Полуденные сны

Стрекотали на жаре сверчки, но травы и кустов тут почти не было — непонятно, где прятались эти певуны. Гулко дребезжал ветер, проносясь по ущелью, сметал крошку и песок, цеплялся за маленькие сосенки, что и так из последних сил хватались за отвесные скалы.

Прогуливаясь у храма, Микена всматривался в однотипные пейзажи, выискивая хоть какие-нибудь различия. Заметил отпечатки лап, скорее всего тех маленьких лис с огромными ушами, разбившееся о камень птичье яйцо, потрескавшиеся вазоны, украшенные стертой временем змеиной лепниной. Когда бесцельные блуждания утомили, он прислонился к шершавой скале, разглядывая выцветшие узоры на каменных плитах у входа.

Когда-то наполняли эти места голоса людей, жрецы жгли мирру и сандал, вознося молитвы, а теперь — тишина вокруг, густая и почти осязаемая. Микена бросил взгляд на темный проем храма, где все еще не было видно Мадье. Слишком долго, подумал он, и в груди шевельнулось смутное беспокойство. Что там творится? Как вдруг резкий, приглушенный вскрик нарушил покой, за ним — торопливые шаги. Микена вздрогнул, едва не споткнувшись, и посмотрел наверх. Мадье выскочил из тени храма, привалился спиной к колонне, хватаясь за грудь и часто дыша.

— Мадье? — сердце застучало быстрее. Микена взлетел вверх по лестнице. — Мадье... — он потянулся к маске, желая снять.

— Нет, — прохрипел тот, отмахнувшись. — Не трогай. Пройдет...

Микена заглянул внутрь, но странного не заметил. Мадье испугался не чего-то внешнего, а скорее внутреннего.

— Ты говорил с ним? — понизил Микена голос. — Со Свободой? Он что-то сказал? — вновь обернулся на статую, точно она могла уйти с места.

— Просто видение.

Грудь его тяжело вздымалась, руки подрагивали.

Что за реакция на «просто видение»?

— Мадье, — тихо позвал Микена, но тот лишь мотнул головой, не глядя на него.

— Я сказал, все нормально, — голос был хриплым, почти чужим. — Дай мне... минуту.

Микена нахмурился. Он не привык к такому Мадье — пару часов назад все было хорошо, они поссорились, как и обычно бывало, но теперь... Он отступил на шаг, но не ушел, скрестив руки на груди. Пусть говорит, что хочет, но Микена не слепой: что-то сильно встревожило змея.

— Я тоже вижу сны, — признался Микена. — Иногда ко мне является Пума и... Я не все понимаю, но ты можешь поделиться со мной.

— Я не уверен, — еле слышно шепнул он. — Свобода...

— Он все еще здесь? — спросил Микена, в голосе просочилось беспокойство. — Ты чувствуешь его?

— Он здесь. И он... требует.

— Требует? Чего? Еще одной войны? Еще одного разрушения?

— Жертвы. Он требует жертвы...

Эти слова сразили точно удар. Повисло молчание. Микена уставился на советника, прожигая взглядом. Челюсть заболела от напряжения.

— Что теперь такое Свобода? — с трудом проговорил он. — Кровожадный монстр?

Дыхание Мадье все еще не выровнялось, он будто балансировал на краю пропасти. Тишина между ними звенела тревогой. Вдруг внизу, у подножия, послышались тихие шаги и невнятный разговор, и в этот момент, звонкий голос, как удар колокольчика, разорвал мрак:

— Эй-эй! Привет! Мы тут заблудились немного. Эта дорога ведет к Сардасу?! — у подножия лестницы стояли девушка и крепкий вооруженный мужчина.

После слов Мадье ее веселость резала слух.

Микена пару раз недоуменно моргнул и нахмурился. Откуда они взялись в этом забытом ущелье?

— Зачем вам в Сардас?

— Мы путешественники, — радостно заявила она. Высокая, но щупленькая, в мальчишеской одежде, выглядящая даже младше Ниобы. — Мы плыли в Сардас, но корабль развернули эридские вояки, не дав даже подойти, пришлось сойти в Порт-Галане. Говорят, город разрушен, — она улыбалась и говорила таким тоном, точно все это досужие слухи. — Ну не могли же эридяне целый город сравнять с землей. У меня там дела, вообще-то.

Мадье вздрогнул, точно его молния ударила.

— Вы очень смелая, — он отлип от колонны, но все еще держался за нее рукой, словно ища опоры. Он пытался вновь придать своему голосу живости, но то, что он увидел, придавило и пошатнуло. — Девушкам сложно приходится в дороге, — глаза его, наполненные тревогой и какой-то растерянностью, метались меж двумя путниками.

