Полуденные сны

Это абсурд, вранье:
череп, скелет, коса.
«Смерть придет, у нее
будут твои глаза».
Иосиф Бродский. Натюрморт

Город оделся в траур и впервые затих. Эхо бурлящей в нем жизни больше не будило Микену на рассвете. Стихли ранние перекрикивания лавочников, стук ставней, громкое цоканье копыт лошадей по брусчатке при смене караула и неторопливая дробь осликов, груженных товарами. Не лился, не журчал больше девичий смех. Не было слышно детворы, чей воздушный змей зацепился за пики садовых кипарисов. Все замерло в молчаливом ожидании.

Ур считался достойным императором, отцом Сонных берегов, не воинственным, но сильным правителем, знавшим нужды народа. Теперь его не стало, и траур, темно-синий, точно ночное небо, лег тенью на Мутаарешь.

Даже погода переменилась. Всегда голубое небо затянуло серыми тучами, ветер стал холоднее.

Микена проводил много времени взаперти. Стражники, ломано говоря на сихемском, бормотали извинения — мол, причиной тому нападение, и они лишь хотят обезопасить генерала.

Тишина никогда не была ему по душе, ведь она сопровождала недоброе не только в южных традициях. Волчья Пасть точно так же смолкала каждый раз, когда приходило горе. Тишина врезалась болью в виски и обжигала глаза, заставляла склоняться, припадать к земле перед гробами ушедших. Сначала родители, затем брат — и каждый раз его окутывала одна и та же молчаливая поволока грустных взглядов. Люди сторонились горя, но оттого лишь ранили сильнее.

Генерал поймал себя на мысли, что прислушивается к шагам за дверью, к бряцанию оружия стражи, в надежде, что хоть кто-нибудь придет. Пусть даже и этот проклятый Мадье. Микене чудилось, будто он растворяется в этой тишине и вскоре исчезнет сам.

Погруженный в мысли, он отыскал немало колкостей, которые хотел бы поскорей бросить в лицо — в бронзовую маску и посмотреть, что будет. Советник, похоже, забавлялся, дразня его каждый раз. Что ж, Микена подготовился к бою, вот только враг все не приходил. Мадье, обещавший навестить его, не появлялся уже три дня.

Последние дни генерал обдумывал пути и способы: сбежать, покончить с собой, напасть... но в итоге пришел к мысли, что собирается выжить. И сколько бы бед на него ни свалилось, он непременно все преодолеет, как просил его король гор в том ярком сне.

— Я пройду свой путь, — шепнул генерал.

Он стоял у окна, глядя на серую пелену облаков, однотонных и бесформенных, словно непроницаемый купол. Они не двигались, не клубились, застыв громадой. Мир вокруг замер. Тишина, и без того густая и тяжелая, стала почти осязаемой. Шеи коснулась прохлада, и он обернулся, едва не вздрогнув от неожиданности.

— Ваша сила достойна восхищения, — голос ее звенел колокольчиком.

— Принцесса... — на выдохе произнес Микена и поклонился, совершенно не скрывая удивления.

Генерал по привычке ждал бронзовую маску, но его посетила молодая императрица.

Как она сумела войти столь незаметно? И даже союзница-дверь своим скрипом не предупредила о чужом присутствии.

Микена видел ее впервые, но, конечно, сразу узнал: статную женщину, знающую себе цену, женщину, которая не просто переломила ход войны, но теперь, возможно, сумеет ее завершить.

По ее ли приказу был разрушен Сардас? Она ли принесла смерть городу?

Серые глаза императрицы блестели стальной волей.

— Имею честь приветствовать Ваше Величество, — произнес он, скрывая смятение. Почему сама императрица явилась к пленнику? — А также выражаю вам свои соболезнования в связи со смертью Его Величества Ура.

— Благодарю, генерал, — самые простые ее слова звучали чрезвычайно выверенными. В ней все было идеально сбалансировано. Даже одежды, утонченные и изысканные, смотрелись гармонично.

Тонкий обруч, венчающий голову, темно-синий траур закрытого платья, тяжелый серебряный пояс, украшенный символами Небесных Домов. Солнце посередине: Поток Даров — Изобилие и Поток Равновесия — Баланс. Тонкий серп луны слева: Поток Серебряных Нитей — Связь и Поток Странствий — Путь. И четырехконечные звезды справа: Поток Звездной Пыли — Свобода и Поток Безбрежности — Вдохновение.

В каждой детали был точный расчет.

— Чем могу служить вам?

Она улыбнулась уголком алых губ.

— Я пришла поговорить с вами.

«Пришла говорить лично, — подумал генерал. — Что же тут происходит?»

