мост через Дунай

Ты проснулась от того, что телефон вибрировал на тумбочке. Солнце уже било в окно — венгерское утро оказалось навязчиво-жёлтым и тёплым, как мёд. На экране — сообщение от неизвестного номера. Ты замерла на секунду, а потом улыбнулась, ещё не прочитав.

«Доброе утро. Я внизу. Не в смысле «жду у подъезда с цветами» — это было бы перебор. В смысле — через полчаса буду у твоего отеля с кофе и круассаном. Если ты не против. Если против — скажи, я приду всё равно, но сделаю вид, что случайно проходил мимо.»

Ты фыркнула в подушку. Набрала ответ: «Через полчаса буду внизу. И если ты принёс не тот круассан — мы расстанемся, даже не начав.»

«С шоколадом. Я помню, что ты заказывала вчера.»

Ты вылетела из номера за двадцать минут. Никогда не красилась так быстро и так бессмысленно — потому что всё равно через пять минут ветер с Дуная растреплет волосы, а солнце высветлит каждую веснушку. И почему-то именно это казалось правильным.
Гриша стоял у входа, прислонившись к стене. В простой чёрной футболке и кепке, надвинутой на глаза, он выглядел не как рэпер с обложки, а как парень, который случайно забрёл в туристический район и ждал кого-то важного. В руках — два стакана и бумажный пакет, из которого вкусно пахло сдобой.

— Ты быстрее, — он протянул тебе стакан. — Проверь. Если горчит — я больше никогда не буду заказывать кофе в этом городе.
Кофе оказался идеальным. Круассан — слоёным, масляным, с щедрой начинкой. Вы сели на лавочку у отеля, и Гриша молча смотрел, как ты ешь, откусывая маленькие кусочки.
— Что? — спросила ты с набитым ртом.

— Ничего, — он отвернулся, но ты заметила, как дёрнулся уголок его губ. — Просто ты ешь так, будто никто не смотрит. Это… — он запнулся. — Это непривычно.

— Мои девочки вообще не едят на свиданиях, — усмехнулся он. — Они пьют смузи и смотрят на меня сквозь ресницы. А потом выкладывают селфи с хештегом #милота.
Ты откусила ещё кусок, демонстративно не обращая внимания на его слова.

— Значит, я твоя не «моя девочка». Я просто девушка, которая ест твой круассан. И это, между прочим, лучший комплимент, который ты мне сделал за всё время.
Гриша отставил свой стакан, повернулся к тебе всем корпусом. Кепка съехала, и ты увидела его глаза — без тени вчерашней усталости. В них было что-то новое: азарт.
— А я тебе ещё не делал комплиментов, — сказал он серьёзно. — Я просто был вежливым. Комплименты начнутся, когда ты меня реально заинтересуешь.
— О, так я тебя ещё не заинтересовала? — ты притворно надула губы.
— Ты меня напугала, забыла? — напомнил он. — Это разные вещи. Заинтересовать — легко. Напугать до такой степени, чтобы забыть про все свои дурацкие правила — вот это уровень.
Он встал, подал тебе руку. Ты не заставила себя ждать.
— Сегодня я покажу тебе свой Будапешт, — он поправил кепку и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у тебя внутри что-то перевернулось. — Тот, где нет туристов. Где ходят старики, продают палинку из пластиковых бутылок и спорят о футболе. Где я, когда мне плохо, иду в одну конкретную пекарню и ненавижу весь мир, жуя штрудель.
— Это не романтика, — он покачал головой. — Это правда. Романтика — это то, что ты потом расскажешь подружкам. А правда — это когда ты поймёшь, что я на самом деле нытик, у меня ужасный характер, и я три раза наступал на одни и те же грабли.
— Четвёртый — сейчас, — он сделал шаг вперёд и оказался так близко, что ты видела, как бьётся жилка у него на шее. — Я знаю, что через два дня улечу. Знаю, что мы, скорее всего, не увидимся. И всё равно иду. Идиот, да?
— Идиот, — согласилась ты, и твоя ладонь сама легла на его сгиб локтя. — Но я такой же идиот. Потому что тоже иду.
Они пошли не в центр. Гриша свернул в неприметный переулок, потом в другой, потом — в арку, пахнущую кошками и жареным луком. Ты перестала запоминать дорогу и просто доверилась: его шагу, его плечу, тому, как он иногда бросал на тебя короткие взгляды — проверял, не сбежала ли.

