Глава 10
Прошло ровно два года со дня той душной, удушливой июльской помолвки в Малфой-Мэноре и ровно год со дня их свадьбы. Год, который превратил жизнь Селесты в непрекращающийся, леденящий душу кошмар под сводами родового особняка Мраксов. Это место, скрытое в глухих лесах Англии, казалось, было пропитано чёрной магией прошлых поколений — здесь даже воздух был тяжёлым, затхлым, лишающим воли к сопротивлению.
Селеста увядала на глазах, словно роскошная роза Шармбатона, брошенная в ядовитую почву. От прежней гордой, блистательной аристократки с безупречной осанкой осталась лишь полупрозрачная тень. Её кожа приобрела болезненную, фарфоровую бледность, а под глазами залегли глубокие тёмные тени. Корвин не знал жалости и не ведал пощады. Обретя абсолютную, зафиксированную магией власть над женой после вступления брачного контракта в полную силу, он изо дня в день придумывал для неё всё новые, изощрённые наказания. Он ломал её волю планомерно, как опытный дрессировщик ломает дикого зверя. Он заставлял её часами стоять на коленях на голом каменном полу, беспрекословно подчиняться любым его садистским капризам и молча сносить вспышки его безумного гнева.
Из-за этой непрекращающейся жестокости, постоянного физического истощения и удушающего ментального давления тело Селесты просто не справлялось с нагрузками. За один только год брака она пережила уже третий выкидыш. Её собственный организм, скованный леденящей магией брачного кольца, словно бунтовал на подсознательном уровне, раз за разом отторгая плод, отказываясь приводить нового человека в этот ад.
Сейчас Селеста лежала в огромной постели под тяжёлым балдахином из тёмно-зелёного бархата. Её пальцы безвольно покоились на кружевном покрывале, а серые глаза пусто и неподвижно смотрели в одну точку на потолке. Корвин, взбешённый тем, что «его законный наследник, чистокровный потомок Слизерина» снова потерян из-за «слабости» жены, лично вызвал старого родового лекаря Мраксов, чтобы тот немедленно привёл его нерадивую собственность в порядок.
Пожилой колдомедик с длинными сухими пальцами закончил накладывать сложные диагностические чары. Разноцветные магические нити, вившиеся над телом Селесты, тускнели и рвались, свидетельствуя о полном упадке сил. Лекарь повернулся к стоящему у изножья кровати хозяину дома. Корвин слушал его, небрежно закинув руки за спину и лениво перекатываясь с пятки на носок.
— Ну? — холодно бросил Мракс, и в его голосе проступили опасные, шипящие нотки. — Что на этот раз? Почему она опять не справилась?
— Срыв беременности, мистер Мракс, — лекарь аккуратно убрал серебряную палочку в глубокие складки мантии, стараясь говорить максимально беспристрастно, чтобы не навлечь на себя гнев господина. — Третий за последние двенадцать месяцев. Организм вашей супруги крайне истощен, её собственная магия крови находится в полном хаосе, а брачные узы слишком сильно давят на её энергетические каналы. Ей необходим длительный, восстанавливающий покой, специальные укрепляющие настойки на основе корня мандрагоры и... скажем так, поменьше душевных потрясений в ближайшие недели. Иначе в следующий раз зачать и удержать плод будет в разы сложнее. Магия крови не терпит такого истощения. Я оставил все необходимые флаконы на столе.
— Свободны, — резко отрезал Корвин, даже не взглянув на мага и демонстративно отвернувшись.
Как только тяжёлая дубовая дверь за лекарем захлопнулась, атмосфера в спальне мгновенно сгустилась, став удушающей и острой. Корвин медленно, хищной походкой подошёл к кровати. На его холёном лице не было ни капли сочувствия к измученной женщине — лишь холодная, кипящая ярость человека, чьи планы посмели нарушить.
— Третий раз, Селеста, — тихо, с леденящим душу присвистом произнёс он. Он резко наклонился, больно схватил её за подбородок пальцами в чёрной перчатке и вздёрнул её голову вверх, заставляя посмотреть на себя. — Ты не способна выполнить даже самую элементарную обязанность чистокровной ведьмы. Ты не можешь выносить моего ребёнка. Ты делаешь это специально? Твоя никчёмная, высокомерная малфоевская гордость всё ещё пытается бунтовать против меня? Ты думаешь, что твоё молчание — это сила?
