Малышка...

Он пришёл на десятый день.

Она уже перестала считать. Не потому, что разлюбила — потому что счёт сводил с ума. Каждый новый день без него был как удар — тихий, глухой, но ощутимый. Она просыпалась — и первым делом смотрела в окно. Пусто. Ложилась — и последним делом слушала стену. Тишина.

Десять дней. Десять ночей. Десять раз она брала телефон, чтобы написать ему: «Ты жив?» И десять раз убирала, потому что боялась ответа. Не того, что он не ответит — того, что ответит кто-то чужой. Чужим голосом. Чужими словами.

Фатма звонила каждый день. Спрашивала, ела ли она. Спрашивала, не приходил ли он. Спрашивала, не нужно ли ей что-нибудь передать.

— Он звонил? — спрашивала Мелиса.

— Нет, кызым, не звонил, — вздыхала Фатма. — Но он живой. Я чувствую.

Мелиса хотела верить. И верила. Потому что если не верить — то зачем всё это было? Завтраки? Дождь? Его губы на её губах?

Она сидела на подоконнике с чашкой чая — давно остывшего, невкусного — и смотрела на пустую улицу. Дождь моросил, фонари мигали, листья падали в лужи, как маленькие золотые кораблики.

Десятый день. Она не ждала. Она просто сидела и смотрела в одну точку — туда, где раньше стояла его чёрная машина.

Три коротких стука.

Она не двинулась. Показалось. Уже было — мерещилось по ночам, когда тишина становилась слишком громкой.

Стук повторился. Три коротких. Твёрдых. Настоящих.

Она сползла с подоконника. Пошла к двери. Ноги не слушались — ватные, чужие. Сердце колотилось где-то в горле.

Открыла.

Он стоял на пороге.

Небритый, бледный, с тенями под глазами — ещё глубже, чем в прошлый раз. В чёрной куртке, мокрой от дождя. В руках — пакет. От Фатмы. И роза. Одна. Алая. С каплями воды на лепестках.

Он смотрел на неё. Она смотрела на него.

— Ты пришёл, — сказала она. Голос был тихим, чужим, как будто не её.

— Я обещал, — ответил он.

Она хотела сказать что-то ещё. Спросить, где был. Почему не звонил. Почему заставил её ждать. Но слова застряли в горле — там, где комок слёз, который никак не проходил.

Она стояла и смотрела на него. На его усталое лицо, на его чёрные глаза, на розу в его руке. И не могла поверить, что он здесь. Что это не сон.

Он сделал шаг вперёд. Переступил порог. Не спросил разрешения — просто вошёл, как будто имел на это право.

— Десять дней, — сказал он. — Десять дней я думал о тебе. Каждую минуту. Каждую секунду.

— Почему не позвонил? — прошептала она.

— Не мог, — ответил он. — Если бы я услышал твой голос — я бы бросил всё. Приехал. А приехать не мог — было опасно. Для тебя.

— Для меня?

— Они искали меня, — сказал он. — Те, кто охотится на меня. Если бы они узнали, где ты — ты бы не жила. Я не мог рисковать.

Она смотрела на него. На его чёрные глаза, в которых стояла такая боль, что у неё сжималось сердце.

— Я думала, ты умер, — сказала она.

— Я жив, — ответил он.

— Я думала, ты не вернёшься.

— Я всегда возвращаюсь, — сказал он. — К тебе. Всегда.

Она не знала, что сказать. Стояла и смотрела на него — на его мокрую куртку, на его небритое лицо, на розу, которую он так и не отдал.

Он шагнул к ней. Ещё один шаг. Теперь между ними не было ничего.

— Мелиса, — сказал он.

— Что?

— Я хочу тебя поцеловать, — сказал он. — Я хотел это сделать десять дней. Каждую ночь. Каждый раз, когда закрывал глаза и видел тебя.

— Тогда сделай, — прошептала она. — Не спрашивай. Просто сделай.

Он не спрашивал больше.

Он бросил пакет на пол. Розу — на пакет. И шагнул к ней.

Его руки обхватили её лицо — большие, тёплые, шершавые. Большие пальцы гладили её скулы — нежно, как будто она была из хрусталя. Он смотрел на неё секунду — или вечность, она не поняла. Потом наклонился.

И поцеловал.

Не так, как в прошлый раз — робко, неумело, впервые. В этот раз он целовал так, как целуют после долгой разлуки. После страха, что никогда не увидишь. После ночей, когда тишина была громче любых слов.

Глубоко. Страстно. Жадно.

Она ответила — не раздумывая, не боясь, не прячась. Её руки обвили его шею, пальцы запутались в его мокрых волосах, притянули ближе — так близко, как только можно.

Он прижал её к себе — крепко, так крепко, что она почти не могла дышать. Но ей и не нужно было дышать. Потому что её воздух был здесь — в его губах, в его руках, в его сердце, которое билось в такт с её.

Он целовал её долго. Так долго, что за окном дождь кончился и начался снова. Так долго, что она забыла, где находится, как её зовут, сколько дней прошло без него.

Когда он отстранился, она была мокрой от слёз — своих или его, она не знала.

— Я скучал, — сказал он. Голос его сел, стал тише, глубже, почти шёпотом. — Я скучал так, что не мог дышать. Каждую ночь я думал: «Вот сейчас я закончу, и поеду. Сяду в машину и поеду. Плевать на опасность. Плевать на врагов. Плевать на всё».

