Последнее утро
Последнее утро
Я знала, что это лето закончится.
Знала с того самого дня под тополем, когда он улыбнулся мне впервые по-настоящему. Знала, когда сидела у него на кухне под раскаты грома. Знала, когда держала за голову раненую корову, а он сказал: «Ты молодец».
Но знать — это одно. А когда бабушка Валя говорит за ужином: «Оленька, завтра папа за тобой приедет» — это совсем другое.
Грудь сдавило так, будто кто-то сел сверху и не собирается слезать.
— Уже? — спросила я глупо.
— Уже, — бабушка вздохнула. — Лето быстро пролетело.
Ангелина за столом молчала. Она ковыряла вилкой картошку и не смотрела на меня. Мы обе знали: если встретимся взглядами, я разревусь.
А я не хотела плакать при всех.
Деда Вася погладил меня по плечу своей тёплой шершавой ладонью:
— Приедешь на Новый год, Оленька. Снега у нас много, будем горку делать.
— Приеду, — сказала я, но в голосе не было уверенности.
На Новый год он не выходит по утрам. На Новый год он сидит дома, пьёт чай с тётей Валей и смотрит телевизор. Я не увижу, как он садится в машину. Не помахаю ему через забор.
Я не увижу его до следующего лета.
---
Последний день я прожила как в тумане.
Помогала бабушке на огороде — поливала помидоры, выдёргивала сорняки. Деда Вася позвал в сарай, показал новый инструмент, который сам сделал из старых запчастей. Я кивала, улыбалась, но мысли были где-то далеко.
Ангелина ходила за мной хвостом.
Даже когда я пошла в туалет, она села у двери на корточки и принялась рисовать палочкой на земле.
— Ты что делаешь? — спросила я, выходя.
— Жду.
— Зачем?
— Боюсь, что ты исчезнешь.
Я обняла её. Крепко-крепко. Так, что она запищала.
— Я не исчезну, дурочка.
— Знаю, — сказала она в моё плечо. — Но всё равно страшно. Ты уедешь, а я останусь. И никому нельзя будет рассказать.
— Что рассказать?
Ангелина подняла на меня глаза. Серьёзные, взрослые — не по годам.
— Всё, — сказала она.
Я не стала уточнять. Она и так знала.
---
В последний вечер я попросила бабушку:
— Можно я схожу на луг? Последний раз.
Бабушка посмотрела на часы. Солнце уже садилось, но темнеть будет ещё не скоро.
— Иди, только далеко не ходи. И смотри, чтобы змей не было.
— Не будет.
Я пошла одна. Ангелина хотела увязаться, но я попросила её остаться — мне нужно было побыть одной.
Луг встретил меня вечерней прохладой и запахом полыни. Трава уже подсохла за день, но в низинках ещё держалась роса. Коровы паслись далеко — у самого леса, их почти не было видно. Но я знала, что они там.
Я села под тополем — тем самым, под которым он стоял без футболки тем жарким днём. Прислонилась спиной к шершавому стволу и закрыла глаза.
Я хотела запомнить всё.
Как пахнет луг. Как стрекочут кузнечики. Как ветер шевелит траву. Как где-то далеко мычит корова — та самая, чёрно-белая, которую мы с ним спасали.
Я просидела так, наверное, час. Может, больше.
А когда открыла глаза, увидела его.
Олег стоял на тропинке, в десяти шагах от меня. В руках — пустое ведро. Наверное, шёл откуда-то со двора. Увидел меня — и остановился.
Я не знала, что сказать.
Он тоже молчал.
— Завтра уезжаю, — сказала я наконец.
— Знаю, — ответил он.
— Откуда?
— Бабушка твоя говорила моей. Тётя Валя сказала.
Я кивнула. Глупо получилось — сижу под его тополем, смотрю на него снизу вверх, как маленькая.
Олег сделал шаг ближе. Потом ещё один.
Я замерла.
Он остановился в трёх шагах. Опустил ведро на траву и присел на корточки, чтобы наши глаза были почти на одном уровне.
— Ты, это... — он почесал затылок, как тогда, когда только начинал говорить со мной. — Спасибо за помощь. За корову. Она, кстати, поправилась. Ходит уже.
— Я видела, — сказала я. — Сегодня утром.
— Видела, — повторил он. Кивнул. — Ну и хорошо.
Он встал, поднял ведро.
— Счастливо, — сказал он. — До следующего года.
— До следующего года, — ответила я.
Он ушёл. Не оглянулся.
А я осталась сидеть под тополем, сжимая в руках травинку, и думала: «Он пришёл попрощаться. Специально. Он знал, что я здесь. Он пришёл».
