мост через Дунай

Вы вышли из кофейни, и вечерний Будапешт ударил в лицо свежестью с Дуная. Гриша не отпустил твою руку сразу — прошёл так несколько шагов, будто проверяя, примешь ты это или отдёрнешь. Ты не отдёрнула. Но и не сжала в ответ. Просто позволила этому случиться, как позволяешь ветру играть с волосами — естественно, без надрыва.

— Нам туда, — он кивнул в сторону холма, где вдали угадывались очертания Рыбацкого бастиона. — Подъёмник не предлагаю. Ты же у нас сильная, самостоятельная?

— Это ты сейчас проверяешь, насколько я готова каблуками по брусчатке топать в гору? — ты приподняла бровь, но улыбнулась.

— Проверяю, насколько тебе интересно, — поправил он, и в его голосе не было подкола. Скорее спокойная констатация. — Если не хочешь — скажи. Я правда без обид.

— Хочу, — удивив саму себя честностью, ответила ты. — Но если я взмокну, ты будешь виноват.
— Справедливо, — кивнул он и наконец отпустил твою руку, давая пространство, но оставаясь рядом ровно настолько близко, чтобы ты чувствовала тепло его плеча.
Дорога вверх оказалась длиннее, чем ты думала. Узкие улочки, старые дома с жёлтыми окнами, где-то за открытой дверью слышался смех и звон посуды. Гриша шёл спокойно, размеренно, не сбивая дыхание — чувствовалось, что этот маршрут он знает наизусть.

— Ты обещал рассказать про знаменитое одиночество, — напомнила ты, когда вы свернули на очередную лестницу.

— Обещал, — он сунул руки в карманы джинсов, взгляд ушёл куда-то вперёд, в темноту. — Знаешь, это странное чувство — когда тысячи людей пишут «люблю тебя, брат», а ты сидишь в гримёрке после концерта и не знаешь, кому написать «как ты?». Просто спросить. Без повода.

— А Аня с сердечком? — спросила ты осторожно, не глядя на него.

— Аня — это девочка, с которой я два раза сходил в клуб. Она ставит сердечки всем, кто хотя бы лайкнул её сторис. Таких «Ань» у меня в телефоне — десяток. И ни одной, кто бы спросил: «Гриш, ты как вообще? Не сдох там в своём графике?»
Ты замолчала на несколько шагов. Хотелось сказать что-то правильное, но ты не была уверена, что правильное вообще существует.

— А ты бы ответил, если бы спросили? — наконец спросила ты.
Он остановился, повернулся к тебе. При свете уличного фонаря его лицо казалось вырезанным из чего-то плотного — и в то же время уязвимым. Ты заметила это только сейчас.
— Не знаю, — честно сказал он. — Наверное, нет. Привык, что мои проблемы никому не нужны. У всех свои.

— Это грустно, Гриша, — повторила ты свои же слова из кофейни, но теперь они звучали иначе. Глубже.
— Привык, — повторил он, пожал плечами и двинулся дальше, давая понять, что тема закрыта. По крайней мере — сейчас.

Смотровая площадка открылась внезапно. Вы вышли на неё, когда солнце уже окончательно село, и город внизу горел тысячами огней. Дунай изогнулся чёрной лентой, мосты светились — Цепной, который вы прошли раньше, был как жемчужина в этом ожерелье. Парламент подсвечивался золотом, будто дворец из сказки.
— Вот, — Гриша остановился у каменного парапета, облокотился. — Моя любимая картина. Сколько раз я сюда приходил — и каждый раз останавливаюсь, как в первый.
Ты встала рядом, близко, почти касаясь плечом его руки. Внизу шумел город, а здесь, наверху, было тихо — только ветер и далёкие гудки катеров.
Он смотрел на город, ты — на него. В профиль Гриша казался другим: без этой его полуулыбки, без расслабленной позы. Просто парень, который когда-то лазил по этим холмам и мечтал о чём-то большом. И который теперь это большое получил, но потерял что-то по дороге.
— Ты меня разглядываешь, — сказал он, не поворачивая головы.

