Глава 6. Июль. Пионерский рай и ад
В лагерь меня отправила мама. «Тебе нужно отдохнуть от музыки, Саша. Подышать воздухом, познакомиться с новыми людьми». Я не хотела. Я вообще не хотела никуда ехать без Адель, но когда узнала, что Адель тоже едет — в соседний отряд, но в тот же лагерь, — моё сердце сделало кульбит.
Лагерь «Солнечный» стоял на берегу мутной речки, окружённый соснами. Пахло хвоей, жареным луком из столовой и дешёвым кремом от загара. Я попала в третий отряд — девочки одиннадцать-тринадцать лет, крикливые, вечно с мобильниками, с секретами и хихиканьем за спиной.
Адель была в четвёртом отряде — на одной территории, но в другом корпусе. Мы виделись на линейках, на завтраках и вечерних дискотеках. Она быстро стала звездой лагеря — смелая, дерзкая, ворующая печенье из столовой и организующая ночные вылазки к реке. Я же держалась в тени. Сидела на скамейке с книжкой или уходила в музыкальную комнату, где стояло расстроенное пианино, и играла тихонечко, чтобы никто не слышал.
Всё шло ровно, пока не наступила та ночь.
За день до этого случился разговор, который я не могу забыть. Мы сидели на траве после отбоя — я сбежала через окно спальни (окно было на первом этаже, я выпрыгнула босиком в росу). Адель ждала меня у забора. Луна была огромной, жёлтой, как блин. Сверчки орали так, что закладывало уши.
— Саш, — сказала Адель. Голос её был странным — не резким, не колючим, а каким-то... растерянным. — А ты когда-нибудь влюблялась?
Я замерла. Вопрос разрезал воздух, как нож.
— Не знаю, — соврала я.
— А я знаю, — выдохнула она. И посмотрела на меня. Тот самый взгляд — глубинный, прожигающий, от которого у меня подкашивались колени. — Я думала, что это глупости. Но это не глупости.
Моё сердце забилось так, что я услышала пульс в ушах. Она что, говорит про меня? Неужели? Неужели все эти годы — её резкость, её толчки, её «ты бесишь» — это было прикрытием для...
Я не успела додумать.
— Пойдём купаться, — резко сменила тему Адель, встала и потянула меня к реке.
Мы купались в темноте. Вода была холодной, звёзды отражались в ней, как осколки. Мы смеялись, брызгались, и на несколько минут я снова почувствовала себя той девятилетней девочкой, для которой Адель была всем миром.
А потом случилась ночь.