— Почему не приехал раньше?

— Потому что боялся, — ответил он. — Не за себя. За тебя. Если бы они узнали — ты бы не простила меня. И я бы не простил себя.

— Я бы простила, — сказала она. — Всё. Всегда.

— Не надо, — сказал он. — Не прощай. Я не заслуживаю.

— Это мне решать, — ответила она.

Он смотрел на неё. В его глазах — усталость, боль, и что-то ещё, чему она научилась давать имя. Нежность. Та самая, которую он прятал за сталью и табаком.

— Я люблю тебя, Мелиса, — сказал он. Впервые. Глядя в глаза. Не отводя взгляда.

У неё перехватило дыхание.

— Не говори так, — прошептала она.

— Почему?

— Потому что если ты скажешь — я поверю. А верить страшно.

— Тогда будем верить вместе, — сказал он. — И бояться вместе. И ждать вместе.

— Ты умеешь ждать? — спросила она.

— Я умею ждать тебя, — ответил он. — Сколько понадобится. Всю жизнь, если надо.

Она смотрела на него. На его чёрные глаза, на его усталое лицо, на его губы, которые только что говорили слова, о которых она мечтала, но боялась услышать.

— Я тоже тебя люблю, — сказала она. — Люблю. И не хочу больше ждать. Каждый день без тебя — это день, который я не прожила. Не хочу больше так.

— Не будешь, — сказал он. — Я не обещаю, что всегда буду рядом. Но я обещаю, что всегда буду возвращаться. Куда бы я ни ушёл — я вернусь. К тебе.

— Обещаешь?

— Обещаю, — сказал он.

Она прижалась к нему. Уткнулась носом в его грудь, вдохнула его запах — табак, кожа, опасность. И что-то ещё. Что-то, чему она наконец нашла имя.

Любовь.

Она назвала это любовью. Потому что не могла больше прятаться.

— Аслад, — сказала она.

— М?

— Я хочу, чтобы ты знал: я не боюсь твоих врагов. Я не боюсь твоего прошлого. Я не боюсь даже смерти. Я боюсь только одного — что ты уйдёшь и не вернёшься, а я не успею сказать, как ты мне дорог.

— Я вернусь, — сказал он. — Всегда.

Он поцеловал её снова. Нежно, медленно, как будто они расставались навсегда и встречались снова. Она чувствовала каждое его движение — как его губы двигались по её губам, как его пальцы гладили её спину, как его дыхание смешивалось с её дыханием.

За окном начинался новый день — серый, мокрый, пахнущий надеждой.

А в этой маленькой квартире, среди книг и старых вещей, было тихо.

Только их дыхание. Только их сердца. Только их поцелуй, который длился вечность.

Он отстранился. Поднял с пола розу. Протянул ей.

— Это тебе, — сказал он. — Я хотел принести десять. По одной за каждый день, что мы не виделись. Но Фатма сказала, что десять — это слишком. Одна — для начала. Остальные — потом.

— Каждый день? — спросила она, принимая розу.

— Каждый день, что я не с тобой, — ответил он. — Ты будешь получать розу. Чтобы знать: я думаю о тебе. Я жив. Я вернусь.

— А если ты не сможешь прислать?

— Тогда значит, я еду сам, — сказал он. — С розами. Или без. Но я приеду.

Она сжала розу в руке. Тонкий стебель чуть покалывал пальцы. Лепестки — алые, бархатные, с каплями воды — пахли утром и надеждой.

— Аслад, — сказала она.

— М?

— Останься сегодня. Не уходи.

— Я и не собирался, — ответил он. — Сегодня я никуда не уйду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она улыбнулась — впервые за десять дней. Настоящей улыбкой, которая шла от сердца.

— Тогда проходи, — сказала она, отступая в сторону. — Чай будешь?

— Буду, — ответил он, входя.

Он снял мокрую куртку, повесил на стул. Снял ботинки — поставил аккуратно у порога. Прошёл на кухню, сел на стул, положил руки на стол.

Она поставила чайник. Достала две чашки — ту, что пил он, и ту, что пила она. Насыпала заварку — крепкую, как он любил. Мяту — для себя.

— Ты не спрашиваешь, где я был, — сказал он.

— Не хочу знать, — ответила она, не оборачиваясь. — Пока ты жив — остальное не важно.

— А если я не живой? — спросил он.

— Ты живой, — сказала она. — Я вижу. Слышу. Чувствую.

Чайник закипел. Она заварила чай. Поставила чашки на стол. Села напротив.

Он взял свою чашку. Отпил глоток. Посмотрел на неё поверх стекла.

— Ты не плачешь, — сказал он.

— Нет, — ответила она. — Я уже наплакалась за десять дней. Больше не буду.

— Врёшь, — сказал он.

— Вру, — согласилась она. — Буду. Но не сейчас. Сейчас я хочу просто смотреть на тебя. Пить чай. Молчать.

— Хорошо, — сказал он. — Будем молчать.

Они молчали. Пили чай. Смотрели друг на друга.

За окном моросил дождь. Фонарь мигал жёлтым светом. Лужи на асфальте отражали оранжевые круги.

И в этой маленькой квартире, среди книг и старых вещей, было тепло.

Потому что он вернулся.

Потому что она ждала.

Потому что они были вместе.

И этого было достаточно.