Глава 4. Пустой стул
Рин перестала пить кофе.
Не героически — просто однажды утром открыла дверь «Уголка у парка», увидела старушку с вязанием и развернулась. Бармен крикнул вслед: «Эй, двойной эспрессо!», но она не обернулась.
Две недели она ходила другой дорогой. Парк — в обход, кафе — словно не существует. Кофе заменила на зелёный чай из пакетика дома. Тёплый, безвкусный, безопасный.
Но по ночам не спалось.
Она лежала в темноте и прокручивала: «Мартин». Имя, которое он бросил между делом. Как монетку в фонтан — не глядя, на удачу. А она теперь не могла выбросить его из головы.
Где он? Почему ушёл без прощания? Может, она сказала или сделала что-то не так? Или он просто... перестал хотеть туда приходить.
— Ты думаешь о нём слишком много, — сказала она себе в зеркало.
Зеркало не возразило. Но и не поддержало.
На пятнадцатый день Рин сдалась. Вернулась в «Уголок» — просто чтобы убедиться, что его там нет. Больше не будет. Можно закрыть гештальт, перестать ждать, жить дальше.
Она толкнула дверь, колокольчик звякнул, и сердце пропустило удар.
Пустой стул у стены пустовал.
Но на столике стояла чашка. Чёрный кофе, остывший до тёплого. И лежала книга — та самая, в кожаном переплёте, с потёртыми углами. Рин её узнала: он читал её в их последнее утро.
Она подошла, не дыша. Книга была открыта на середине, заложена старой фотографией. Рин подняла её: чёрно-белый снимок, билетная касса вокзала — Сеульского, она узнала эти арки — и дата на обороте, выцветшими чернилами: прошлый вторник.
Он уехал.
Не попрощался. Не оставил номера. Не написал в чашке «прости».
Просто исчез.
Рин села на его стул. Взяла книгу — японский автор, она не знала такого. Пахло старыми страницами и тем самым — чем пахнет от Мартина. Деревом, табаком, чем-то горьковатым, как кофейная гуща. Она не могла определить.
Бармен подошёл, хотел что-то сказать, но передумал. Молча поставил перед ней стакан воды.
— Это он просил передать? — спросила Рин.
Бармен покачал головой.
— Он заходил вчера утром. Сказал, что ты придёшь. И оставил книгу. Сказал — «отдай, когда спросит».
— А если бы я не спросила?
Бармен пожал плечами:
— Он сказал: «Спросит».
Рин сжала книгу так, что побелели костяшки. Внутри под рёбрами снова разливалось то липкое, горячее. Не горечь. Не злость. Что-то другое.
Он знал, что она вернётся.
Знал лучше, чем она сама.