19.
Джейвон
Встречи с Лили стали для меня чем-то вроде лекарства и успокоительного. После наших разговоров — иногда коротких, по пути в кампус, иногда длинных, когда мы бродили по ночным улицам, не замечая времени, — мне становилось легко. Не знал, что она правда такая добрая, настоящая. С ней можно было говорить о чём угодно. И даже если она молчала, я знал — слушает. Не осуждает. Не лезет с советами. Просто даёт выговориться.
Я даже перестал ходить таким угрюмым. Дилан заметил, спросил: «Что, козочка подлечила?» Послал его, конечно. Но внутри согласился.
А потом началось самое херовое. Когда я смотрю на неё, внутри будто нож всаживают — медленно, с поворотом. И следом разливается это дурацкое жгучее тепло. После встреч я ловлю себя на том, что нюхаю свою куртку — чтобы поймать её запах, чтобы вспомнить, как она стояла рядом. Смеялась. Смотрела своими разными глазами, от которых хочется то ли бежать, то ли вцепиться и не отпускать.
Её губы. Пухлые, всегда чуть приоткрытые, будто она постоянно удивляется. Или ждёт. Я залипаю на них, когда она говорит. А когда замолкает — тоже. Хочется просто взять и поцеловать, не спрашивая. Прижать к стене, чтобы не вырывалась, и забыть про всё. Про Кевина, про её дурацкие принципы, про то, что она встречается с ним, а не со мной.
Тело у неё — отдельная песня. Тонкая талия, бёдра, эти ноги, которые вечно в джинсах, но я всё равно представляю, как они выглядят без них. Я уже который раз ловлю себя на том, что смотрю на неё как ненормальный. Хочется раздеть её, медленно, пусть дрожит, пусть злится. Потом взять её прямо там, на стойке в кофейне, или на скамейке в парке, или в моей комнате, где она спала в одном белье.
Я стал как озабоченный подросток. С такими встречами я совсем потеряю контроль. Хочется просто положить её на кровать и сделать так, чтобы она забыла имя Кевина и...
И хватит об этом думать.
Знал бы я, что начну испытывать такое, не стал бы с ней говорить совсем. Но теперь остановиться не могу. Кажется, если это прекратится, я не почувствую себя свободным. Я буду как наркоман без дозы.
Не любовь ли это?
Нет. Хрен там. Я разучился любить. И не хочу возвращаться. Это не любовь, а привязанность. Тупая, нездоровая, животная. Так я себя уговариваю. Так я спасаюсь.
Я проснулся почти в десять. Как обычно — заварил кофе, сделал быстрый завтрак. Но не почувствовал ни вкуса кофе, ни еды. Мысли были в другом месте.
Сел за ноутбук, зашёл в рабочий чат с организаторами предстоящего боя. Бой с бразильцем, 20 февраля. Хороший соперник, хороший гонорар, хорошая ставка. Всё было согласовано, подписано, подтверждено.
Но чат был пуст.
Я обновил страницу. Ничего. Проверил почту — ни одного письма от промоутера за последние три дня. Пролистал историю переписки — исчезла. Будто её никогда не было.
— Какого чёрта? — пробормотал я себе под нос.
Не стал церемониться с сообщениями. Нашёл номер мистера Патиссона — менеджера промоутерской компании, с которым мы вели переговоры, — и позвонил.
После двух гудков ответила секретарша вежливым отточенным голосом:
— Доброе утро, Джейвон Уолтон. С какой целью вы звоните мистеру Патиссону?
— Мне нужно узнать информацию о бое. Соедините меня с ним.
— Секунду.
Музыка на удержании. Я барабанил пальцами по столу, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение.
Щелчок. Линия ожила.
— Мистер Уолтон? — голос Патиссона был спокойным, деловым. — Чем могу быть полезен?
— Почему вся информация о бое удалена? Переписка, документы, подтверждения — всё исчезло. У меня бой на 20 января с бразильцем. Где всё?
Наступила пауза. Слишком долгая.
— Мистер Уолтон, — Патиссон говорил медленно, будто подбирал слова. — Бой был отменён. По вашей инициативе.
Я замер.
— Что?
— Бой отменил Диджей Уолтон. Причина не указана — согласно условиям договора, заказчик имеет право на отмену без объяснений, но с выплатой неустойки. Неустойка была переведена. Нам сказали отменить — мы отменили.
— Подождите. Диджей Уолтон — это мой отец. Он не имеет права отменять мои бои.
