Холод
Прошла ещё неделя.
Неделя утреннего молчания. Неделя взглядов, которые он отводил первым. Неделя, когда я сидела под яблоней с кружкой чая и чувствовала, как внутри всё сжимается.
Он не махал. Не поворачивал голову. Садился в машину и уезжал, как будто меня не существовало.
Ангелина, конечно, не молчала.
— Оль, может, у него зрение испортилось? — спросила она за завтраком. — Может, он тебя не видит?
— Видит, — сказала я, ковыряя кашу. — Он специально отворачивается.
— А может, ты замахалась? Может, он устал от твоих взмахов? Ты машешь как пропеллер.
— Я машу нормально.
— Ты машешь как человек, который боится, что его не заметят, — сказала Ангелина. — Это заметно.
— Спасибо за анализ, — буркнула я.
— Не за что, — она откусила кусок пирога. — Я ж тебе помогаю.
— Ты меня добиваешь.
— Помогаю добить, — поправила Ангелина. — Чтобы ты наконец сделала что-то.
Я отодвинула тарелку.
— Что я могу сделать, если он не смотрит?
— Подойти, — сказала Ангелина, как будто это было самое очевидное в мире. — Взять и подойти. Не махать издалека, а подойти и сказать «здравствуйте».
— Я боюсь.
— Ты уже три года боишься, — сказала Ангелина. — Может, хватит?
Я не ответила.
---
В тот же день мы сидели на лавочке под яблоней. Я читала книгу (уже не помнила, о чём — мысли были далеко), Ангелина что-то вырезала ножницами из бумаги.
— Оль, смотри, — сказала она, показывая на вырезанную фигурку. — Это ты.
— Почему я?
— Руки вверх, как будто машешь. И рот открыт.
— У меня рот не открыт, когда я машу.
— А зря, — сказала Ангелина. — Может, если б ты кричала, он бы тебя заметил.
— Я не собираюсь на него кричать.
— А зря, — повторила она. — Крик — это эффективно. Особенно если крикнуть «люблю».
— Ангелина!
— Что? Я же по делу, — она приклеила фигурке глаза. — Готово. Будешь хранить?
Я взяла бумажную фигурку. Кривые руки, огромные глаза, рот до ушей.
— Я правда так выгляжу?
— Хуже, — честно сказала Ангелина. — Но я старалась.
Я положила фигурку в карман. На память.
---
Вечером я снова пошла на луг.
Одной. Ангелина осталась в доме — сказала, что устала от моей тоски.
Я села на траву у забора. Злата подошла сразу — ткнулась носом в плечо, лизнула щёку.
— Привет, девочка, — сказала я, гладя её по голове. — Ты меня хотя бы помнишь.
Корова мычала тихо, как будто отвечала.
Олег работал в загоне. Чистил кормушки, носил сено, не поднимая головы. Я смотрела на него и думала: «Почему ты отдаляешься? Что я сделала не так?»
Он выпрямился, вытер лоб рукой — и вдруг посмотрел в мою сторону.
Я замерла.
Он смотрел секунду. Две.
Потом отвернулся и ушёл в сарай.
Ни кивка. Ни «здравствуйте». Ничего.
Я сидела на траве, пока не стемнело.
Злата стояла рядом и жевала мои волосы.
— Спасибо, что ты есть, — сказала я корове. — Хоть кто-то меня не игнорирует.
---
— Оль, ты разговариваешь с коровами, — сказала Ангелина, когда я вернулась. — Это тревожный звоночек.
— Я просто... изливаю душу.
— Коровам?
— Они не осуждают.
— Дядя Олег тоже не осуждает, — сказала Ангелина. — Он просто не смотрит. Это хуже.
— Не напоминай.
— А что мне делать? Молчать? Я не умею.
Я легла на кровать и уставилась в потолок.
— Ангел, а что, если он больше никогда не будет на меня смотреть?
— Будет, — сказала она. — Куда он денется? Ты же его соседка. Вы друг от друга не убежите.
— А если убежит?
— У него коровы. Куда он убежит с коровами? — она села рядом. — Оль, ты слишком драматизируешь. Он мужик. У него башка другим забита. Работа, хозяйство, родители старые. Может, он просто устал. Не вечно же ему махать.
— А я хочу, чтобы вечно.
— Вот об этом и поговори с ним, — сказала Ангелина. — Когда подойдёшь.
Я не ответила.
---
На следующее утро я снова сидела на лавочке.
В шесть часов он вышел.
Я не махала. Просто смотрела.
Он сел в машину, завёл двигатель, выехал со двора.
Не повернул голову.
Я сидела, сжимая кружку, и чувствовала, как по щекам текут слёзы.
— Оль, — раздался голос Ангелины. Она стояла за моей спиной. — Ты плачешь?
— Нет, — сказала я, вытирая лицо.
— Врёшь.
— Да, — сказала я. — Плачу.
Ангелина села рядом, обняла меня за плечи.
— Ну и дурак твой Олег, — сказала она. — Совсем дурак. Такая девушка плачет из-за него, а он даже не замечает.
— Замечает, — всхлипнула я. — Он специально не замечает.
— Тогда он двойной дурак, — сказала Ангелина. — Давай я схожу к нему и всё расскажу?
— Не надо.
— А что делать?
— Ничего, — сказала я. — Пусть всё идёт как идёт.
— Это глупо.
— Знаю, — сказала я. — Но я не могу заставить его смотреть на меня. Если он не хочет — не буду навязываться.
— Оль, ты не навязываешься. Ты просто существуешь. Если ему мешает твоё существование — это его проблемы.
Я вытерла лицо и посмотрела на неё.
— Когда ты стала такой умной?
— Я всегда была умной, — сказала Ангелина. — Просто ты меня не слушала.
Она взяла меня за руку.
— Пойдём кормить уток. Утки хотя бы не игнорируют.
— Утки глупые.
— Зато искренние, — сказала Ангелина. — Как я.
Мы пошли кормить уток.
Я кидала зерно и смотрела в сторону соседского двора.
Тишина. Пустота. Никого.
«Если не хочешь — не буду, — подумала я. — Но я здесь. И никуда не денусь».