— Наблюдаю, — поправила ты, не смутившись. — Разглядывают витрины. А людей — наблюдают.
Он повернулся, и ваши лица оказались неожиданно близко. Настолько, что ты видела, как в его глазах отражаются огни Будапешта.

Ты не отшатнулась. Выдержала его взгляд, хотя сердце стучало где-то в горле.
— Уставшего человека, который давно не слышал ничего, кроме «круто» и «давай ещё». И который боится, что если остановится — то всё, рассыплется.

— А ты жёсткая, — сказал он без тени обиды. — Могла бы сказать что-то приятное. Типа «у тебя глаза красивые».
— У тебя и правда глаза красивые, — пожала ты плечами. — Но это не то, что важно.

— А что важно? — его голос стал чуть ниже, и ты почувствовала, как между вами натягивается невидимая нить.

— Важно, что ты здесь не ради «круто». И я здесь не ради подписчиков. И сейчас никто из нас не играет роль. Хотя бы десять минут.

Он медленно выдохнул, и его рука легла на парапет в сантиметре от твоей — не касаясь, но так близко, что ты чувствовала тепло.

— Я пугаю? — ты искренне удивилась. — Рэпер, который собирает клубы, боится миниатюрной брюнетки?
— Не боится. Пугается, — поправил он. — Разница есть. Боятся змей и темноты. А пугаются того, что может изменить твою жизнь. Если ты это пустишь.

Ты замерла. Ветер подул сильнее, и твои волосы снова упали на лицо. Гриша медленно, давая тебе время отстраниться, убрал прядь за ухо. Его пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно.
— Спасибо, — тихо сказала ты.
— За честность. За то, что не включил «звезду». За… — ты запнулась, подбирая слово, — за это. За вечер, который не похож на все остальные.
Он убрал руку, но остался стоять близко. Так, что ваши плечи почти соприкасались.
— Это ты не включала «звезду», — заметил он. — Я видел, как ты смотрела на меня на мосту. Без этого дешёвого «ой, ты тот самый?». Ты вообще умеешь притворяться?
— Умею, — призналась ты. — Просто не хочу сейчас. Устала. У тебя тоже есть разрешение быть собой, кстати. Не обязательно быть OG Buda каждую секунду.

Он посмотрел на тебя долгим взглядом. А потом сделал то, чего ты не ожидала — просто прислонился плечом к твоему плечу, как делают старые друзья. Или те, кто устал быть сильными.
— Гриша? — тихо позвала ты.

— Завтра ты улетишь?

— Послезавтра, — ответил он. — У меня ещё один день здесь.

— Покажешь мне Будапешт? Не как туристке, а как… ну, как ты его видишь?

— А ты не боишься? — спросил он, копируя твой тон.
— Когда интерес побеждает страх, — он чуть улыбнулся, и в этой улыбке не было его обычной ленивой харизмы, только что-то тёплое и настоящее, — это называется «начало чего-то хорошего».
Внизу проплывал катер, и его гудок разорвал тишину. Вы оба вздрогнули и рассмеялись — синхронно, как будто одно целое на пару секунд.
— Идём, — сказал Гриша, отталкиваясь от парапета. — Провожу тебя до отеля. А завтра… — он достал телефон и протянул его тебе. — Напиши свой номер. Без инстаграма. Без телеграма. Просто номер.
— Старомодно, — заметила ты, но цифры набрала.

Вы пошли вниз по той же лестнице. Улицы стали ещё тише. Гриша больше не пытался держать за руку — шёл рядом, и этого было достаточно.

Он не полез целоваться, не попытался затянуть прощание. Просто посмотрел в глаза, чуть склонив голову, и сказал:
— Спокойной ночи, красивая.

— сладких снов, Гриша.