Глава 7. Исповедь, которая стала катастрофой
Это случилось на следующий день. После тихого часа, когда все отряды разбрелись по кружкам. Я сидела на деревянном помосте за столовой — там, где сушили бельё, а днём было пустынно. Адель пришла сама.
— Саш, — сказала она. И замолчала. Долго стояла, переминаясь с ноги на ногу, кусала губу — я никогда не видела её такой неуверенной.
— Что случилось? — спросила я.
Она села рядом. Так близко, что я чувствовала жар её тела через тонкую футболку. И начала говорить. Сначала сбивчиво, потом всё быстрее, как будто боялась, что если остановится — не сможет продолжить.
«Я не знаю, что со мной. Я думала, это пройдёт. Я думала, если буду грубой, если буду отталкивать, то... понимаешь, это неправильно. Так нельзя. Но я не могу. Когда ты смеёшься, у меня внутри всё переворачивается. Когда ты уходишь домой, я считаю минуты до завтра. Я хочу... я хочу всё время быть рядом. Дышать тобой. Смотреть на твои руки, когда ты играешь на этой своей дурацкой виолончели. И я поняла... я поняла, что люблю тебя. Не как подругу. По-другому».
Она выдохнула это на одном дыхании. Я сидела, не дыша. Слёзы текли по моим щекам — я даже не пыталась их вытирать. Это было как удар молнии — не больно, а оглушающе. Я столько лет ждала этих слов, даже не понимая, что жду. И вот они прозвучали.
— Я тоже, — прошептала я. — Я тоже тебя люблю. Всегда. С первого дня.
Мы смотрели друг на друга. Она — растерянная, испуганная своей смелостью. Я — счастливая, как никогда в жизни. Я потянулась к её руке. Она позволила взять себя за пальцы.
— Что теперь? — спросила я.
Адель молчала долго. А потом её лицо изменилось — я видела, как страх превращается в панику, а паника — в холодную, животную жестокость. Она отдернула руку, вскочила, и прежде чем я поняла, что происходит, громко, на весь лагерь, закричала:
— Вы слышали? Шубегура лесбиянка! Она ко мне лезет! Отвали от меня, больная!
Из-за угла столовой вышли три девчонки из её отряда — Света, Лена и та, третья, имени которой я не запомнила. Они таращились на меня с отвращением и любопытством.
Я не могла шевелиться. Словно кто-то выключил моё тело. Я смотрела на Адель, но её лицо превратилось в маску — злую, торжествующую, чужую. Она смотрела сквозь меня, как сквозь прозрачное стекло.
— Шуток не понимаешь, — бросила она уже тише, только мне. И ушла, не оглядываясь.
Я осталась сидеть на деревянном помосте. Смотрела на свои руки — они дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Внутри меня что-то оборвалось. Нет, не оборвалось — сломалось с хрустом, как сухая ветка.
Я просидела там до вечера. Никто не подошёл. Никто не спросил, всё ли в порядке. Весь лагерь уже знал.
К ужину я не вышла. А на следующее утро собрала вещи.
— Дочь, что случилось? — спросила мама в трубке, когда я позвонила с вахты. Мой голос был спокойным, чужим.
— Забери меня. Пожалуйста. Я больше не могу.
Она приехала через три часа на такси — пятьдесят километров, немыслимые деньги для нашей семьи. Обняла меня в вестибюле, ничего не спрашивая. Я уткнулась в её плечо и впервые за эти сутки позволила себе заплакать. Беззвучно, судорожно, так, что свело челюсть.
Мама гладила меня по голове и шептала: «Всё пройдет, маленькая. Всё пройдёт».
Я не верила. И долгие годы была права.
Адель не пришла прощаться. Я видела её издалека — у крыльца столовой, в окружении девчонок. Она смеялась и смотрела в мою сторону. В её глазах не было ничего. Вообще ничего.
Я села в машину и уехала. Стеклянный шарик с трещиной остался лежать на подоконнике в лагерной спальне. Я забыла его там.
Или сделала вид, что забыла.