— Если вы не возражаете, я присяду, — во всех ее движениях виднелась кошачья грация и осторожность. Принцесса заняла любимое место Микены за столом у балкона. — Прежде я хочу выразить вам свое сожаление по поводу нападения в Хазейском дворце. Это моя ошибка и обещаю, что она более не повторится. Вам ничего не грозит на наших землях.

Микена удержал руку, которая хотела коснуться повязки на шее. Рана его не беспокоила, но сейчас отчего-то защипала.

— Такое случается, госпожа, я не смел бы вас обвинять.

— Знаете ли вы, кто за этим стоит?

От ее слов по спине побежали мурашки. Был ли в этом вопросе какой-то подтекст?

— У меня есть подозрения, но они недостаточно весомы.

— Наверняка вы полагаете, что это Мадье, но это не так. Он тут ни при чем.

Чем дальше, тем все страннее.

Микена было уже подумал, что исчезновение советника как-то связано с приходом Ниобы. Может, попал в опалу или оказался обвинен, но выходит, что принцесса по-прежнему доверяет ему.

— На вас напали по приказу Трехглавого пса. Эта группа противостоит Мадье, страшась его силы, а вас видит оружием в его руках.

Внутри всколыхнулась злоба, но генерал был осторожен. Следовало все обдумать, прежде чем говорить.

— Вам, верно, странно это слышать, — Ниоба посмотрела точно на него. — Зачем бы мне рассказывать такие подробности? Все очень непросто, — вздохнула она. — Невероятно запутанно. И будь вы даже враг, я не пожелаю вам столкнуться с тем, что происходит в политической жизни Эриды.

А он-то считал, что закулисные игры Дворца Пяти Садов чрезвычайно изматывающи. Его представления о спокойствии и ленивости Мутаареша, неспешной праздности бытия южан, сейчас трещали по швам.

— Даже если мне важно это для чего-то услышать, я все еще не понимаю, для чего.

— Война началась, когда мне было всего одиннадцать. Тогда я многого не знала, мне казалось, отец просто должен выставить против Сихемы побольше солдат, и все разрешится в одночасье. И вот мы здесь, — она с грустью посмотрела вдаль, — спустя столько лет. Мутаарешь все так же сияет, но вы и представить себе не можете, как истощилось Сонное побережье. Как много мы потеряли. Я видела, что война сделала с моим народом... — острый ее взгляд обратился к нему. — А с вашим? Этого вы хотели, когда впервые отправлялись в поход?

Микена молчал. Что мог он ответить? Конечно, он хотел не этого. Этот поход разрушил и его семью, разорил и без того бедную Волчью Пасть. Они надеялись, что покорение других народов обогатит их, но столкнулись лишь с ненавистью и сопротивлением. Теперь они воевали не только с внешними врагами, но и с множеством врагов внутренних. Бунты, восстания, голод, смерть — все это стало обыденным.

Принцесса продолжала.

— Я буду с вами откровенна. Я считаю Кафара тираном, направившим свой народ по ложному пути. Ему и только ему выгодна эта война.

Генерал стиснул зубы. Он не готов был мириться с такими обвинениями, ведь служил онне только народу, но и императору, но не смел противостоять Ниобе.

Пожалуй, Кафар действительно тиран, но иначе быть не может.

— Принцесса...

Ниоба подняла руку, останавливая его.

— Прошу, дослушайте меня. Мне неведомо, что вы знаете, но власть Изобилия над ним сильна. Не Потока Даров, а его тени — поглощения, ненасытности. Он хочет все больше с каждым годом и, кажется, не остановится ни перед чем. Вы думаете, падение Сардаса его напугало? Отрезвило? Нет, ваш император ведет войска к Меззу. Что будет дальше, генерал? То, что произошло с городом... поистине трагедия, в которой я виню себя. Я позволила необузданной силе выйти из-под контроля и больше не желаю таких жертв. Вы могли бы стать не просто голосом разума во всем этом хаосе, но, возможно, и заложить первый камень для новых отношений между нашими народами. Поэтому я здесь. Поэтому пришла поговорить лично.

— Принцесса... — начал Микена, но голос дрогнул. Он хотел возразить, защитить Кафара, но вспомнились приказы не обменивать пленных на зерно, которое предлагали эридяне, в то время как вокруг столицы бушевал голод. — Я всего лишь генерал. Один из многих. Так почему? — все-таки нашел он силы спросить.

— Потому что я не утратила еще надежды. Привилегия молодых, — мягко улыбнулась она. — Вы с Мадье отправитесь в Сардас, — добавила неожиданно, и Микена нахмурился. — Я хочу убедиться, что мы делаем все возможное для тех, за чью судьбу теперь несем ответственность.

