Полуденные сны

Мадье был очень неудобным сожителем. Находиться с ним в одном помещении оказалось тягостно. Он плохо спал, ворочался, порой бормотал что-то, иногда вздрагивал, просыпался и вставал подышать воздухом. Вся его сила, его стержень крошились, то, что скрывала маска, проступало, стоило голове коснуться подушки. Микена боролся с желанием придушить его — не как врага, а просто как мешающего отдыхать соседа.

Домик был маленький и полупустой, пах свежей древесиной и смолой. Они спали на полу, на настилах, недалеко друг от друга.

Когда Микена открыл глаза от скользнувшего по лицу лучика света, Мадье уже не было на месте. Слышался тихий плеск воды. Тень, дрожащая на тонкой бумаге ширмы, двинулась и вышла в комнату. Совершенно обнаженный, в утреннем сиянии он походил на прекрасную мраморную скульптуру. Дыхание перехватило. В тот день на горячем источнике Микена не разглядел всего — лишь очертания, скрытые паром и бликами. Но сейчас он впервые видел советника не только без маски, но и совершенно без одежды — безо всей своей брони.

Распущенные волосы, тонкая шея, проступающие ключицы, светлая безволосая грудь с темными пятнышками сосков, чистая кожа без единого шрама, влажная и блестящая. Широкие плечи. Мужские бедра сухие и поджарые.

Жар прилил к лицу; он затаил дыхание, словно пума, выслеживающая добычу. Почему же так зацепился взгляд, почему прилип? Мало ли голых мужчин он повидал в армии. Конечно, Мадье был не таким, как все эти немытые вояки. Он политик, интриган, который не носит меча; его оружие — острый язык и проклятые жуки.

Капелька скользнула по плоскому животу к выбритому лобку и скрылась в уголке телесной интимности.

Он ступал мягко, двигался плавно по комнате, точно змея, улыбаясь своим мыслям.

Ясные и чистые зеленые глаза, обрамленные длинными темными ресницами, резко стрельнули в Микену и пронзили его:

— Не подглядывайте, — игриво усмехнулся он, и Микена поперхнулся, кашлянул и отвернулся, утыкаясь в подушку.

— Больно надо, — пробурчал он. — Ты же не девица, чтобы тобой любоваться.

— Не девица, но ничем не хуже.

Микена хмыкнул:

— В похвальбе ты себе не отказываешь.

— Разве дурно любить себя и хорошо к себе относиться?

— Натягивай уже штаны быстрее, хватит трепаться, — прирыкнул он, а советник тихо рассмеялся.

Зашуршали одежды. Зазвенели бусинки, ударившись о маску.

— Все, можно более не волноваться.

Он вновь открыл глаза. И правда, все образы, что он ненароком подглядел, исчезли в предрассветной дымке. Больше не было утреннего Мадье; был только советник, собранный, готовый ко всему, к любому противостоянию и скрывающий себя истинного.

— Вам бы тоже не мешало подниматься. У нас есть важное дело.

— Что за оно? — лениво пошевелился Микена; вставать еще не хотелось. Как бы это ни звучало, плен его разбаловал и размягчил.

— Посетим Храм Свободы.

— В Сардасе есть Храм Свободы? — удивился он, приподнимаясь на локте.

— Не в Сардасе, в ущелье за городом.

— Никогда об этом не слышал, — поднялся и потянулся с тихим вздохом удовольствия.

— Он заброшен, там нет служителей, лишь изредка приходят молящиеся.

— Пойди прогуляйся, пока я приведу себя в порядок, — несколько резко оборвал его Микена, а Мадье, напротив, крутанулся, посмотрев точно на него.

— И что же, вы меня всего рассмотрели, а теперь прогоняете? Нечестно получается.

Лицо вновь полыхнуло.

— Ты... невыносим. Иди Себеха доставай или генерала Атто! — фыркнул Микена и, громко топая, скрылся за ширмой, где стояла купальная бадья.

Вновь до слуха донесся тихий смех.