Селеста молчала. Она не защищалась, не оправдывалась и не умоляла о пощаде. В её взгляде не было страха — там осталась лишь выжженная, ледяная пустыня. Она давно поняла, что любые слёзы или крики лишь сильнее распаляют его садистское эго. Но именно это абсолютное, царственное безмолвие разозлило Корвина сильнее любого оскорбления.
Он грубо, одним рывком вздёрнул её с постели, проигнорировав то, как её слабые пальцы судорожно попытались удержаться за край одеяла.
Новое наказание было скорым, безжалостным и методичным. Корвин наложил на неё хлёсткие, обжигающие чары — его собственную модификацию пыточных заклинаний, которые не оставляли видимых следов на коже, но заставляли каждую мышцу, каждую нервную клетку содрогаться от невыносимой, выкручивающей боли. Тело Селесты выгнулось, она упала на колени у кровати, но лишь крепче стиснула зубы, до крови прокусив нижнюю губу. Она не позволила себе издать ни единого звука, ни единого стона слабости, пока тяжёлый багровый рубин на её пальце тускло и зловеще поблёскивал в полумраке спальни.
— Раз ты не понимаешь моих слов, ты усвоишь этот урок через физическое послушание, — тяжело и прерывисто дыша от ярости, прорычал Мракс.
Он стащил её с ковра, мёртвой хваткой вцепился в её тонкое локоть и поволок вон из роскошной спальни.
Корвин тащил её по коридорам, вниз по крутым каменным лестницам, в самые глухие, заброшенные и сырые части подвалов поместья Мраксов. Туда, куда никогда не заглядывало солнце, и где даже слуги-домовики боялись появляться.
Остановившись перед неприметной, тяжёлой деревянной дверью маленькой, узкой кладовки под лестницей, где пахло удушливой вековой пылью, гнилью и плесенью, он с силой толкнул её внутрь.
Селеста, лишённая сил после заклинаний, не удержалась на ногах и тяжело упала на холодный, покрытый грязью каменный пол.
— Три дня, — ледяным, чеканным тоном, не терпящим возражений, произнёс Корвин, глядя на неё сверху вниз из дверного проёма. — Три дня без еды, без капли воды и без единого источника света. Посиди здесь в полном одиночестве и хорошенько подумай о своём поведении, о своём долге и о том, кому принадлежит твоя жизнь. Может быть, голод, жажда и абсолютная темнота наконец выжгут из тебя остатки твоей глупой спеси. К моему возвращению из Министерства ты должна стать шёлковой.
Дверь закрылась с глухим, замогильным стуком, и тяжёлый железный засов снаружи скрежетнул с леденящим душу звуком, окончательно отрезая её от живого мира.
Селеста осталась в абсолютной, звенящей и осязаемой темноте. Воздух в крошечной кладовке был спёртым, дышать приходилось через раз. Она медленно, преодолевая тупую боль во всём теле, подтянула колени к груди и обхватила их руками, прислонившись спиной к склизкой, сырой каменной стене. Девушка закрыла глаза, понимая, что в этой темноте разницы всё равно нет.
В этой удушающей каменной могиле, без капли человеческого тепла, у неё не осталось ничего. Ни семьи, которая предала её ради милости Тёмного Лорда, ни брата, который не успел прийти на помощь, ни будущего, ни надежды. Но среди этого абсолютного мрака, глубоко в её сознании, горел один-единственный, нерушимый ментальный маяк.
Селеста знала, что прямо сейчас, на далёких, свободных и чистых берегах Северного моря, Виктор Крам жив. Он дышит полной грудью, он летает на своей метле над бушующими волнами, и его жизнь в полной безопасности от безумия Пожирателей смерти и жестокости Корвина. Её жертва не была напрасной. И ради этой единственной мысли Селеста Мракс была готова сидеть в этой темноте столько, сколько потребуется, сохраняя остатки своей души там, куда Корвин никогда не сможет дотянуться.
***
Над бескрайними просторами Норвежского моря бушевала непогода. Свинцовые, тяжёлые тучи висели так низко, что, казалось, цеплялись за верхушки мрачных скал, о которые с оглушительным грохотом разбивались ледяные волны. Ветер здесь не просто дул — он резал, сбивал с ног и дышал обжигающим арктическим холодом.
