Пунктиром по старым ранам || Киса

ваня отстранился медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом. его ладонь, всё еще пахнущая больничным антисептиком и чем-то резким, металлическим, задержалась на затылке элли. он смотрел на неё в упор, и в полумраке прихожей его глаза казались абсолютно черными, бездонными провалами, в которых больше не осталось тепла.

— ты теперь чувствуешь это? — хрипло спросил он, почти касаясь её губ своими. — этот привкус во рту? это не вино, эля. это железо. оно теперь с тобой навсегда.

— мне не страшно, вань, — прошептала она, хотя её тело продолжало мелко дрожать под огромным свитером бори.

— должно быть страшно, — он горько усмехнулся, убирая руку. — потому что сегодня ты не просто выстрелила. ты подписала нам всем приговор. мы думали, что похоронили это три года назад, а ты выкопала гроб голыми руками.

он поправил куртку, на которой алели свежие пятна крови леры, и взялся за дверную ручку.

— иди умойся, — бросил он, уже не глядя на неё. — от тебя несет порохом на весь подъезд. если боря не дурак, он уже всё понял. я буду в гараже. если кто придет — молчи. всё сами решим.

дверь тихо щелкнула, оставляя элли в гнетущей тишине. она стояла неподвижно, слушая, как затихают шаги вани на лестничной клетке. внутри неё что-то окончательно сломалось и осыпалось острыми осколками. она прошла на кухню, где тускло горела одинокая лампочка над столом, бросая желтые блики на обшарпанные стены.

боря сидел там же, где она его оставила. перед ним стояла бутылка водки, но он к ней не прикасался — просто сидел, уперев локти в колени. его руки, тяжелые и мозолистые от работы в автосервисе, неподвижно лежали перед ним. он медленно поднял голову, когда элли села напротив. в его взгляде была такая густая, невыносимая скорбь, что элли захотелось сжаться в комок и никогда больше не поднимать глаз.

— он ушел? — глухо спросил боря.

— да.

— и что дальше, эля? — он подался вперед, и в свете лампы его лицо казалось высеченным из серого прибрежного камня. — ты хоть понимаешь, что этот выстрел сделал? мы же три года назад дали клятву. пять человек. ваня, мел, гена, ты и я. больше никто во всем городе не знал про эти дуэли. мы поклялись, что коробка с этими пушками никогда больше не увидит света.

боря тяжело вздохнул, потирая лицо ладонями. его голос звучал тихо, без злости, только с бесконечной усталостью.

— всё ведь из-за мела тогда началось. этот мелкий дурак совсем голову потерял из-за анжелки. честь ее защитить хотели, по правилам всё сделать. а стрелял мел... его трясло всего, но он нажал на курок. мы тогда тело спрятали, правила придумали, поклялись молчать. нас пять человек было — клуб. мы думали, это сделает нас благородными, а на самом деле просто медленно сходили с ума от страха. когда я наумова застрелил на пустыре... я тогда нажал на курок и понял — всё, эля. это край. мы закопали пистолеты в тот же вечер. договорились забыть. а ты... ты снова их достала. из-за чего? из-за слов этой малолетки? из-за оксаны?

— она говорила, что оксана сломалась после аборта, — выкрикнула элли, и ее голос сорвался на хрип, в горле пересохло. — она говорила, что рауль ее растоптал, а она в депрессии гнила и сбежала отсюда как побитая собака! я не могла это слушать, борь! она сидела там, висла на ване и поливала грязью мою сестру! твою сестру!

— и поэтому ты решила добавить еще одну пулю в нашу историю? — боря закрыл глаза руками. — господи, эля... мы же тебя берегли как могли. мы всё это дерьмо на себя брали, чтобы ты чистой осталась.

в этот момент в прихожей раздался звонок. резкий, настойчивый, он разрезал тишину квартиры как бритва. элли подскочила, сердце забилось в самом горле, отдаваясь глухими ударами в висках. боря медленно поднялся, лицо его стало абсолютно белым. они оба ждали ментов. ждали, что за дверью стоят люди в форме, которые закончат этот кошмар прямо сейчас, защелкнув на их запястьях холодные браслеты.

боря подошел к двери, посмотрел в глазок и замер. его плечи резко опустились, он тяжело, со свистом выдохнул и дрожащими руками повернул замок.

на пороге стояла оксана.

она выглядела так, будто прилетела с другой планеты, далекой и чистой. дорогое пальто, идеально уложенные светлые волосы, запах хорошего парфюма и какой-то непривычной столичной уверенности. никакой тени той сломленной девчонки, которая три года назад уезжала отсюда в полной темноте, не в силах смотреть брату в глаза после тяжелой депрессии. она улыбалась, но в ее глазах, когда она увидела борю и элли, мгновенно вспыхнуло узнавание. тот самый взгляд хенкиных, который не спутать ни с чем — настороженный, дикий, привыкший защищаться.

— ну чего застыли? — звонко спросила она, заходя в прихожую и ставя на пол небольшую кожаную сумку. — не ждали? решила устроить вам сюрприз, отпуск взяла на работе. эля, боже, какая ты взрослая стала...