— Имеет, — Патиссон вздохнул. — Когда он выступает вашим официальным представителем по доверенности. Год назад вы подписали договор, где он указан как уполномоченное лицо для принятия решений в экстренных случаях. Травма, болезнь, форс-мажор — формулировка широкая. Он воспользовался этим пунктом.
Я вспомнил этот договор. Отец тогда сказал: «На всякий случай, сын. Если с тобой что-то случится, я должен иметь право действовать». Я согласился. Дурак.
— Какой экстренный случай? — спросил я ледяным тоном. — Я здоров. Я готов. Никаких форс-мажоров.
— Я не вправе оценивать причины заказчика, — Патиссон был непроницаем. — Документы оформлены, бой отменён. Бразильцу уже ищут нового соперника. Сожалею.
Я сбросил звонок.
Ненавижу.
Серьёзно? Отменить МОЙ бой? Раньше отец, наоборот, устраивал мне боев так много, что я еле успевал восстанавливаться. А теперь, когда я отказался от его бизнеса, когда показал, что у меня своя голова на плечах, — он решил ударить по самому больному.
Я набрал отца. Трубку сняли после второго гудка.
— Какого хрена? — рявкнул я, не поздоровавшись.
— И тебе доброе утро, сын. Что-то случилось? — голос отца был спокойным, даже ленивым. Как будто он ждал этого звонка.
— Зачем ты отменил бой? Ты рехнулся? Как ты вообще это сделал? Все документы на мне, контракты подписаны со мной.
— Легко и просто, — отец усмехнулся. — Доверенность, сын. Ты сам её подписал. А я просто воспользовался пунктом о твоём «психоэмоциональном состоянии». Скажем так — я обеспокоен твоей нестабильностью. Отказался от семейного дела, ведёшь себя вызывающе, связался с какими-то сомнительными личностями... Причина вполне убедительная для временной приостановки карьеры.
— Ты не можешь — я здоров! У меня нет никаких диагнозов!
— Могу, — отец говорил всё так же спокойно. — Пока ты не возьмёшься за ум, я буду отменять твои бои. Один за другим. Радуйся, что я не расторг контракты с MVP и другими брендами. Пока не расторг.
— Ты псих.
— Нет, сын. Я забочусь о твоём будущем. Ты думаешь, бокс — это навсегда? А я думаю о том, что будет через десять лет. Когда у тебя будет сотрясение номер пять и ты не сможешь даже связать двух слов. Бокс — это не карьера, это эпизод. Бизнес — это жизнь.
— Не смей трогать мои бои! — я уже почти кричал.
— Уже тронул, — и отец отключился.
Я схватил кружку с остатками кофе и со всей силы швырнул в стену. Тарелка с недоеденным завтраком — следом. Керамика разлетелась осколками, кофе потёк по белой краске.
Я принялся ходить по комнате туда-сюда, сжимая и разжимая кулаки.
Доверенность. Чёртова доверенность, которую я подписал, когда только начинал, когда отец ещё был моим главным болельщиком, а не врагом. Пункт о «психоэмоциональном состоянии» — достаточно расплывчатая формулировка, чтобы юристы отца могли её продавить. Особенно если они подкуплены. Или если Патиссон получил свою долю за молчание.
Но зачем? Обиделся на моё решение? Завидует моей независимости?
Почему не Джейден? Почему не Джейла? Почему именно я?
Ответ пришёл быстро — и от этого стало ещё горче. Потому что я приношу больше всех денег. Потому что мои бои — это известность, контракты, медийность. И если лишить меня возможности драться, я останусь без рычага давления. Я стану обычным парнем с кулаками, у которого нет ничего, кроме самолюбия.
А отец это знает.
Я сел на диван, уронил голову в ладони. Вдох-выдох. Ещё раз. Не помогает.
Руки всё ещё тряслись. Не от страха — от бешенства.
Телефон. Нужно звонить юристу.
Маркус Рид — старый друг семьи, который вёл мои первые контракты, когда отец ещё был на моей стороне. Если кто и может что-то сделать — то он.
Набрал. Трубку сняли после третьего гудка.
— Джейвон, — голос Маркуса был спокойным, профессиональным. — Слушаю.
— Отец отменил мой бой, — сказал я без предисловий. — Через доверенность. Использовал пункт о психоэмоциональном состоянии. Ты знал об этом?
Пауза.
— Знал, — Маркус не стал врать. — Мне звонили из промоутерской компании вчера. Я пытался с тобой связаться.
