Полуденные сны

Микена любовался садом, что рассыпался драгоценными камнями, шелестел изумрудной листвой эридских пальм и глубоким малахитовым цветом благородных лавров, вспыхивал рубинами алого гибискуса, сапфирами ирисов и волшебным аквамарином голубых кувшинок.

Пышная южная весна захватывала дух.

С недавних пор ему позволяли время от времени покидать покои ради короткой прогулки в сопровождении охраны, чтобы подышать свежим воздухом и не сойти с ума в четырех стенах.

Какая небывалая добродетель! Впрочем, он не стал бы отказываться от возможности.

Цветочные ароматы приносили облегчение.

Прошло уже более месяца с его пленения и около двух недель с падения Сардаса. Битва при Порт-Сардасе, как ее окрестили в народе, была настолько грандиозна и эпична, что людская молва пробиралась и на Хазейский холм, просачивалась обрывками брошенных фраз за нарядные дубовые двери, летела по ветру шепотком пересуд.

Микена привык к эридскому языку, хоть не понимал и половины, но улавливал общий смысл. Люди говорили о том, что мир переменился. Древний город пал, его настигла божественная кара, которая, по их словам, не минует и всю Сихему — проклятую, холодную землю, жители которой убивали эридских детей.

Голоса не заботились о погибших, не оплакивали невинных жертв, не жалели тысячелетнего Сардаса. Они восхищались доблестью и силой своих воинов, восхваляли Бронзового Змея — давшего достойный отпор врагу. Боевой дух эридцев воспрял, они пребывали в эйфории от победы, что вошла в историю.

Все эти разговоры не выходили из головы, они мрачной тенью ложились на сердце, пробуждая множество вопросов, на которые не находилось ответа. Пребывать в неведении, в неопределенности оказалось страшнее, чем рубить врага в гуще сражения.

Каменная тропа вела к прудику.

Еще одним благородным камнем в Хазейском саду были цветущие гранатовые деревья. Всегда грустные, они стояли над водой, роняя кровавые слезинки цветов. Точно жертва Рекам Голубой Агавы, алые бутоны быстро тонули, исчезая с поверхности.

Пруд прятался в самом дальнем и живописном уголке. В жаркие дни, как сегодня, на плоских камнях отдыхали черепахи, неспешно жующие листья салата.

По всей видимости, их кормили, чтобы они не объедали прибрежные растения.

В безветренный день лазурная гладь точно зеркало отражала мир.

Микена взглянул на воду и тихо вздохнул. Он почти не изменился внешне, но чувствовал себя так, будто внезапно постарел. Плен вымотал его сильнее, чем десятилетие войны. Не физически — изнутри. Меж бровей пролегли новые морщины, под глазами легли тени усталости, лицо побледнело и осунулось. Только кудрявые волосы, как и прежде, торчали в своем диком беспорядке, упрямо не поддаваясь ни времени, ни боли.

— Что же будет дальше? — негромко спросил он сам у себя.

Черепашки, точно желая ответить, вытянули головы, внимательно на него посмотрели, а затем, словно чего-то испугавшись, спешно юркнули в воду, подняв брызги.

Генерал даже и подумать не успел. За спиной раздались тихие шаги. Лица коснулся поток ветра и горло сдавило удушающей болью. На шею накинули удавку.

Мгновения растянулись в вечность.

Дыхание перехватило, в глазах потемнело, и в голове зазвенело с такой силой, что даже бой колоколов Сардаса показался бы игривым перезвоном.

В сознании проносились даже не мысли... какие-то обрывки идей:

«Кто это...? Почему...?»

Удавка затягивалась, от напряжения из глаз покатились слезы. На долю секунды он готов был сдаться и опустить руки, но тренированное тело в инстинктивном стремлении к жизни вынуждало бороться.

«Нет! Так не пойдет! Не умру, не увидев лица!»

Мышцы, потерявшие в объеме за последнее время, напряглись, огонь распространился по телу, и, несмотря на боль, генерал рванулся. Невозможно ни вздохнуть, ни закричать. Противник держал крепко, давил своей мощью, пытаясь пригнуть генерала к земле, лишить последней надежды.