— Я верю, что улыбка и доброе отношение могут решить почти любой конфликт.

— Почти, но не каждый.

— Остальными занимаюсь я, — забасил мужчина, стоявший рядом, и демонстративно опустил руку на меч, явно предупреждая.

— Меня зовут Миат, — представилась она, — а этот здоровяк — Рут. Вместе мы отличная команда. А это ведь... храм Свободы? — любопытно глянула она.

— Все верно.

— Ого! А вы его служитель?

— Нет, — устало выдохнул Мадье. — Просто посвященный.

— Вау, а говорят, не осталось у него посвященных. Глупости, как обычно. Мне же можно посмотреть? — она сделала шаг раньше, чем спросила, и Микена еле удержал улыбку. Ее энергия поражала.

— Конечно, — отступил Мадье. — Свобода всегда рад гостям.

Веселая и звонкая Миат потянула Рута за руку, практически взбегая по лестнице. Они вошли в храм. Советник как-то странно тяжело вздохнул и коснулся своей груди.

— Ты будешь в порядке? — чуть склонившись, шепнул Микена; советник лишь кивнул в ответ.

Девчонка охала и вздыхала, рассматривая и трогая все подряд, а ее сопровождающий стоял в сторонке, обводя взглядом местность. Военная выправка, отметил Микена. Не просто телохранитель.

— Я посвящена Потоку Безбрежности, — сказала Миат, пытаясь залезть на статую. — Он не обидится, ведь Вдохновение и Свобода — братья, делящие один дом.

Микена глянул на Мадье, но тот оставался в меру спокоен, то есть волновало его скорее видение и сама ситуация, появление множества гостей в храме, что так долго стоял пустым, чем то, что Миат пыталась залезть на монумент.

— Он бы не обиделся, даже если бы ты была посвящена кому-нибудь другому.

Потоки все разные. Храмы Эль Кейтус полнятся живыми котами и статуэтками, свежими цветами и растениями. Изобилие изображают лошадью, а иногда получеловеком-полулошадью; его храмы светлые и богато украшенные, полнящиеся щедрыми дорогими дарами: миррой, медом, маслом, драгоценностями и шелками. Храмы Равновесия — белые, из мрамора или светлого камня, там всегда пахнет воском и сладостью лилий.

— Вот так, — ей все-таки удалось разместиться на коленях Потока Звездной Пыли, хотя она и придавила немного змею. — Вы носите маску в его честь?

— Да, — кивнул Мадье.

— Я не видела раньше статуй Свободы, не знала, что его так изображают. Безголовый он — это почему что, ну, скажем опрометчивый? — судя по тону, говорила она не совсем об опрометчивости.

— Нет. Безголовый он потому что у свободы тысяча лиц; для каждого свобода своя, как у каждого — свое лицо.

— Тогда если свобода многогранна и многолика, почему вы выбираете закрывать лицо маской? Это же как подчиняться воле Потока, отказываясь от своей собственной свободы. Носить чужое лицо.

Глаза Мадье распахнулись в таком удивлении, какого Микена еще не видывал. Советник смотрел на нее, остолбенев, точно девушка в мальчишеских одеждах открыла ему какую-то великую тайну.

Микена кашлянул и взглянул на Миат несколько настороженно. Девчонка сидела на коленях статуи, болтая ногами, точно на рынке, а не в храме забытого Потока. В ее глазах виделось что-то: огонек, игривый, как обычно у Мадье, и одновременно волшебный, как у Отиса.

— Ты задаешь странные вопросы для путешественницы, — ответил советник, оправившись наконец. — Много читаешь?

— Нет, просто везде бываю! Слухи, истории, обрывки легенд — все ко мне липнет, как песок к сапогам. А Поток Безбрежности, — она ткнула себя в грудь, — он любит всякого, кто ловок и открыт новому. Ведь сидеть на месте — это упускать возможности. Вот я и ищу загадки и сложности, смотрю, что в мире творится. Говорят, Сардас разрушен, а тут вы, у храма Свободы. Не просто же так, правда?

Микена почувствовал, точно храм задышал, и свет полился сильнее, разгоняя мрак, что веками сидел в углах. Храм оживал, и статуя Свободы, пусть не имела глаз, да и головы в целом, смотрела на него. Может, змея смотрела на него глазами Потока?

Девочка, что ищет загадки, — сама та еще головоломка. Она ворвалась, как вихрь, переворачивая все с ног на голову. И правда, не просто так они встретились на этой дороге.