Микена в принципе не смущался, но все-таки дождался, когда закроется за советником дверь, и только после разделся. Бегло себя осмотрел. Он не был столь утончен и гибок, как Мадье, но оставался привлекателен. Если бы не печальная судьба тех трех женщин, что так и не стали ему женами, он наверняка был бы уже давно в счастливом браке и длинными темными ночами старался порадовать свою пассию.

На низеньком туалетном столике стояла простая глиняная банка с потрескавшейся глазурью; внутри вперемешку лежали косточки и камушки. Удобные бытовые артефакты, но дорогие, если учитывать, что косточки разрушаются, а камни порой теряют магию и истощаются.

Несомненно, в каждом доме, даже бедном, имелась парочка шаров-светильников и камушков для разогрева воды — без них сложно представить современный быт. Но здесь было много всего.

Микена перебирал желтые чистые косточки, кажется, из птичьего крыла: для пены, для аромата, для придания воде легких целебных свойств. Сначала он не собирался пользоваться, но потом все же выбрал одну, что делала воду приятно-хвойной. Только коснувшись поверхности, косточка засветилась и растворилась, выпуская магию; прозрачная вода чуть позеленела.

Он плеснул водой в лицо; капельки скользили, щекоча щеки и шею, падали обратно, вызывая рябь на спокойной поверхности. Умывшись, он подвязал лентой отросшие волосы и шагнул к окну. Сквозь ставни пробивался утренний свет, золотой и теплый, но даже он не мог прогнать тень, что поселилась внутри с тех пор, как они оказались связаны с Мадье.

После всех утренних ритуалов и процедур в воздухе еще витал этот запах хвои, напоминая о синеющих северных лесах его родного края. Свежесть смыла, несколько притупив раздражение от утренней стычки, но в груди еще что-то скреблось. С советником непросто взаимодействовать, сколько бы Микена его ни узнавал.

Он быстро накинул простые льняные халаты, чтобы не запылить сильнее и без того истрепавшийся за поездку шелк, бросил взгляд на пустую комнату и вздохнув, вышел, приготовившись к долгому пути.

Мадье ждал его, спрятавшись в тени единственного на всю округу дерева. Рукава его верхних одежд украшали бронзовые чешуйки, что делало весь его вид предельно змеиным.

— Отправимся на лошадях? — спросил Микена, подходя.

— Нет, пешком. Прогуляемся, полюбуемся видами... — советник осекся, не успев себя остановить. — В общем, разомнем немного ноги.

Он качнулся, оторвавшись от дерева, и легко коснулся плеча Микены, направляя и подталкивая.

Дорога повела их к восточному массиву, отдаляя от прогорклого печального лагеря. Серая масса скал узкого ущелья выглядела совершенно иначе в яркий солнечный день. Самые простые камни переливались и поблескивали тайнами и серебром. Красные и рыжеющие лишайники, темно-зеленый мох вились по отвесным стенам, чертя узоры. Посвистывал ветер, донося до слуха крики хищных птиц.

— Я припоминаю это ущелье, — заговорил Микена, оглядываясь по сторонам. — Или же не припоминаю, но точно читал: здесь сиккийцы разбили армию вамгалов во время великой западной войны.

— Да, — подтвердил Мадье, — заняли вамгалиский Сардас и поглотили их, и вамгалы растворились среди сикков, навсегда исчезнув. Сардасцы, говорят, сохранили в себе свободолюбивый нрав вамгалов и, хоть забыли древних богов, нашли для себя Поток Звездной Пыли, которому и воздвигли храм.

Микена хмыкнул, припоминая старые рассыпающиеся книги в кабинете дяди.

— Когда мы вели войска, то избегали узких ущелий. Предки наши были решительней.

— Думаю, большая конная армия не протиснулась бы здесь, пусть дорога и связывает Галан и Сардас. Лестницы и узкие места даже маленькую телегу не пропустят, поэтому все предпочитают обогнуть гору, и использовать широкий удобный тракт, — он усмехнулся и продолжил, добавив каплю язвительности. — Впрочем, будь Сихем, а особенно сиккийцы, не так поглощены войнами и завоеваниями, нашлось бы время и средства исследовать и этот путь.