«Бесчестный трюк — нападать со спины!»

Генерал чувствовал, как пульсирует в висках, как тревожно колотится сердце.

Медлить было нельзя, и, совсем не думая, что делать дальше, Микена зарычал, пнул нападавшего, куда получилось. Омерзительный треск и крик боли отрезвили разум. Хватка ослабла.

Голос не походил на советника, а Микена уже хотел было обрадоваться, что скользкий змей наконец решил действовать открыто и они смогут честно помериться силой.

— Не позволю... — вскрик вырвался хриплым бормотанием. — Ублюдок!

Он дернул плечом, рванулся вновь, подсек удавку и вырвался, отскакивая в сторону, и сумел наконец вдохнуть полной грудью, ощутив железный привкус на языке.

Прорезанная кожа шеи и рук пульсировала теплом. Земля вокруг оказалась усыпана алыми слезинками граната и залита кровью.

Убийца тяжело дышал, его лицо побагровело, на лбу вздулась синяя вена. Это был охранник, что сопровождал в прогулке по саду, постоянно держась на пару шагов позади.

— Зачем...? — горло сушило и мерзко драло. Эридянин, скорее всего, не расслышал вопрос, впрочем, вряд ли он стал бы отвечать — выхватив меч, ринулся в лобовую атаку.

Тело действовало само, подчиняясь мышечной памяти.

Меч гудел, как шмель, разрезая воздух, подавался вперед, взмывал, желая не просто ужалить, а рассечь одним точным движением и положить всему конец. Нападавший подволакивал ногу, по которой ударил генерал, но движения его оставались точны и искусны.

Микена следил, был осторожен, он сражался голыми руками против вооруженного противника.

Его маневренность, способность уходить от проворных атак злила стражника. Он низко зарычал, что-то выкрикнул — похоже, оскорбление — и сократил расстояние еще на полшага, что стало фатальной ошибкой.

«Вот так», — вспышкой сверкнуло в голове.

Они были совсем близко. Холодное лезвие разорвало рукав, но не навредило. Микена усмехнулся убийце прямо в лицо и заметил, как в темных глазах мелькнула тень тревожного понимания.

Все произошло мгновенно. Раздался страшный хруст, и хрупкая косточка на шее нападавшего переломилась под ударом кулака. Тот, захрипев, дернулся в предсмертной судороге и повалился навзничь, перестав дышать. Меч гулко зазвенел, ударившись о камень и отлетел в ближайшие кусты.

Микена согнулся пополам, ощущая тяжесть в груди, и упал в пыль следом. Кружилась голова, перед глазами плясали разноцветные огоньки. Короткая, но напряженная схватка.

Послышался отдаленный шум голосов.

В борьбе за свою жизнь он не подумал, что, вообще-то, убил человека, которого приставили следить за ним. Могло показаться, словно он напал первым.

— Проклятье, — выругался генерал. Если бы он пощадил убийцу, то наверняка не выстоял бы против меча.

Шаги все приближались, и вскоре пять человек вышли на берег. Хазейские стражи не знали, куда смотреть и за что сперва хвататься.

«Ленивые коты, не ожидали такого бардака во дворце?»

Оружие они выхватывать не стали, даже помогли подняться и сопроводили до покоев, и вот там уже разразилась настоящая буря.

Суетились вокруг служанки, то и дело шмыгая носом, словно было о чем вздыхать. Прожигали напряженными взглядами вооруженные стражи, что-то обсуждая между собой и покрикивая иногда на девушек. Непонятно, встревожились они из-за смерти своего человека или из-за того, что у них под носом напали на важного пленного, и советник устроит им выволочку. Престарелый лекарь, пока обрабатывал его раны, все качал седой головой да охал. Бусинки в его длинной бороде звякали при каждом движении. Он немного говорил по-сихемски и все пытался успокоить Микену:

— Ничего-ничего, — сипло проговаривал он слова языка, что давался ему с трудом, — не страшно, поболит, не страшно, ничего-ничего.