Рут шагнул ближе; его взгляд скользнул по Мадье, потом по Микене.

— Нам пора, Миат, — пробасил он. — Сардас ждет, а дорога неблизкая.

— Ой, точно! — спохватилась она. — Помоги мне слезть! — махнула рукой, и Рут послушно помог ей спуститься. — Может, мы еще увидимся, — бросила девица, почти уже пройдя мимо. — Встречи вдохновляют, Безбрежности такое нравится. Так что до встречи, бронзоволикий Свобода.

Мадье вздрогнул и неловко отвернулся, желая скрыться в тени колонны.

Микена почувствовал, как в груди шевельнулось что-то странное — не злость, не раздражение, а... жалость?

Миат и Рут уже спускались по лестнице, их шаги гулко отдавались в тишине. Микена смотрел им вслед, и в голове крутился один вопрос: кто они такие? Он повернулся к Мадье, хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он шагнул прочь, покидая холодную тень храма, что ожил лишь на мгновение. Ветер стих, лишь скрипела галька под ногами. Он обернулся, ожидая, что Мадье последует за ним, но советник все еще стоял, неподвижный, как статуя Свободы внутри; опущенные его плечи выдавали накатившую усталость.

— Идем? — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя в груди ворочалось беспокойство. Миат и ее слова растревожили что-то в Мадье, но все вновь улеглось, оставив лишь звенящую пустоту внутри.

Советник наконец пошевелился, кивнул и вышел. Глаза его метались — душила тревога и какая-то даже грусть.

Дорога обратно к лагерю тянулась мучительно долго. Микена то и дело оглядывался, проверяя, не отстал ли советник. Один раз Мадье споткнулся, едва не рухнув на колени, и Микена, не раздумывая, подхватил его под локоть. Рука под шелком была холодной, почти ледяной, и это ощущение пробрало до костей.

— Потоки, что с тобой? — вырвалось у него, но Мадье лишь мотнул головой, отстраняясь.

— Ничего. Просто... дай мне идти, — голос его был хриплым, почти умоляющим.

Микена отпустил его, но не сводил глаз. Что-то в Мадье изменилось после храма, после слов Миат. Этот день истощил его, как истощаются артефакты. Утренняя веселая дерзость, дневной конфликт — ничего не осталось.

Жаркий день сменился вечерней прохладой. Тени скал вытянулись, точно черные когти, впившиеся в землю. Впереди замерцали первые лагерные огни, и Микена уловил далекий гомон голосов. Лагерь жил, как умел, несмотря на все, и даже это странным образом успокаивало после мрака храма. Они все-таки добрались, несмотря на состояние советника, у которого словно почву выбили из-под ног. Мадье нервно моргал, порой стискивал кулаки, чтобы руки не дрожали, но все так же молчал, больше ни словом не обмолвившись о произошедшем.

У самого домика Микена замедлил шаг, пропуская Мадье вперед. Дверь скрипнула, выпуская запах смолы и сухого дерева. Маленький домик встретил их сухой теплотой. Микена придержал советника за локоть, помогая переступить порог. Зажег магические шары. Мадье почти повалился на настил, будто подкошенный, и, помедлив, снял маску. Лицо его было бледным, сероватым, зубы стиснуты так, что скулы заострились, но он не жаловался. Микена замер, глядя на него, но не стал лезть.

— Поешь? — кивнул он на стол, где лежала краюха хлеба.

Мадье мотнул головой. Его дыхание было неровным, пальцы подрагивали, сжимая край покрывала. Похоже, видение не давало покоя. Ничего, решил Микена, ночь укроет их покоем.

После всех дел он лег, но свет не гасил. Лагерь затих, лишь изредка доносились обрывки голосов. Мадье дремал, но во сне его брови хмурились, будто он спорил с кем-то. Микена закрыл глаза, дрема накрыла и его.

Шум ветра разбудил его — резкий, точно вой в ущелье. Дождь забарабанил по крыше, и магические шары мигнули, бросая тени на стены. Микена приподнялся; сердце стукнуло, когда Мадье вдруг подскочил с настила, будто ужаленный. Его глаза горели, серое лицо исказилось. Он рванулся к двери, спотыкаясь, и выбежал на порог, грохнувшись на колени. Микена бросился следом, но замер, увидев, как Мадье согнулся, хватаясь за косяк. Его тошнило, он скулил и всхлипывал.

— Мадье... — жалость сдавила сердце. Что сотворила с ним Свобода, что советник так мучается?

Мадье дрожал у порога, хватаясь за косяк. По лицу текли то ли слезы, то ли капли дождя. Он выглядел сломленным, его глаза горели злобой и страхом.

