XXIII. GOODBYE, OUR DICTATOR
Наутро в Тбилиси подморозило и пошла небывалая метель. Всё заметало снегом. Мариам сидела на кухне и глядела в окно, об которое бились клонимые бушующим ветром ветки. “Какое неприятное ощущение... -- думала она, -- после вчерашнего. Неужели я и вправду лицемерка? Что же делать?..”
Чувствуя стыд, она заварила чайник, разогрела себе блинчики с джемом и принялась в одиночестве есть завтрак. “Интересно, как Саломе? Надо позвонить ей и встретиться. Она же не в школе?” В кухню зашла Эми, и Мариам резко повернула на неё голову. Она несколько секунд смотрела на неё молча, а потом спросила:
-- Может ты со мной заговоришь? Я ещё здесь, я всё ещё твоя... Прости меня ещё раз.
“Твоя? -- подумала Эми в смятении. -- Действительно ли я твоя? Разве что крупица в твоей жизни... не более...”
-- Да, ты права, -- сказала она, вместо этого вслух. -- Ты не сильно вчера замучилась их оттаскивать и убирать за ними? А я ведь тебе даже не помогла и даже спасибо не сказала!.. Спасибо, Мариам!
-- Да ничего, -- ухмыльнулась Мариам. -- Всё нормально, и я понимаю, за что ты на меня обиделась. Для меня главное, что ты лишь меня простила. Да я, на самом деле, не так уж и мучилась, справилась довольно быстро... Мне не в первой вытаскивать из дома всяких пьяных типов. Когда я жила с бывшим, приходилось делать это регулярно. Только плохо вот, что люстры больше нет, придётся мастера вызывать. Интересно, как ему вообще в голову пришло повиснуть на люстре, это в каком угаре надо быть, чтобы такое провернуть?
-- Не знаю, что у него там в голове. Но ты уверена, что после этого хочешь быть его девушкой? Ты же не оставишь его выходку без внимания?
-- Я сомневаюсь.
-- В чём?
-- Что я хочу быть с ним. Кстати, не хочешь провести вечер вместе? Что ты сегодня вообще делаешь? Просто я в последнее время так редко с тобой выходила, постоянно была занята: то Саломе, то музыка... можем сходить в ресторан или просто погулять, там конечно холодно, но зато очень красиво, будем считать, что это как моё извинение. Саломе, понимаешь... ей четырнадцать лет, она осталась без родителей, у неё нет в жизни другой опоры, кроме меня, я не могу её бросить. Но я не хочу, чтобы мы с тобой общались реже, я хочу вернуть всё как было! Мы с ней долго обсуждали, что хорошо бы вас познакомить: она, вроде как, сама очень взволнована и рада. И оказывается, у неё не такой уж и плохой английский, как она всегда уверяла, она вполне может общаться, конечно, неуверенно, но хорошо. Ты, Эми, для неё кто-то вроде крутой и недосягаемой звезды.
-- Недосягаемой?.. -- Эми сделала удивлённые глаза. Она всегда удивлялась от осознания, что кто-то может про неё так думать. -- А так, я сегодня на занятия, как обычно. У меня будет защита проекта по истории культуры, там про буддизм и его истоки. Это тот новый предмет, который ведёт тётя, похожая на черепаху.
-- Ага, ты рассказывала, помню. Ну, удачи тебе с черепахой, надеюсь, она валить не будет!
Эми доела и ушла собираться на пары.
-- Ладно, пока! Я уже убегаю.
Вскоре в дверь постучали. Мариам подбежала.
-- Саломе! -- крикнула она, обнимая, и так крепко вцепилась обеими руками в её рваную ветровку.
Саломе разулась, вошла ненадолго, и они попили на кухне чай со сладостями.
-- Как ты вообще относишься к холоду? -- спросила Мариам. Вся зима была тёплая, бесснежная почти, и сегодня такой подарок. Ты любишь гулять на морозе?
-- Не то чтобы люблю, но... мне нормально, -- улыбаясь, ответила Саломе.
Они вышли и направились к верхнему склону Мтацминды через лес. Они остановились в лесу и играли как дети: бросались друг в друга снежками, убегали, Саломе попыталась даже забраться на дерево. Она потом упала с небольшой высоты и почувствовала, что у неё леденит за шеей, оказавшись лежащей в снегу. Она смеялась, и Мариам смеялась тоже.