А генерал-то на самом деле и не волновался. Отлегло сразу, как он понял, что стражи не бросятся на него с оружием. Атмосфера была в некотором роде гнетущей из-за напряженной и напуганной толпы, что набилась в его покои, но в целом пока все складывалось благополучно. Не было, к счастью, видно Мадье, но стоило только о нем вспомнить — как дверь вновь отворилась.

Один из помощников Микены, мальчишка из нитов, говорил, что дурные люди слышат ваши слова и чуют ваши мысли, и потому всякое зло лучше не поминать, иначе оно непременно явится. Ну, так вот, похоже, он был прав.

С Мадье они не виделись уже пару недель после той странной перепалки, и Микена не отказался бы продлить эту разлуку еще на столько же.

Лекарь заканчивал с повязкой. Раны лишь слегка пощипывало; повезло, что удавка не прорезала сосуды шеи, иначе все закончилось бы не в его пользу. Служанки торопливо выносили кадки с порозавевшей от крови водой. Кажется, стоило советнику появиться, как все напряглись, даже будто бы дышать стали с осторожностью, хотя тот еще и слова не сказал. Лишь стоял, впиваясь взглядом.

— Уж простите, что в таком неподобающем виде перед вами, — блеснул Микена ухмылкой, — не успел переодеться после покушения.

Он и правда был в окровавленных, налипших на тело одеждах, и потому решил съязвить.

Невозможно прочесть эмоций, скрытых за маской, но генерал все силился увидеть в глазах их отражение.

Мадье молча взмахнул рукой, точно вновь управлял жучиной армией, и все заторопились прочь из покоев, даже охрана.

— С вами все в порядке? — наконец подал он голос, когда дверь затворилась.

— Бывало и лучше, но как видите, жив.

Микена был практически уверен, что действовали по приказу советника.

— В следующий раз постарайтесь лучше.

— Вы зря тратите слова, за этим стою не я, хоть моя вина и не мала. Я обещал вам защиту и чуть не оплошал.

Микена сощурился в подозрении.

— Не вы, значит.

Проклятое закатное солнце било в окно, делая советника чудесной бронзовой статуей. Маска его и цветочная вышивка на халатах отливали рыжиной. Длинные тени ложились на стены, закрывая собой яркий багрянец.

— Да. Я не знаю, кто причастен к нападению, но обещаю приложить все силы, чтобы выяснить. Вполне возможно, это дело рук сихемцев.

Микена, готовый перебить его оправдания, чуть было не подавился собственным языком. Полный абсурд!

— Глупости говорите, — начал злиться генерал. Так сложно оставаться хладнокровным с этим проходимцем. — С чего бы им пытаться убить меня?

— Думаю, вас считают предателем.

— Что?

— Я ведь говорил уже, что никто не исключителен. Даже тысячелетние стены однажды падают, что уж говорить о хрупкости репутации.

Жар поднялся по телу вверх, напряжение охватило голову, внутри все в одночасье вскипело. Микена даже не успел подумать, как подскочил, хватая ублюдка за украшавшие его маску бусы вновь.

В зеленых глазах сверкали игривые огоньки.

Генерал заметил, что подсохшие ранки на пальцах вновь закровоточили, когда советник положил свою руку на его.

— Не волнуйтесь...

— Закрой свою пасть! — прогрохотал Микена. — Клянусь, еще одно слово, и я сверну тебе шею, советник.

Он еще никогда так не выходил из себя, почти ощущая, что по жилам струится не кровь, а настоящий пламень, и огонь этот разгорается все больше из-за спокойного вида Мадье, из-за хитрого прищура глаз, из-за прохладных светлых пальцев, что поглаживали его запястье.

— Вы весь в крови, позволите, я помогу вам переодеться?

Микена оттолкнул советника и замер, стиснув зубы.

«Змей!»

Змей, что вновь обыграл его! Годы, десятилетия карьеры, все разрушено, точно как Сардас. Уши закладывало от грохота и воплей, а в конце — пыль и пустота.