— Я был занят. Что теперь?
— Теперь объясняю. Твоя доверенность на отца даёт ему право действовать от твоего имени в экстренных ситуациях. «Психоэмоциональная нестабильность» — формулировка достаточно расплывчатая. Организаторы не стали рисковать.
— Это ложь.
— Я знаю. Но доказать сложно.
— Как отменить доверенность?
— Два способа, — Маркус говорил чётко, будто зачитывал инструкцию. — Первый: отец сам пишет отказ. Второй: суд.
— Отец не напишет.
— Значит, суд. Процесс займёт от двух до четырёх месяцев — если подать заявление на следующей неделе. Нужно собрать доказательства, что твоё состояние не угрожает карьере. Справки от врачей, психологов, тренеров.
Я сжал челюсть.
— А бой?
— Бой отменён. Даже если суд решит в твою пользу, бой не вернуть. Организаторы уже нашли замену бразильцу. Теперь твой черёд. Я рекомендую подавать на отзыв доверенности. Это не быстро, но ты перекроешь ему возможность вмешиваться в будущем.
— А пока?
— Пока — терпи. И не давай ему повода. Никаких скандалов, никаких публичных разборок. Если он докажет, что ты нестабилен, суд может встать на его сторону.
Я молчал.
— Джейвон?
— Я понял, — сказал я глухо. — Занимайся. Заявление, врачи, всё, что нужно.
— Хорошо.
Я сбросил звонок.
Два-четыре месяца. За это время он может отменить ещё два боя. Три. Пока я не останусь без рейтинга, без денег, без всего.
Я снова сел на диван, уронил голову в ладони.
Вот как оно. Он бьёт туда, где я не защищён. Не в корпус, не в голову — в карьеру. В моё будущее. И я ничего не могу с этим сделать прямо сейчас.
Только терпеть. И ждать.
Ненавижу.
Где-то через несколько часов пришло уведомление. Я не спешил открывать чат, но, увидев контакт Лили, мигом разблокировал телефон.
Лили:
Помнишь про встречу? В семь в кафе.
Встреча. Точно. Было так хреново, что ни о какой встрече я и думать не мог. Хотел написать — отменить, встретиться в другой раз, или просто не оправдываться. Но пальцы ввели совсем другое.
Джейвон:
Лили, приезжай ко мне. Мне очень плохо. Пожалуйста.
Что я, мать его, пишу? Как я жалок. Наверняка ей смешно от такого «Джейвона». Я бы тоже посмеялся, если бы было весело. Но хочется только проклинать себя.
Лили:
Что случилось?
Джейвон:
Просто приезжай. Пожалуйста.
Лили:
Хорошо.
Я так и просидел на диване. Не хотел думать о том, как выгляжу, что она подумает, зачем я её позвал. Всё потом. Сейчас меня волновал лишь отец.
Как его угораздило так поступить? Это самый отвратительный поступок, который он мог сделать. Мама написала сообщения, позвонила пару раз — я сбросил.
Как общаться с ним дальше? Как его простить? Захочет ли он сам со мной общаться? На чью сторону встанет суд — и состоится ли он вообще? Никогда не думал, что буду судиться с отцом.
Звонок в дверь. Лили.
Я поднялся с дивана, подошёл к двери, открыл. Она стояла на пороге — слегка растрёпанная, со снежинками в волосах, но всё равно красивая. Пальцы сжимали телефон, она теребила край куртки.
— Что случилось? Ты меня напугал, — голос тихий, осторожный.
— Проходи, — я отошёл в сторону, пропуская её. — Раздевайся, не стой в куртке.
Она стянула дублёнку, повесила на спинку стула, прошла на диван. Села на край, будто готова была в любой момент вскочить и уйти.
Я начал рассказывать. Не думал, не смотрел на неё — просто говорил. Сбивчиво, зло, иногда замолкая на полуслове. Сейчас это была не Лили, а что-то вроде психолога. И это не было плохо. Это было нормально. Я снова доверился и выговорился.
Она не перебивала.
Я украдкой смотрел на неё, замечая, как меняется её лицо: от недоумения к сочувствию. Когда я закончил, она вздохнула, выдохнула медленно, будто не знала, с чего начать. Губы поджаты, брови сдвинуты — подбирала слова.
— Я не сильна в поддержке, но...
— Мне не нужны слова, — перебил я, не глядя. — Я просто благодарен, что могу высказаться.