-- Давай сделаем пару фото на память? -- предложила Мариам.
-- Давай! -- Саломе согласилась, достала телефон и сделала пару нелепых снимков.
Саломе пыталась рассказать какую-то историю, но не могла, оттого что улыбка мешала:
-- Короче, я пришла сегодня в школу... забрать какую-то расписку, о том, что у меня больничный. И она подходит... Да хватит меня смешить, Мариам! Она спрашивает, у тебя, что, мать умерла? А я сразу на неё наезжать начала, говорю, замолчи, не лезь не в своё горе. Ай, да хватит снежками разбрасываться, щас в тебя кину! В общем, она говорит, что хотела мне помочь, оказывается. Протянула мне сто лари, я сначала отказалась, мол, зачем мне деньги, но потом всё же взяла. А она сама такая странная, юродивая как будто, у неё папа священник и она сама всегда в чёрном траурном платье ходит и от неё церковью вечно пахнет. Такое ощущение, что она там и живёт.
Мариам с неподдельным интересом слушала эти детские сплетни, кивала головой, задавала уточняющие вопросы: “Да? Правда? Вот это молодец! Ничего себе!”
-- А ещё ко мне потом два пацана подошли, -- продолжала Саломе, -- тот лысый, я про него рассказывала и друг его, они из девятого вроде. Сказали: “Дай денег, на пиво, мы знаем, что у тебя есть”. Я послала их. А они говорят, выпьем за “ANGELIC KISS”, за культуру эмо на нашем районе. Я спросила, откуда они знают. А вы ведь даже не эмо...
-- Да они шутят, -- ответила Мариам. -- Точно шутят.
Они дошли до верхушки, откуда недалеко было до храма, развернулись и пошли обратно.
-- Давай назад, а то холодно уже? Можем у меня дома посидеть ещё, хоть целый день, -- предложила Мариам.
Через час, когда они сидели уже дома в гостиной, атмосфера была не такой весёлой и наивной. Мариам плакала, крепко сжимая руками своё лицо.
-- Нет! Нет! Грёбанный ад! Пожалуйста, помоги, как мне быть с ним?
Саломе сидела и смущалась, ей хотелось как-нибудь помочь ей, и она стала, как когда-то делала Мариам, обнимать и гладить руками, теми руками, на которых ещё осталась красная, мокрая рана и много незаживших рубцов. “Её привычка, -- подумала Саломе. -- Это она всегда так меня гладит”.
Саломе взяла её запястье и Мариам тут же распрямилась, посмотрела на неё, сквозь слёзы, ласковым и умиляющимся взглядом и облокотилась на неё.
-- Спасибо, спасибо, -- шёпотом повторяла она, -- ты такая хорошая... Знаешь, мне так стыдно! Да, мне по-любому придётся бросить его, я это и так понимала, только не понимала, как именно будет лучше. После того, как он устроил этот дебош, у меня не осталось другого выбора, кроме как сделать это сейчас. Я не могу с ним оставаться, вчера по полу были разбросаны шприцы, это просто небезопасно для Эми. Вообще, это были не отношения, а недоразумение какое-то, взаимное недопонимание, как по мне. Я не отрицала, но и никогда не говорила, что люблю, что хочу быть с ним... парой. Вроде это было так. Он спросил: “Есть ли у меня шанс?” И я ответила: “Есть”. Только одно слово... Но я им пользовалась, я спала с ним ради денег и славы, понимаешь насколько я грязная? Я бы могла сразу расторгнуть всё, не дав этому даже начаться, это было бы честнее и правильнее всего, но я... но я... меркантильная дура! Ненавижу себя! Ненавижу!
Саломе нервно гладила её, пытаясь успокоить:
-- Ты чего? Ты вовсе никакая не грязная, ты очень добрая, ты замечательная, Мариам. Знала бы ты, какой ты хороший на самом деле человек, ты просто осквернила всё о себе этими словами, это клевета, это неправда! Даже если ты ошиблась, совершила одну ошибку, не стоит себя так винить. У вас всё было по взаимному согласию, ты ни в чём не виновата, это он! Это его обвинить можно, а тебя нет!