Изо дня в день Микена просыпался разбитым. Он открывал глаза и с тревогой и страхом встречал рассвет. После каждого пробуждения он собирал себя по крупицам, из маленьких кусочков, камушков, оставшихся от собственной гордости, а сейчас Мадье разбил его окончательно. Звон заволок сознание, в глазах потемнело.

Теперь каждая их встреча будет заканчиваться так?

Микена рванулся к советнику с шипением, будто это он тут змея, но оказался стремительно остановлен холодной сталью кинжала.

— Давайте не будем все усложнять, — пропел Мадье. Тонкое лезвие, как перышко, в его руках легко взлетело, оказавшись у щеки.

— Ты думаешь, это меня остановит после всего?

— Думаю, что нет... — он не успел договорить, как заскрипела несмазанная дверь.

Человек из отряда советника, не постучав, зашел в комнату и, окинув взглядом сложившуюся картину, положил руку на меч.

Микена был вне себя, но наваждение отступило. Ростки рациональности показались над поверхностью безумной жажды. Раньше он бы никогда себе такого не позволил — рвануться в самоубийственной атаке, зная о возможном проигрыше. Вся его холодность, спокойствие и сила исчезали рядом с этим человеком. Видя бронзовую маску и насмешливый взгляд, тут же хотелось рвать на части.

Генерал тяжело и глубоко дышал. Они отошли друг от друга на пару шагов.

Явившийся стражник что-то шепнул по-эридски; Микена понял только слово «император», и Мадье, который только что играл с ним как с жертвой, вздрогнул и переменился. Генерал увидел тревогу и нерешительность.

Мадье воскликнул что-то вроде «быть не может», и голос его сорвался.

Огонь ненависти внутри Микены стал злорадством. Что бы там ни случилось, приятно было видеть человека, так ловко игравшего с его чувствами, таким растерянным.

Когда двое завершили торопливый разговор, Мадье легко поклонился генералу, словно только что ничего не произошло. Ни взрыва, который почти привел к драке, ни внезапного остывания ситуации. Советник отступил, впервые показав слабость.

Впервые Микена увидел его истинные эмоции, такие глубокие, что даже вырвались из-под бронзовой маски. Торопливо убрав кинжал, советник сжал и разжал кулаки, руки подрагивали.

«Не так неуязвим, каким хочет казаться».

«Победил!»

Только что боги Потока даровали ему победу над несокрушимым врагом.

— Прошу меня простить, мне нужно удалиться по важному делу. Я постараюсь навестить вас завтра, чтобы справиться о здоровье, — он поклонился и ушел следом за стражником в черном доспехе.

Слышали ли слуги о том, что произошло, или нет, но теперь ходили вокруг генерала на цыпочках, не позволяя себе смотреть в глаза и уж тем более улыбаться.

В комнате горели белым магические шары. Вечерняя свежесть поглаживала обнаженное тело.

Прохладная ванна сняла напряжение дня и позволила привести мысли в порядок, однако тревога все еще ворочалась в груди. Хоть генерал и не хотел верить словам советника, это могло оказаться правдой. Для императора Кафара, обладающего весьма непростым нравом, хватило бы слухов и свидетельств, что Микена был с врагами у Сардаса, а его люди пытались уговорить город сдаться эридянам, чтобы объявить его предателем. Советник вот так легко и просто разрушил его жизнь.

Генерал тихонько завыл, потерев лицо. Рано или поздно он отомстит проклятой змеюке.

Его страдальческий вздох прервал неожиданно гулкий звон колоколов, разнесшийся эхом по городу. Микена даже вздрогнул, уставившись в темный квадрат окна. Гул нарастал, приближаясь, и темный Мутаарешь, уставший под вечер, вновь вспыхнул огнями.

Это не походило на предупреждение об атаке, да и движения стражей во дворце не слышалось, все казалось спокойно, но звон не смолкал.

— О Великое Испытание, — проговорил генерал, припомнив стражника, что ворвался, развеяв нагревшуюся атмосферу, и странный разговор с Мадье, его торопливый уход.

«Император... Быть не может...» — проскользнули в голове слова.

Все встало на свои места, голосили не боевые колокола, а траурные.

— Ур умер.