Поцелуй в лоб

8. Удар и спасение

В тот хмурый школьный день, когда осенний день утопал в серой дымке, Никита брел по коридорам с тяжёлым сердцем — рана от предательства Светки ещё кровоточила, а мамины слова о "правильной любви" эхом отдавались в голове. Он едва волочил ноги, глаза потухшие, душа в смятении: Зачем всё это? Любовь — сплошная ложь и боль.

Проходя мимо туалетов, вдруг чья-то сильная рука схватила его за рукав и рывком затащила в кабинку. Дверь хлопнула, запах хлорки ударил в ноздри, и в полумраке Никита разглядел знакомое лицо — Кирилл Красников, искажённое яростью и отчаянием.

— Что ты творишь?! — закричал Никита, сердце ухнуло в панику, тело напряглось, как струна.

Кирилл прижал его к стене, глаза полные слёз и гнева, голос сорвался в хрип:

— Додумайся сам! Я любил тебя, Никита! По-настоящему, всей душой! А ты... ты просто взял и переключился на эту Светку, забыв меня, как старую игрушку!

Слова ударили, как пощёчина. Никита вспыхнул, страх смешался с отрицанием — мамин голос в голове: Это неправильно!

— Я не гей! И не хочу больше никаких отношений с тобой! — выкрикнул он, отталкивая друга.

— Раз так... — прорычал Кирилл, лицо исказилось в бешенстве.

— Что "раз так"?! — бросил Никита, но договорить не успел.

Кулак Кирилла врезался в нос — острая боль взорвалась в голове, кровь хлынула тёплой струёй. Никита закричал, мир поплыл: Не ожидал... не готов... Ещё два удара — в челюсть, в висок, — и тьма накрыла его, как тяжёлая волна. Кирилл, видимо, ушёл, заперев дверь, оставив друга истекать кровью в одиночестве.

Спустя время — сколько? Час? Вечность? — Никита очнулся от нежных прикосновений. Руки осторожно гладили его волосы, тёплые, успокаивающие. Голос, мягкий, как бархат:

— Эй, просыпайся... Что с тобой стряслось?

Никита моргнул, фокусируя взгляд: Давид Соловьёв, новенький с волейбольными плечами и глазами, полными заботы. Он сидел на корточках, поддерживая его голову.

— А-а... Что со мной? — прохрипел Никита, нос пульсировал болью, голова кружилась.

— Ты ещё и не помнишь ничего? Как зовут-то хоть? — спросил Давид, перебирая пальцами его пряди — нежно, почти ласково.

— Т-ты чего? Отцепись от моих волос! — выкрикнул Никита хрипло, но без злости, лишь смущение жгло щёки.

— Поглаживаю, а что, нельзя? — улыбнулся Давид спокойно, не убирая руку. — Ты лежишь у меня на коленях, бро. Расслабься.

Никита вдруг осознал: да, голова на его бедре, тело обмякло после ударов. Попытался встать — мир закружился, ноги подкосились. Щёки вспыхнули алым.

— Эй, Ник, лежи, лежи, — мягко прижал его Давид, перестав гладить. — Не дёргайся, голова после такого не выдержит.

Смирившись, Никита остался лежать — тепло Давида проникало сквозь одежду, успокаивая бурю внутри. Смущение душило: Почему это так... приятно?

— Ты чего стесняешься, а? — спросил Давид с лёгкой улыбкой, глаза искрились теплом.

— Н-нет! То есть да... Не знаю! — выпалил Никита в панике.

— Понятно. Неудобно лежать? Или просто не готов к такому? — уточнил, Давид, уважительно, не давя.

— Удобно... Просто не привык к тебе, — прошептал Никита, голос дрожал.

— А привыкнешь, — ответил Давид с нежностью, что растопила лёд в груди.— Кто тебя так отделал? Расскажи.

— Кирилл Красников... Раньше мы были... типа геями, — выдавил Никита, слёзы подступили. — Он признался, а я... отверг. Слишком резкий он...

— Понравилось с ним? — тихо спросил Давид, без осуждения.

— Не знаю... Он был слишком... резким, — слёзы хлынули, Никита уткнулся лицом в торс Давида, всхлипывая. — Всё так запутанно... Любовь, дружба... Боль…

Давид обнял его крепче, гладя спину — не как враг, а как спаситель. В этом объятии, пропитанном солью слёз и теплом чужого сердца, Никита почувствовал проблеск настоящей нежности — без ударов, без масок. Может, это и есть любовь? Хрупкая, но живая... Туалетная кабинка стала колыбелью надежды: после боли — исцеление, после предательства — новая искра.