Для большинства магов такая погода была бы поводом запереться в уютных гостиных, но для Виктора Крама это была идеальная среда.
Он летел на своей тренировочной метле сквозь стену ледяного дождя. Скорость была бешеной. Виктор заложил крутое пике, проносясь в считанных футах от острых скалистых выступов, а затем резко взмыл вверх, делая сложнейшую петлю. Капли воды мгновенно замерзали на его лице, превращаясь в иней на бровях, а руки в жёстких кожаных перчатках до боли сжимали древко. Квиддич оставался его страстью, его воздухом, но после возвращения из Британии в его полётах появилось что-то ещё — отчаянная, глубинная потребность заглушить неостывающую тоску.
Сделав финальный вираж, Виктор направил метлу вниз, к тренировочной базе «Враца Вагабондс», скрытой мощными маглоотталкивающими чарами на побережье.
Он приземлился на обледенелую траву, тяжело дыша. Слез с метлы и, коротко кивнув помощнику тренера, направился к раздевалкам. Его правая нога, когда-то пострадавшая на Турнире, при ходьбе едва заметно, глубоко натягивала мышцу, но Виктор давно научился игнорировать эту тупую боль.
В пустой, пахнущей сухим деревом раздевалке Крам сел на скамью и сорвал защитные очки. Из внутреннего кармана своей тяжёлой дурмстранговской куртки он бережно, стараясь не помять, достал сложенную вырезку из «Ежедневного пророка» годичной давности.
На этой свадебной колдографии Селеста выглядела невероятно, ослепительно роскошно. На ней было подвенечное платье из тяжелейшей парчи цвета заиндевевшего серебра, усыпанное тысячами крошечных жемчужин и тончайшей ручной вышивкой дома Слизерин. Высокий воротник, расшитый драгоценными камнями, подчёркивал её безупречную осанку, а на голове сияла массивная бриллиантовая тиара. На снимке она мягко улыбалась. Рядом с ней стоял Корвин Мракс, упивающийся своим триумфом.
Виктор долго, немигающим взглядом смотрел на её лицо.
Он до сих пор помнил тот серый, промозглый день, когда Дурмстранг готовился отплыть из Хогвартса. Селеста тогда так и не пришла к причалу. Вместо неё на берегу его ждала Гермиона Грейнджер, которая передала её письмо с отчаянной мольбой уехать ради его же безопасности и никогда не возвращаться в Англию. Селеста ничего не наговорила ему лично, не пыталась сделать больно — она просто спасала его, умоляя выжить и побеждать.
Именно поэтому Виктор не держал на неё зла. Он слишком хорошо помнил её настоящую — ту гордую, чуткую девушку из Шармбатона, которая заново научила его улыбаться. Крам не верил в подлинность её покорности на этой фотографии. Его прямолинейная, честная натура подсказывала: за этой роскошной свадьбой и безупречной улыбкой скрывалась какая-то страшная, удушающая тайна чистокровных семей Англии. Он чувствовал, что она пожертвовала собой, и это знание отзывалось в его груди глухой, непреходящей болью.
Виктор бережно разгладил пальцем серебряный шёлк её платья на снимке. Он так и не смог её разлюбить. Каждое её воспоминание он хранил как величайшую ценность, и даже сейчас, на вершине своей славы, Крам отдал бы все свои кубки и титулы ради одного-единственного честного взгляда её серых глаз.
Он осторожно сложил газетный лист обратно и спрятал его у самого сердца.
— Будь счастлива, Селеста... если это возможно в твоём доме, — тихо, на родном болгарском прошептал он, глядя в окно на бушующий шторм.
Виктор Крам не знал и близко не мог представить, что прямо сейчас, в эту самую минуту, Селеста лежит на грязном полу тёмной, сырой кладовой в Англии, запертая собственным мужем после третьего выкидыша. Он не знал, что её роскошное платье было лишь красивым саваном для заживо погребённой души, а её спасительная улыбка была ценой за то, чтобы он, Виктор, мог сейчас стоять здесь, дышать арктическим воздухом и жить. Но его любящее сердце продолжало болеть за неё, преодолевая тысячи миль разделявшего их ледяного моря.