Поцелуй в лоб

7. Предательство

Вернувшись, домой в тот осенний вечер, когда небо налилось тяжёлым свинцом, Никита рухнул на кровать, чувствуя, как мир рушится под ногами.

Записки Светки жгли память, словно предательство: она видела в нём не сердце, а кошелёк, "вещь" для шмоток и прихотей.

Грудь сжало от обиды — такой чистой, такой болезненной, что слёзы хлынули сами, горячие и неудержимые, пропитывая подушку. Как я мог быть слеп? Это не любовь — это иллюзия, жалкая подделка под то, что мама называла "правильным".

Он свернулся клубком, сердце колотилось в ритме разочарования, и в этот миг пришло озарение, ясное, как удар молнии: Я не хочу отношений вовсе. Ни с ней, ни с кем. Хватит с меня этой лжи.

Дверь скрипнула, и в комнату вошла мама — Анна Сергеевна, с усталой заботой в глазах, но строгой осанкой, как всегда. Она села на край кровати, коснулась его плеча — жест тёплый, материнский, полный той любви, что всегда была его якорем и цепью.

— Никитушка, что с тобой, сынок? — спросила она мягко, голос дрожал от волнения. — Расскажи маме. Почему плачешь?

Никита поднял заплаканное лицо, слёзы ещё блестели на щеках. В горле стоял ком, но он выдавил правду — ту, что казалась безопасной, "правильной":

— Мам, я... влюбился в Свету. В ту блондинку из класса. Думал, это оно... Но она... использует меня. Просто для подарков, денег. Я расстроился. Очень.

Мама кивнула, обняла его крепко, её руки пахли домашним теплом — хлебом и былыми ужинами. Она погладила его по волосам, но в глазах мелькнула тень — смесь жалости и торжества.

— Ох, сынок, — прошептала она, голос твёрдый, как скала. — Это урок, милый. Любовь — она не такая. Она должна быть правильной, чистой, как завещал Господь. Парень с девушкой — вот закон природы, вот настоящая связь. Никаких отклонений, иначе только боль и грех. Помнишь, как я тебе говорила? Держись этого, и всё наладится.

Никита кивнул механически, слёзы высыхали под её взглядом. Правильная любовь... — эхом отозвалось в голове, но внутри что-то сломалось окончательно. Мамины слова — знакомый приговор, повторённый в сотый раз, — теперь казались клеткой, а не спасением. Он обнял её в ответ, чувствуя тепло, но сердце шептало обратное: А если моя любовь другая? Если она в тех взглядах Давида, в ревности Кирилла? Одиночество накрыло волной, но в нём родилась свобода — тихая решимость: больше никаких "правильных" масок. Настоящая любовь, какой бы она ни была, стоит слёз и боли. И однажды он её найдёт — свою, не навязанную, возможно.