Микена сделал глубокий вдох. Вот обязательно все превращать в доску для игр?

— Тебе ли, советник, говорить о воинственности. Только Сардас скрылся, и ты позабыл о том, во что его превратил? — он сверкнул глазами, не в силах смолчать.

— А что бы вы сделали на моем месте? — Мадье вернул ему взгляд. — Сихем пришел на Сонные земли. Почему, вы думаете, началась война? Не потому ли, что вы хотели наших кошек и наши полуденные сны? Но кошки — животные вольные, а сны невозможно отнять. Вам бы стоило приснить что-нибудь самим.

— Какая нелепица! — воскликнул Микена, удивленный этими странными словами: кошки да полуденные сны. — Несусветная чушь.

— Отчего же? Мы ласкаем кошек, а вы хороните товарищей.

— Мы шли за хлебом!

— А нашли только смерть.

Стены ущелья словно придвинулись, сжимая пространство. Микена замер, кровь загудела в висках, как перед боем. Бронзовые чешуйки на одежде Мадье звенели, как и его насмешливый голос.

— Я пленник, но не твой трофей, чтобы ты играл со мной и издевался! — прорычал он. — Чего ты хочешь?! Извинений? Или драки? Я запросто вывалю тебя в песке!

Мадье обернулся, глянув на него, но молчал. Лишь глаза его выдавали улыбку.

— Возможно, я хочу большего... — сказал он наконец, погасив конфликт, развернулся и пошел дальше.

Микена пыхтел, уже настроенный на драку, но тут все исчезло. Змея взвилась, зашипела, а потом уползла, так и не укусив.

«Нет!»

— Нет! Так не пойдет! — он рванулся в несколько огромных шагов, догоняя советника, и резко дернул его на себя. Безмятежный покой природы разрушился, зазвенели чешуйки, загремели бусы, эхом отражаясь от скал. Микена схватился за маску, срывая ее, и отбросил в пыль.

Он видел теперь обескураженное лицо.

Два горячих, торопливых дыхания смешивались. Советник смотрел с интересом и живым удивлением, хотя дерзкая искра не исчезла.

— Генерал... — шепнул он.

— Ты не посмеешь больше так со мной поступать! — оборвал его Микена. — Хватит игр, или я за себя не ручаюсь! Мы равные — не в ситуации, но по сути!

Запах масла чайного дерева перебил хвойный, что пристал к коже. Южный змей отнял у него дом, отнял меч, отнял свободу, но не посмеет отнять душу.

— Раз ты зовешь себя в честь Свободы, не отбирай у меня право просто быть! — голос его грохотал по каменному тоннелю еще некоторое время, и, когда стих, Микена все-таки отпустил советника, отталкивая от себя. Тот отступил на пару шагов, смотря все так же внимательно.

— Микена...

Он стиснул кулаки, ожидая очередного укола, но его не последовало.

— Я допустил ошибку и прошу прощения. Я не думал, что мои слова звучат так... Я буду осторожнее впредь, — он легко поклонился и подобрал маску.

Микена несколько обомлел, совершенно такого не ожидая. Но после этого, после сорванной маски и слов извинения, после явной сдачи противника, он не чувствовал, что наконец-то победил.

Они застряли в этих странных отношениях, и, хуже того, он начал привыкать. Бесконечные стычки стали частью этой новой жизни, но Микена все не мог отыскать ответа, почему Мадье его провоцирует и, даже оставаясь без маски, не раскрывается полностью. Советник умел говорить, но умел и молчать, скрывая полно всякого и оставляя Микену в тревожном неведении.

Дальнейший путь они проделали в молчании. Микена прислушивался к шуму ветра и шуму собственных мыслей, вихрем закручивающихся в голове.

Постепенно среди дикой природы начали виднеться символы человеческого влияния, пусть и стертого временем. Песчаная дорога сменилась каменными плитами и редкими широкими лестницами, на валунах проступали узоры и надписи, а на скалах рисунки змей, сопровождающих их до храма.