она крепко обняла элли, и та почувствовала, какая оксана на самом деле теплая и живая. это было так странно — обнимать сестру, которую ты только что защищала свинцом на мокром песке карьера. они прошли на кухню. оксана сразу заметила бутылку, заметила красные от мыла руки элли и пепельную, серую кожу бори. ее столичная веселость начала осыпаться как старая сухая штукатурка.

— так, — сказала она, садясь на стул и внимательно глядя на брата. — выкладывайте. что у вас тут стряслось? у вас лица такие, будто вы наумова опять из земли откопали.

боря молчал, упорно глядя в стол и катая по клеенке пустую стопку. элли чувствовала, как слезы начинают жечь глаза, а к горлу подкатывает горький ком.

— вы думаете, я дура? — тихо спросила оксана, и ее голос стал жестким, холодным, лишенным столичной мягкости. — думаете, я забыла, почему я на самом деле уехала отсюда три года назад? эля, я ведь тогда... перед самым поездом, когда от рауля забеременела и на аборт этот проклятый решилась... я жить не хотела. ходила к морю. и я нашла ее в воде. куртку наумова. я ее вытащила на берег. а там на спине — дыра. и кровь. черная уже, запекшаяся. я тогда всё поняла. я поняла, почему вы с ваней и мелом по ночам пропадали. я поняла, что боря натворил на той дуэли.

оксана тяжело вздохнула, ее пальцы сжали чашку с остывающим чаем.

— вы же мне тогда всё рассказали с перепугу, когда я эту куртку домой притащила. я ее сама в печке сожгла, чтобы борю не посадили, и уехала, потому что дышать тут не могла среди ваших тайн и этой крови. я всё знала про ваш дуэльный клуб. знала, что вы в благородных убийц играете.

она перевела взгляд на элли, и ее глаза наполнились слезами.

— а теперь я захожу в вашу квартиру и чувствую этот запах. эля, от тебя порохом несет так, что глаза режет. я этот запах всю жизнь помнить буду, он мне в кошмарах снился три года в москве. в кого ты стреляла?

в кухне повисла мертвая тишина. слышно было только, как капает ржавый кран в раковине и как гудит за окном холодный ночной приморский.

— в леру, — глухо сказал боря, не поднимая головы. — новую девку вани. она про тебя наговорила дерьма на тусовке. про аборт твой, про депрессию, про то, что ты сломалась и сбежала отсюда полуживая. эля не выдержала. позвала ее на дуэль. стрелялись в карьере пару часов назад.

оксана побледнела. она медленно прижала ладонь к губам, глядя на сестру так, будто видела ее впервые в жизни.

— из-за меня?.. — прошептала она, и ее голос задрожал. — элька, господи... ты из-за меня свою жизнь под пули подставила? из-за слов какой-то дуры?

— она не имела права, окс, — элли наконец зарыдала, закрыв лицо руками. плечи ее затряслись от скопившегося за ночь ужаса. — она не имела права трогать тебя. ты же... ты же выжила. ты смогла уехать, у тебя всё хорошо теперь. ты сильная, красивая. а она хотела тебя обратно в ту грязь втоптать, перед всеми пацанами. я должна была ее заткнуть.

оксана быстро поднялась со стула, подлетела к сестре, опустилась перед ней на колени и крепко прижала ее к себе. она гладила ее по дрожащим плечам, качая как маленького ребенка, а сама смотрела на борю поверх ее головы. в ее глазах больше не было слабости — только старая, хенкинская решимость защищать свое до последнего вздоха.

— жива она? — спросила оксана у брата.

— жива, — кивнул боря. — пуля через плечо прошла, кость не задета. ваня сказал, что всё уладит. они с геной отвезли ее в больницу, ментам соврали про нападение каких-то отморозков у залива. лерка будет молчать, ваня ее припугнул как следует. стволы он перепрятал, никто не найдет.

— будет молчать, куда она денется, — оксана глубоко вздохнула, вытирая слезы на своих щеках и возвращая себе самообладание. — я здесь останусь. на всю неделю. если кто придет — мы были вместе. семейный ужин, сестра приехала из москвы, праздновали. боря, убери эту бутылку с глаз моих. эля, иди умойся нормально и ложись спать. я сама со всем разберусь.

она посмотрела на свои чистые, ухоженные руки с аккуратным маникюром, а потом на старые, обшарпанные стены родительской кухни.

— мы хенкины, — тихо, но твердо сказала она. — мы всегда в дерьме, но мы всегда вместе. ваня пусть пушки прячет так, чтобы их даже черти под землей не нашли. чтобы я их больше никогда в жизни не видела. этот город нас не сожрет, слышите? не в этот раз.

элли кивнула, шмыгая носом и вытирая слезы рукавом огромного бориного свитера. присутствие оксаны, ее неожиданная сила, то, что она знала их самую страшную тайну и не отвернулась, а встала рядом, давало какую-то безумную, отчаянную надежду на спасение.

ночь медленно уходила, уступая место холодному серому утру. за окном всё так же шумело море, смывая ржавую пену у причалов, но в квартире хенкиных теперь было чуть теплее.