Я не знала, правда это или я себе придумала.
Но в тот момент — мне было всё равно.
---
В последнее утро я встала до петуха.
Часы показывали половину пятого. За окном ещё было темно, только на востоке занималась бледная полоска света.
Ангелина спала, разметавшись на соседней кровати. Одеяло сползло на пол, одна нога торчала из-под простыни, волосы разлохматились по подушке.
Я тихо оделась: джинсовые шорты, футболка, шлёпанцы. Надела всё, что носила всё лето — как будто хотела забрать с собой каждое прожитое здесь мгновение.
Вышла в коридор. Прошла мимо кухни — бабушка уже гремела кастрюлями.
— Ты чего не спишь? — спросила она.
— Не спится, — сказала я. — Выйду на лавочку.
— Не долго. Папа в семь будет.
Я вышла.
Утро было серым и прохладным. На траву выпала роса, заборы блестели, паутина на кустах светилась, как кружево. Где-то за домами занимался новый день — тот, в котором меня уже не будет.
Я села и стала ждать.
Он должен был выйти.
Каждое утро он выходил. Заводил машину. Ехал развозить молоко.
Но сегодня — последний раз. Сегодня я вижу это в последний раз до следующего лета.
Минута. Пять. Десять.
Я уже начала думать, что сегодня он уехал раньше. Что я пропустила. Что моё последнее утро пройдёт зря.
И тут — скрип калитки.
Олег вышел во двор.
В той же серой футболке, сонный, взлохмаченный. Он даже не посмотрел в мою сторону. Пошёл к машине, открыл дверь.
Я встала.
— Доброе утро, — сказала я.
Громко. Чтобы он услышал через улицу.
Он обернулся.
Увидел меня — на крыльце, в шортах и растянутой футболке, с непричёсанными волосами, в шлёпанцах на босу ногу. Наверное, я выглядела глупо.
Но он не засмеялся.
— Доброе, — ответил он. Помолчал. — Ты чего так рано?
— Хотела попрощаться, — сказала я.
Слова вылетели сами. Без подготовки. Без страха. Просто вылетели и повисли в воздухе, как утренний туман.
Олег замер.
Секунду он смотрел на меня. Потом кивнул.
— Ну... прощай, — сказал он. И добавил тише: — До следующего года.
— До следующего года, — ответила я.
Он сел в машину.
Я смотрела, как он закрывает дверь, как заводит двигатель, как выезжает со двора.
И когда машина поравнялась с нашим забором, я помахала.
Не коротким, случайным жестом. Не так, как раньше — чтобы он не заметил. А по-настоящему. Медленно, всей рукой, как будто хотела запечатлеть этот момент навсегда.
Олег смотрел на дорогу. Его рука лежала на руле.
А потом — на секунду — он поднял её.
Не помахал. Просто поднял. Как будто сказал: «Вижу. Помню. Жди».
Машина скрылась за поворотом, подняв облако пыли.
Я стояла на крыльце, пока пыль не осела. Пока солнце не поднялось выше. Пока за спиной не послышался голос бабушки:
— Оля, папа приехал. Собирайся.
Я зашла в дом.
Ангелина уже проснулась. Сидела на кровати, обняв колени, и смотрела на меня.
— Попрощалась? — спросила она.
— Да, — сказала я.
— А он?
— Он тоже.
Ангелина кивнула и отвернулась к стене. Я знала, что она не плачет — она не плачет никогда. Но плечи у неё дрожали.
Я обняла её со спины и прошептала:
— Я напишу тебе. Сразу, как приеду.
— Напиши, — сказала она в стену. — И про него тоже напиши.
— Напишу, — пообещала я.
Через час мы с папой сидели в машине. Я смотрела на бабушкин дом, пока он не превратился в точку. На луга. На тополя.
На его дом с синими ставнями, который стал меньше и дальше с каждой секундой.
— Ну что, дочка, — спросил папа, выруливая на трассу. — Понравилось лето?
— Да, — сказала я.
И замолчала.
Всю дорогу до Волгограда я смотрела в окно и считала коров. Сорок три, пятьдесят, шестьдесят семь. Я не запоминала. Я просто хотела, чтобы дорога не кончалась.
Но она кончилась.
Волгоград встретил меня жарой, пылью и гудками машин.
Дома, в своей комнате, я села на кровать и заплакала.
Впервые за всё лето.
Мама зашла, увидела, но ничего не сказала. Только принесла кружку чая и оставила на тумбочке.
Я плакала долго.
А потом взяла альбом и начала рисовать.
Тополь. Луга. Корову с чёрно-белым пятном на боку.
И мужчину в серой футболке, который стоит на тропинке и смотрит вслед.