Вскоре они добрались.

Да, несомненно, это был храм.

Вырезанный в мощи скалы, он тянулся ввысь каменными колоннами, поддерживающими не только свод, но, словно, и всю мощь горы. Меж арок его и опор виднелась холодная темнота.

— Вот мы и пришли, — выдохнул Мадье с каким-то облегчением. — Давайте посмотрим, что осталось нетронутым.

Заходя в храм, Микена думал, что ощутит давление горы, но, когда переступил порог, ему открылась огромная свободная галерея, и чувство легкости наполнило тело. Или это влияние Потока?

Среди пустоты, отвалившихся кусков и песка восседала статуя без головы и держала на своих коленях, точно котенка, бронзового змея. Раньше он не интересовался символами Потока Звездной Пыли, и потому теперь все таинственные совпадения оказались неслучайны.

У подножия статуи лежали сухие цветы и пара прогоревших свечей; почерневший запыленный воск растекся, заполняя ложбинки в полу. Как давно здесь никто не появлялся?

Мадье обошел храм по кругу, касаясь рукой стен, точно вспоминая былые украшения, что рассыпались и исчезли. Явно тут стояло больше статуй, было больше лепнины, но сейчас — песок да пустота; хорошо, что не украли и не вырвали бронзового змея, чтобы пустить для дела.

— Я хотел бы... вознести молитву, — несколько неуверенно сказал Мадье. — Если угодно, можешь остаться, а можешь побыть на улице.

— Я не помешаю твоей молитве, если останусь?

— Нет, — усмехнулся советник, — если хочется, можешь помолиться и сам.

— Спасибо, я воздержусь.

Он кивнул и, усевшись у ног статуи, опустил голову и прикрыл глаза.

Ни пения, ни чтения псалмов; Мадье и вовсе не издавал ни звука, погрузившись в своего рода медитацию.

Бросив на советника последний взгляд, Микена отошел к дальней стене, куда не дотягивался дневной свет, провел ладонью по холодному камню. Узоры под пальцами казались живыми, точно шептались о чем-то забытом. Свет, пробивавшийся сквозь трещины свода, не достигал земли, рассеиваясь под потолком; в воздухе танцевали пылинки. В тишине храма собственные мысли звучали еще громче. Свобода, Поток, равенство — слова Мадье цеплялись, как репей, покой все не приходил. Будет он хоть когда-нибудь, покой?

Микена никогда не был слишком уж религиозен; вступив в армию, посвятил себя Изобилию, но даже и паре молитв не обучился. Впрочем, Поток Острых Камней не из тех, кому интересны молитвы, по крайней мере, так говорили жрецы — он любит тех, кто не сдается, несмотря ни на что. Во мраке, в тени Пумы, скрывался риск — когда человек готов пройти испытание любой ценой, не задумываясь о последствиях, а также завоевание, война и смерть за мнимые идеалы. Самый подходящий Поток для солдат. Хотя о риске и мнимых идеалах говорить стоило чаще.

Свобода же должна нести самостоятельность, независимость, выбор, но пока Микена видел только необузданность. Мадье поклонялся Свободе, но его свобода держит его в плену, она разрушила Сардас. Не потому ли, что люди отвернулись и оставили храм? После поражения в войне с Изобилием от Звездной Пыли осталось только пыль? Только зло... а принципы погибли вместе с последними жрецами? Поэтому Пума назвал Мадье разрушителем мира, или впереди ждет что-то еще?

Говорят, амбиции Изобилия однажды толкнули его к желанию завладеть тем, чем овладеть невозможно, — Свободой. И один пришел ко второму, требуя покориться, но разве мог Свобода покориться? Ведь это противоположно всему, что он олицетворял, и вспыхнул конфликт, а за ним война. Жрецов и последователей Свободы перебили, храмы опустели, Поток Звездной Пыли исчез или затаился, и столетиями никто не вспоминал его имени.

Вновь Микена обернулся посмотреть на советника.

«Мадье, — как в ту первую встречу он распробовал имя. — Свобода».