Пекарня оказалась крошечной. Старуха за прилавком что-то крикнула по-венгерски, Гриша ответил ей тоже по венгерски, но таком милом венгерском, что ты не сдержала улыбки.
— Я и есть ребёнок, — буркнул он, забирая штрудель. — В этом городе. Здесь я меня почти не узнают. И это кайф.

Вы ели штрудель на лавочке у какой-то церкви, мимо шли бабушки с сумками на колёсиках, и никто не узнавал Гришу. Он был просто парнем — уставшим, молчаливым, иногда шутил вполголоса и пил газировку из стеклянной бутылки.
— Ты счастлив здесь? — спросила ты, когда солнце поднялось высоко и стало жарко.
— Не знаю, — он отклонился на спинку скамьи. — Но здесь мне не надо притворяться. Я могу быть мрачным. Могу не отвечать на сообщения по три часа. Могу вообще выключить телефон и смотреть на облака. В Москве так нельзя — все подумают, что я умер или в запое.

— А ты часто хочешь выключить телефон и смотреть на облака?
— Каждый день, — сказал он так просто, что у тебя защипало в носу. — Каждый божий день, Лили.
Ты впервые услышала своё имя из его уст. Он сказал его легко, без пафоса, будто пробовал на вкус.

— Моё имя. Ты произносишь так, будто я твоя, а не просто случайная девушка из кофейни.
Он посмотрел долго. Очень долго. А потом наклонился и поцеловал тебя в висок — быстро, почти по-дружески. Но ты почувствовала, как дрогнули его губы.

— Не надо, — он поднял руку. — Не говори ничего. Просто… побудь рядом сегодня. Ладно? Ничего не обещай, не строй планов. Просто будь.
Остаток дня прошёл как в тумане — блошиный рынок, где Гриша торговался за старую пластинку и проиграл; набережная, где он рассказывал, как написал свою самую грустную песню, глядя на воду; маленький парк, где он лёг на траву и заставил тебя лечь рядом, хотя трава была колючей.

— С тобой я смеюсь, как ненормальный, — сказал он, вытирая глаза. — Это опасно. Я могу привыкнуть.

— А ты привыкай, — ответила ты, и в твоём голосе прозвучало то, чего ты сама не ожидала. — Хоть к чему-то хорошему.
Он замолчал. Взял твою руку в свою, переплёл пальцы. И вы лежали так долго — пока солнце не начало клониться к закату.
— Мне пора собираться, — наконец сказал он, и его голос стал другим. Тихим. — Завтра рано улетаю.
— Значит, прощаемся?
— Значит, прощаемся, — он сел напротив, и его лицо было спокойным, слишком спокойным. — Спасибо тебе. За два дня. За то, что не спросила «кто ты по знаку зодиака». За то, что не попросила билет на концерт.
— Пришлю. И в гримёрку пущу, — он тоже улыбнулся, но улыбка вышла кривой. — Только ты обещай… если увидишь меня там, в этом моём мире — не верь ему. Верь только тому, кто лежал с тобой в траве и ел штрудель у церкви.

— Я не буду просить твой инстаграм, — сказал он. — Я уже знаю, что ты там выкладываешь. Завтракаешь и улыбаешься. А я хочу знать не это. Я хочу знать, что ты ешь, когда никто не смотрит. И улыбаешься ли ты, когда больно.

— Перезвони мне, Гриша. Не когда станет скучно. А когда захочешь посмотреть на облака.