— Нет, я всё равно скажу, — она помолчала секунду, потом посмотрела на меня прямо. — Он не прав, Джейвон. Это нечестно. И ты справишься. Ты всегда справлялся. Просто... дай себе время.
Я слабо усмехнулся.
Хотелось расцеловать её за эти слова. Не от желания — от благодарности, которую я не способен показать по-другому. Кроме Джейлы и матери никто не мог меня поддержать так. Внутри пустота наполнялась теплом. Сначала остро, неприятно, будто что-то кололо изнутри. А потом легче.
Я не понимал, что случилось. В какой момент я дал внутреннему себе так разыграться? Мне уже было стыдно. Потому что когда станет легче, я снова стану тем же неблагодарным говнюком с высоким эго. Так всегда.
Не помню, как принёс коньяк.
Мы начали постепенно опустошать бутылку. Я пил, чтобы заглушить боль, раздражение, обиду. Накопившиеся не только на отца. У неё — на Кевина. На всё и всех сразу.
Голова начала кружиться, но хотелось ещё. Она пила меньше, осторожнее — но я видел, как расслабляются её плечи, как бокал уже не стоит на столе, а болтается в руке.
Потом открылась Лили.
Она поссорилась с Кевином. В подробности не вдавалась, не пересказывала каждое слово — просто говорила, злилась, иногда замолкала и смотрела в свой бокал, будто он мог подсказать ответ.
— Он сказал, что я слишком много времени провожу с тобой, — бросила она в какой-то момент, не глядя на меня. — Что это странно. Что мы... не должны так часто видеться.
— Идиот, — сказал я.
— Да, — она усмехнулась, но грустно. — Но он, наверное, прав.
— Неправ, — отрезал я. — Он просто боится.
— Чего?
— Что ты поймёшь, что он не единственный.
Она подняла на меня глаза. Долго смотрела. Я не выдержал — отвёл взгляд.
Началась новая волна обиды. Теперь моей.
— Насколько нужно ненавидеть себя, чтобы так поступать с собственными детьми? — спросил я, уже плохо соображая. Голос звучал глухо, будто не мой. — Почему он такой? Почему не может просто отъебаться и дать мне жить? Нет, ему обязательно нужно всё сломать. Влезть, испортить, унизить. А потом сделать вид, что он заботится.
Она пожала плечами, долго думала.
— Не знаю, — ответила она наконец, чуть заплетающимся языком. — Может, он сам несчастный. И хочет, чтобы все вокруг были такими же. Или боится, что ты станешь лучше него и уйдёшь. Люди иногда портят то, что любят. Потому что не умеют иначе..
Я смотрел на неё. На её глаза — усталые, чуть мутные от выпитого, но всё равно живые. На губы, пока она говорила.
Она заметила мой взгляд, но не отвела взгляд. Только замолчала на полуслове.
Я потянулся к ней. Не резко — медленно, давая ей шанс отодвинуться, если захочет.
Она не отодвинулась.
Я поцеловал её. Жёстче и глубже, чем в прошлый раз. Узел в животе затянулся, желание нарастало. Она застыла на секунду — не знала, что делать. Пальцы сжали край дивана. А потом ответила.
Я не знал, целую её из-за хотенья, или чтобы выместить эмоции, или всё вместе. Она ответила — то ли из-за алкоголя, то ли из-за того, что ей тоже было больно и одиноко. Мой язык сплетался с её, пока не кончился воздух.
Несколько минут. Непрерывно. Отрывисто. Жадно.
Отстранившись, мы резко отвернулись друг от друга. Я в стену. Она в окно.
Что мы натворили? Вернее, что я натворил?
Я не чувствовал стыда. Не чувствовал, что это неправильно. Просто не думал. Мне было всё равно. Хотелось этого поцелуя — и плевать, правильно или нет. Он был страстный, пьяный, ненормальный. И мне он нравился.
А ей наверное очень неприятно и стыдно. Она по сути изменила говнюку-Кевину. Но с ним так и надо. Не такая уж это и измена.
— Прости, — сказал я, глядя в стену. — Я не должен был.
Я извинился не потому что жалел. А чтобы ей было легче. Чтобы она не чувствовала себя виноватой.
— Нет, — её голос дрогнул. — Всё в порядке. Это я виновата.
Пауза. Она поправила волосы, не глядя на меня.
— Просто... больше так не делай.
Я кивнул. Не оборачиваясь. Не собираясь выполнять. Все только начинается..