— Мадье... — сказал Микена, шагнув к нему, и положил руки на дрожащие плечи.

— Не трогай! Оставь меня!

Уступать Микена не собирался, только стиснул зубы, схватив советника под руки, и затащил в дом. Уложил на постель. Тот отвернулся, сжавшись.

— Надо позвать врача.

— Я не болен, — хрипло ответил он. — Осколки памяти... — он тихо завыл, закрыв лицо руками. — Как же голова болит.

На улице загрохотало, и Микена невольно дернулся. С грозой возвращалась морская свежесть, дождь прибьет пыль, смоет гарь. Благословение ли это для людей и раненой земли? Он поднялся, смочил тряпицу и положил на пылающий ненормальным жаром лоб Мадье. Врач бы действительно не помешал, но разве этот безумный упрямец позволит кому-то еще лицезреть его слабость?

— Что происходит, советник? Что с тобой стряслось в храме? — он уселся рядом. — Я не уйду, пока ты мне все не расскажешь. Что за осколки памяти?

Тот молчал, долго глядя в стену, словно желая отыскать на ней ответ. Дождь стучал по крыше, и в этом гуле было что-то убаюкивающее, почти заставляющее говорить. Наконец он медленно выдохнул, словно отпуская что-то тяжелое, и заговорил под успокаивающий гул ливня и тихий рокот грозы над разрушенным городом.

— Помнишь, на источнике я сказал, что сам не уверен, кто я?

Микена нахмурился, но кивнул.

— Так вот, это правда. Моя память состоит из осколков, и не понять, где какой. Когда-то я и правда жил в Мартиге с семьей, заболел и умер...

— Умер, значит, — Микена кашлянул, давясь воздухом.

— Я не удивлен твоему неверию, никто бы не поверил, но мое тело уже успели обмыть и приготовить к погребению, когда я вернулся. Со мной говорил Свобода. Тогда я не понимал, для чего Поток вернул меня, и еще не знал, что не меня он вернул.

— Я ничего не понимаю, у тебя бред уже от жара начался, — он вновь коснулся лба, но тот, напротив, был холоднее, чем прежде.

— Того, кто умер, звали, кажется, Ашена, а меня... у него были карие глаза, — советник глянул на Микену, и по спине пробежали мурашки. — А меня зовут Мадье. Я посвятил себя Свободе: в молитвах, видениях и снах я по крупицам возвращаю себе память. Воспоминания об Ашене и прошлом тают, заменяясь моими, но до сих пор я не вижу полной картины. Мои силы нестабильны и разрозненны, как и воспоминания. Я не знаю, кто я, знаю лишь, что мое дело — мстить Изобилию за злодеяния и служить Свободе, неустанно расчищая путь для его возвращения.

Сердце громко ухало в груди. Микена не мог смотреть на Мадье, боясь столкнуться с чем-то паранормальным. Он сглотнул, ощущая себя мизерным, ничтожным перед божественной силой. Никогда еще он так не страшился правды.

«Ты — тот, кто должен спасти мир от разрушения, а он — тот, кто должен его разрушить», — говорил Пума в том сне.

— Может быть, я избранный, как и ты, как Отис и та девочка Миат.

— Что?.. — Микена вцепился в край настила и все же глянул на Мадье, не зная, чему поразиться сильней.

— Тебя коснулось Изобилие, да и ты сам сказал, что видишь сны с Пумой.

— Что ты видел в том видении?

Мадье нервно, отрывисто вздохнул.

— Бронзового змея на острове посреди серебрящихся вод. Он говорил, что опасность близка и я должен продолжать свою миссию, чтобы предотвратить беду.

— И ты веришь ему? Ты уверен, что это Свобода?

Глаза советника покраснели и наполнились слезами.

— Я не знаю... — голос сорвался и стих; он отвернулся, утыкаясь в подушку, и, если заплакал, то делал это беззвучно.

Рука дрогнула, но Микена смог коснуться его спины.

— Ты справишься. Мы справимся вместе.

Отзвучат плач и молитвы, стихнут песнопения, завалы будут разобраны. Мхи, словно одеялом, укроют павших великанов, и могилы утонут в предгорных травах, скелеты кораблей облюбуют морские твари. Через десять лет вырастет новый город, пусть и не такой, как прежде. Через двадцать все смирятся. Через тридцать забудут. Канонады залпов и бронзовый змей останутся в летописях и книгах, как осталась битва сиккийцев и вамгалов. Как забылась даже война Свободы и Изобилия.

Он не знал молитв и потому шепнул одними лишь губами: «Прошу, направь меня, горный король».