Тишина с двух сторон
Кивок Олега взорвал мне мозг.
Я всю ночь не спала — лежала в кровати, смотрела в потолок и прокручивала в голове эти три секунды. Как он вышел из калитки, увидел меня, замер. Как кивнул. Один раз. Быстро. Как будто боялся, что я замечу, как будто это было случайно.
Но случайного не бывает. Ангелина права — он первый начал.
— Оль, ты чего не спишь? — спросила она в два часа ночи.
— Думаю.
— О ком?
— Не о ком.
— О нём, — уверенно сказала Ангелина. — Ты о нём всегда думаешь. Даже ночью. Это ненормально.
— Я знаю.
— Тогда спи.
Я не заснула.
---
Утром я вышла на крыльцо.
Без чая. Без книги. Без улыбки.
Встала в дверях, сложила руки на груди и стала ждать.
В шесть часов он вышел.
Увидел меня. Замер на секунду.
Я отвернулась.
Специально. Медленно. Как будто смотрела на бабушкины грядки, на помидоры, на огурцы — куда угодно, только не на него.
Я краем глаза видела, как он стоит у калитки. Как смотрит на меня. Как не знает, что делать.
Потом он пошёл к машине. Сел. Завёл. Уехал.
Я не повернулась. Не посмотрела вслед.
— Ты чего? — спросила Ангелина, выходя из дома. — Он же на тебя смотрел. А ты отвернулась.
— Пусть знает, каково это, — сказала я.
— Это месть?
— Это не месть. Это... я устала быть той, кто всегда смотрит первой.
Ангелина посмотрела на меня долгим взглядом.
— Оль, ты опасна, — сказала она. — Мне это нравится.
---
Второй день.
Я снова стояла на крыльце. Смотрела в сторону его двора, но когда он вышел — перевела взгляд на яблоню. Как будто она была интереснее его.
Он постоял. Посмотрел. Потом медленно пошёл к машине.
Я не обернулась.
Он уехал.
— Ты жестока, — сказала Ангелина, жуя яблоко.
— Это ты меня научила.
— Я имела в виду другое, — вздохнула она. — Я имела в виду, что ты должна подойти. А ты решила его игнорить.
— Ты сказала «пусть помучается».
— Я сказала «пусть помучается», а не «садись и мучайся вместе с ним».
— Я не мучаюсь, — соврала я.
— Врёшь, — сказала Ангелина. — Ты мучаешься. И он мучается. И вы оба дураки.
---
Третий день.
Я вышла, села на лавочку под яблоней, взяла книгу. Когда он вышел — опустила голову и сделала вид, что читаю.
Он стоял у калитки дольше обычного. Секунд тридцать. Я не поднимала глаз.
Потом он пошёл к машине.
Но перед тем как сесть, он сказал:
— Доброе утро.
Тихо. Хрипло. Как будто слова давались с трудом.
У меня сердце остановилось. Потом забилось с такой силой, что заболело в груди.
Я не ответила.
Продолжала смотреть в книгу. Не подняла головы. Не сказала «доброе утро» в ответ.
Он постоял ещё секунду, потом сел в машину и уехал.
— Оль, — Ангелина выскочила на крыльцо. — Он сказал «доброе утро»! А ты ничего не ответила!
— Я слышала.
— И чего ты молчала?
— Не знаю, — сказала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Испугалась.
— Испугалась? — Ангелина округлила глаза. — Он первый раз за три года сказал тебе «доброе утро» по своей инициативе. А ты испугалась?
— А что я должна была сказать?
— «Доброе утро»! — Ангелина закричала. — Это же очевидно!
— Я не могла, — сказала я. — Язык не повернулся.
— Тебе лечиться надо, — сказала Ангелина и ушла в дом.
Я осталась одна.
Сидела под яблоней и плакала.
Потому что он сказал «доброе утро». А я не ответила.
Потому что испугалась.
Потому что я дура.
---
Четвёртый день.
Я не вышла.
Сидела в комнате, смотрела в стену.
— Оль, выходи, — сказала Ангелина. — Он опять скажет.
— Не выйду.
— Почему?
— Не могу.
— Можешь, — она взяла меня за руку. — Вставай. Иди.
Я не пошла.
В шесть часов я услышала его шаги. Он вышел из дома. Подошёл к калитке.
— Доброе утро, — сказал он. Громче, чем вчера.
Я сидела на кровати и молчала.
Ангелина стояла у окна.
— Оль, — прошептала она. — Он опять сказал.
— Слышу.
— Ответь хоть что-нибудь.
Я подошла к окну. Выглянула.
Он стоял у калитки, смотрел на наше крыльцо. Увидел меня в окне — и замер.
Я смотрела на него. Он — на меня.
Потом я закрыла штору.
Медленно. Спокойно. Как будто ничего не случилось.
— Оль, ты с ума сошла, — сказала Ангелина. — Он же видит, что ты дома. Что ты его слышишь. А ты штору закрыла.
— Пусть знает, каково это, — сказала я.
— Что — «это»?
— Быть невидимкой.
Ангелина покачала головой и вышла из комнаты.
Я стояла у окна, за шторой, и слушала, как он уезжает.
Машина удалялась, двигатель рычал, потом стих.
Я села на пол и заплакала.
Потому что сделала больно ему. Но ещё больнее — себе.
---
Вечером Ангелина нашла меня на лавочке под яблоней. Я сидела, обхватив колени, смотрела на его дом.
— Помирись с ним, — сказала она, садясь рядом.
— Не с кем мириться. Мы не ссорились.
— Ты его игноришь. Он тебя игнорил. Вы оба идиоты. Это ссора.
— Это не ссора, — сказала я. — Это... пауза.
— Пауза длится четыре дня, — сказала Ангелина. — Завтра иди и скажи «доброе утро». Первая.
— Не пойду.
— Тогда он перестанет говорить совсем, — сказала Ангелина. — И ты останешься одна. Со своей гордостью.
Я промолчала.
— Оль, — Ангелина взяла меня за руку. — Ты его любишь?
— Не знаю.
— А он тебя?
— Не знаю.
— А что ты знаешь?
Я посмотрела на её дом. На синие ставни. На тёмные окна.
— Я знаю, что без него плохо, — сказала я. — Даже когда я на него злюсь.
— Тогда завтра утром выйди и скажи «доброе утро», — сказала Ангелина. — Одно слово. Это не больно.
— Больно, — сказала я. — Очень больно.
Ангелина обняла меня.
— Будет ещё больнее, если ты потеряешь его совсем, — прошептала она.
Я закрыла глаза и кивнула.
Завтра. Завтра я скажу.