Генерал кивнул скорее своим мыслям. Отослать его и Мадье из столицы, чтобы успокоить Трехглавого пса хотя бы на время — разумный ход.

— А еще, — принцесса поднялась и, достав из-за пояса конвертик, протянула Микене.

Он так растерялся, что принял плотный листок бумаги.

— В пути вы повстречаетесь с госпожой Моремей. Передайте ей это сообщение.

Это та дорога, по которой просил его идти горный король?

— Мне льстит ваше доверие, но... я все еще враг, — он держал послание в руках, точно спелый гранат — яркий, полный сока, но готовый лопнуть и окрасить все кровью.

— И что же, вы не сделаете для меня такую мелочь? — голос ее прозвучал, как у Мадье, словно она дразнит его. — Не буду настаивать, но я позаботилась о ваших людях и теперь хочу лишь небольшого одолжения. К тому же это личное письмо, на нем даже нет государственной печати.

Они встретились взглядами и некоторое время просто рассматривали друг друга. Он пытался прочитать хоть что-нибудь на ее лице. Это могла быть ложь, уловка. И все же...

— Почему Мадье не может этого сделать?

— Как я уже говорила, все очень непросто.

— Если я сделаю это, могу ли быть уверен, что трагедия Сардаса не повторится вновь?

На лице Ниобы мелькнула тень скорби. Она молчала, и это молчание было тяжелее слов.

— Я сделаю все возможное, — наконец сказала она тихо.

Микена сжал послание в кулаке. Слова резанули по сердцу, но он кивнул. Если его люди живы, он должен идти дальше. Ради них. Ради пути, что указал ему король гор.

— Тогда и я тоже.

Принцесса оставила его, и все вокруг вновь погрузилось в тишину. И, может быть, он так ее ненавидел, потому что в тишине слишком громко звучали собственные мысли.

Весь оставшийся день он провел, погруженный в себя, размышляя о том, что произошло и о том, что может произойти.

Когда черные доспехи застали его врасплох, он и подумать не мог, чем все обернется. Здесь не было простых решений. Кто он теперь — острие меча, что несет разрушение во имя своей родины, обломанный клинок, воткнутый в землю у безымянной могилы, или, может, сломанное копье, о которое опирается уставший путник?

Мадье жаждет войны, Ниоба говорит о мире — идут ли они к одной цели разными тропами, или просто играют с ним, как с фигуркой на доске для конницы?

Он вспомнил своих людей — живы ли они, верят ли в него? Должен ли он держаться ради них, потому что ради кого еще держаться? Волчья Пасть опустела, западная армия разбита, Сардас пал, а столица все звенит хрусталем на пирах, не видя голода за стенами и бесконечных траурных процессий.

Пума велела идти вперед. Ее глаза — глаза Испытания — все еще горели в памяти. Письмо Ниобы — раскаленный уголек. Нести его, обжигая руки, или бросить и отказаться от миссии и от пути?

Незаметно подкрался вечер. Ветер разогнал тяжелые тучи, и небо — темно-синее, в траурном одеянии — наполнилось мириадами звезд. А за ним ожил и Мутаарешь. Вспыхнул первыми тусклыми огоньками на плоских крышах, в окнах, на террасах. Свечи. Искры надежды множились, дрожали в сумраке, словно светлячки в саду Хазейского холма. Люди выходили из домов, неся с собой тепло и свет, и тишина трех дней начала таять, уступая место звуку.

Из глубин города поднялся голос — низкий, протяжный, точно стон. К нему присоединился другой, тонкий и дрожащий, потом третий, и вот уже поток голосов хлынул через улицы, переулки, взлетая вверх, к трем Небесным Домам, обратившим свой взор на земли людей. Слова на эридском сливались в единый гул, но Микена уловил повторяющийся мотив: о море, что забирает и возвращает, о звездах, что гаснут и зажигаются вновь. Они оплакивали Ура, отца Сонных берегов.

Это так поразило Микену, что он тоже погасил все светильники в комнате и оставил только один.

Будут ли когда-нибудь так оплакивать Кафара? А его самого, Микену, хоть кто-нибудь вспомнит, пленного генерала? Есть ли кому в его честь зажечь свечу и спеть?

Песня набирала силу, голоса сплетались в мощный хор, и огни — тысячи крохотных звезд — расцветали на крышах Мутаареша. Он вышел на балкон, вдохнул прохладный воздух, пропитанный дымом свечей и эхом голосов. Сердце сжалось — не от горя, а от чего-то большего. Он не один. Город пел, и в этом пении была жизнь.

— Я пройду свой путь, — повторил он тихо, но теперь слова звучали тверже, обретая вес. — Сделаю все, что в моих силах.