Малышка...

И тогда он спросил.

Негромко. Почти шёпотом. Так, что слова его упали на стол как пушинки.

- Мелиса... ты доверяешь мне?

Она вздрогнула.

Вся. С головы до пят. Её спина выпрямилась сама собой, плечи напряглись, пальцы вцепились в край стола так, что побелели костяшки.

Она подняла на него глаза - огромные, испуганные, влажные. И в этот момент ненавидела себя за то, что не может совладать с телом. За то, что дрожит как осиновый лист. За то, что внутри всё сжимается от ужаса.

«Ну почему я такая? - пронеслось у неё в голове. - Почему не могу ответить нормально? Почему сразу в панику? Он же не сделал мне ничего плохого. Он просто спросил».

Но тело не слушалось.

- Я... - начала она, и голос её сорвался. Она сглотнула, попыталась снова. - Аслад...

Губы задрожали. Она закусила нижнюю, чтобы унять эту дрожь, но не помогло.

- Ты боишься меня, - сказал он. Не вопрос - утверждение. Но в его голосе не было обвинения. Была горечь.

Мелиса не могла врать. Даже если бы хотела - не получилось бы. Потому что из глаз уже текли слёзы. Тихие, солёные, бесконечные. Они катились по щекам, и она не вытирала их - бесполезно.

- Да, - прошептала она, и голос её был мокрым и тонким, как у ребёнка. - Боюсь. Прости. Я знаю, что это глупо. Ты не сделал мне ничего плохого. Ты даже... ты даже добрый. Но я не могу. Я смотрю на тебя и вспоминаю... тот переулок. Кровь. Твои руки. Я не могу это забыть. Прости, что я такая. Прости, что я всё время боюсь. Что я плакса. Что я...

Она не договорила. Слова кончились. Остались только слёзы.

Мелиса закрыла лицо ладонями и заплакала - тихонько, всхлипывая, сотрясаясь плечами. Она плакала от страха. От стыда. От того, что не может быть сильной. От того, что он сейчас встанет и уйдёт, потому что кто захочет возиться с такой истеричкой?

Но Аслад не ушёл.

Она услышала, как скрипнул его стул. Как он медленно поднялся. Как его шаги обошли стол - тяжёлые, но почему-то очень осторожные.

А потом она почувствовала, как он опустился на корточки рядом с ней.

- Мелиса, - позвал он.

Она не убрала ладони от лица. Боялась. Не его - себя. Своих красных глаз, распухшего носа, всей этой позорной картины.

- Малышка, - сказал он тихо, и это слово прозвучало так нежно, что у неё внутри что-то перевернулось. - Не плачь. Пожалуйста. Не плачь из-за меня.

Он не касался её. Не торопил. Просто ждал - сидел на корточках перед ней, огромный, опасный, и ждал, когда она успокоится.

- Я такая дура, - всхлипнула она из-под ладоней. - Ты, наверное, думаешь, что я сумасшедшая.

- Я думаю, что ты честная, - ответил он. - Ты не притворяешься. Ты не играешь. Ты просто... чувствуешь. Это не глупо. Это редкость.

Она медленно убрала ладони. Посмотрела на него заплаканными, опухшими глазами - и поразилась тому, что увидела.

Он смотрел на неё так, будто она была самой драгоценной вещью в этой библиотеке. Без насмешки. Без раздражения. С теплом. С нежностью. С чем-то таким глубоким, что у неё снова перехватило дыхание.

- В моём роду, - сказал он, - мужчины не поднимают руку на женщин. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Тот, кто ударил женщину, для нас перестаёт быть человеком. Его изгоняют. Забывают его имя. Я не хочу, чтобы моё имя забыли.

- А как же... те люди? - прошептала Мелиса. - Тот, кого ты...

- Он надругался над девушкой, - сказал Аслад, и в его голосе впервые появилась жёсткость. - Он не остановился, когда она сказала «нет». Такие люди не заслуживают жалости. Но ты - другое. Ты - невинна. Ты - чистая. Ты - та, кого я буду защищать, даже если ты никогда не позволишь мне быть рядом.

- Ты... ты правда не ударишь меня? - спросила она тихо, сама не веря, что задаёт этот вопрос.

- Никогда, - ответил он, и это слово прозвучало как самая твёрдая клятва в его жизни. - Никогда, Мелиса. Даже если ты разозлишь меня. Даже если ты скажешь что-то обидное. Даже если ты уйдёшь и не вернёшься. Я не подниму на тебя руку.

Она всхлипнула - в последний раз, выдыхая остатки страха вместе с солёной влагой на щеках.

- Ты... ты можешь меня обнять? - прошептала она и сама испугалась своей просьбы.

Аслад замер. В его глазах мелькнуло что-то - удивление, нежность, благоговение. Он медленно, очень медленно, протянул к ней руки.

- Можно? - спросил он, и этот вопрос - разрешение, спрошенное у неё - сломал что-то последнее.

Мелиса кивнула.

И тогда он обнял её.

Осторожно. Бережно. Как будто она была сделана из тончайшего стекла. Его огромные руки легли ей на спину - нежно, почти невесомо. Он притянул её к себе - и она уткнулась носом в его тёплую грудь, вдыхая запах кожи, дыма и чего-то горьковатого, как чабрец.

- Тшш, - шептал он. - Тшш, хорошая моя. Всё хорошо. Я здесь. Я не сделаю тебе больно.

Он гладил её по спине. Легко, круговыми движениями, как гладят маленького испуганного зверька, чтобы он понял: здесь безопасно. Здесь любят.

Мелиса плакала. Уже не от страха - от облегчения. От того, что её наконец-то держат. От того, что эти страшные, сильные руки оказались такими нежными.

- Я не знаю, смогу ли я перестать бояться, - прошептала она в его рубашку.

- И не надо, - ответил он, продолжая гладить. - Бойся. Но знай: я рядом. Каждый день. Каждый час. Я никуда не уйду.

Они сидели на полу библиотеки - он на корточках, она на стуле, склонившись к нему. Обнявшись. В полумраке старых ламп. Под шум дождя.

И когда Мелиса наконец успокоилась, она подняла голову и посмотрела на него. На его тёмные глаза, на его спокойное лицо, на его губы, которые чуть шевелились, когда он шептал что-то утешительное.

- У тебя очень тёплые руки, - сказала она тихо.

Аслад улыбнулся - уголком губ, нежно, почти застенчиво.

- Они согреют тебя, когда будет холодно, - сказал он. - И защитят, если кто-то посмеет тебя обидеть. Но против тебя они никогда не будут.

Мелиса выдохнула. Впервые за много дней - не дрожа.

- Спасибо, - прошептала она.

- За что?

- За то, что ты не убежал, когда я разревелась.

Он тихо засмеялся - низко, грудью, и этот смех был таким тёплым, что у неё защемило сердце.

- Я никуда не убегу, Мелиса, - сказал он. - Я только что нашёл тебя. Зачем мне убегать?

Она не знала, что ответить. Поэтому просто положила голову ему на плечо и закрыла глаза.

Дождь за окном стихал.