниках — Бах, только Бах, потому что в его полифонии можно было утонуть и не слышать шёпот.
Одноклассники меня не трогали — и это было хуже, чем если бы трогали. Ко мне никто не подходил. Никто не садился рядом в столовой. Учителя делали вид, что не замечают. Классная руководительница однажды спросила: «Саша, у тебя всё в порядке?» Я кивнула. Она не стала копать глубже.
Адель и её компания регулярно проходили мимо моего кабинета. Я слышала её смех — тот самый, громкий, раскатистый, который когда-то был только моим. Теперь он принадлежал всем, кроме меня.
Однажды в буфете Ленка Холова (та самая) выбила у меня из рук тарелку с супом. Суп разлился по полу, по моим туфлям. Ленка сказала: «Ой, извини, не заметила». Я молча взяла тряпку у буфетчицы и вытерла пол. Не глядя на Адель, которая стояла в двух шагах и смотрела.
Я делала вид, что меня это не убивает.
Но каждую ночь я лежала в кровати и прокручивала в голове момент на помосте. Слово «больная». Холод её глаз. Тот миг, когда она кричала на весь лагерь.
Я перестала рисовать. Перестала играть на виолончели — инструмент стоял в углу комнаты, покрываясь пылью. Мама не настаивала. Она видела, что со мной происходит, и боялась сделать хуже.
Папа однажды спросил: «Дочка, тебя кто-то обижает?» Я сказала: «Нет». Он не поверил, но не стал давить. Просто стал чаще готовить моё любимое картофельное пюре.
Всю вторую четверть я ходила в школу как на каторгу. Живот болел от страха каждое утро. Я научилась не плакать — даже когда хотелось выть.