-- Спасибо... Я знаю, что я не такая, я хотела бы верить. Знаешь, никто не идеален, у всех есть свои скелеты в шкафу, я недавно с Эми говорила и убедилась в этом. Может, мне стоит себя простить. Просто душа болит. Просто в груди щемит вечно! Я не могу так больше, я устала! Я по утрам просыпаюсь в холодном поту, с мандражем, с ощущением, что я виновата и сделала что-то очень плохое... даже ужасное. Душевная боль это такое чувство... когда тебе становится холодно, когда тело покрывается дрожью, а внутри как будто всё сжимается. Я только недавно поняла, что это такое. Раньше, когда мне было плохо, мне не было больно. Я могла плакать, кричать, рвать на себе кожу, бить стены и предметы, но я не чувствовала ничего, кроме злости или обиды за какую-то ситуацию, на каких-то конкретных людей. А теперь каждое переживание ощущается как открытая рана на сердце.
Саломе внимательно слушала и задумалась о чём-то.
-- Я впервые испытала что-то похожее, когда мне было лет семь, -- ответила она. У наших соседей снизу, старых, сейчас в том доме другие люди уже, была кошка. Такая толстая и рыжая с чёрными пятнами. Она была очень ласковой, и я часто её обнимала, брала на руки и даже целовала несмотря на то, что у неё были блохи. Как-то раз я увидела её валяющейся на дороге, мёртвой... Тогда я почувствовала это, как ты говоришь, внутри всё сжимается.
Мариам с грустью посмотрела куда-то вдаль.
-- Надеюсь, она в лучшем мире. Все кошки попадают в рай.
Тот день, похожий на вечер из-за тусклоты в доме, был особенно тихим. Мариам и Саломе не болтали без умолку, как обычно. Они много молчали, много плакали и утешали друг друга, просто державшись рядом. Мариам всё же написала Важе:
“Привет. Извини, мне очень жаль, но нам придётся расторгнуть все отношения. Я поступила плохо, не определив заранее, что между нами и не могло быть ничего, кроме сотрудничества. Но и ты мог бы не творить всю эту дичь у меня дома -- мы могли бы просто обсудить всё по-человечески, не в переписке, так я просто сейчас слишком зла. Ты провёл колоссальную работу, ты вытащил нашу группу, я не буду умалять твоих заслуг, оставлю и то, что ты таким образом хотел склонить меня к себе -- я хочу лишь сказать огромное спасибо за всё. На самом деле ты классный парень, ты хотя бы искренний, забавный и харизматичный -- и в этом твоя сила. И признаюсь, иногда я даже хотела тебе сказать, что люблю тебя. Пока. Счастливого пути. Может, ещё пересечёмся где-то в Берлине или на тусовке в нашем клубе”.
-- Чёртова комедия... -- сказал Важа, глядя в телефон, и вышел на улицу. -- Ну что, раз здесь я никому больше не нужен, теперь снова в Голливуд?
Она отправила это сообщение и бросила телефон вдаль, в душе надеясь никогда больше не взять его в руки.
Эми пришла домой, когда небо покрылось синим. Мариам встала с дивана и крепко её обняла, а Саломе, сначала не заметив Эми, рассказывала что-то на грузинском, а потом внезапно засмущалась, помахала рукой и неловко поздоровалась:
-- Hi.
-- Чего ты смотришь? Обними её тоже, она не кусается, -- с ухмылкой Мариам сказала Саломе.
Саломе стеснительно сделала это.
-- Эми, -- начала Мариам, -- больше никакого Важи в нашей жизни! Я поставила точку, мы с ним больше не сотрудничаем, и он мне теперь, не могу произнести даже... не парень. Можешь меня поздравить, если хочешь.
-- Хорошо, -- ответила Эми.
-- Чего ты такая грустная? Вроде уходила нормальной, а пришла выжатой, как лимон. Что-то случилось или просто черепаха замучила?
-- Да нет, ничего не случилось... И проект я защитила на “отлично”, только дополнительные вопросы завалила немного, не могла вспомнить внутреннее устройство скального храма.
-- Ты молодец. А за вопросы не переживай. Я вот тоже устройство скального храма не знаю, -- улыбнулась Мариам. -- Пойдём в кафе на ужин, как планировали? Саломе, ты с нами.
-- Эм, вообще-то, я и так с нами, -- ухмыльнулась она. -- Ладно, пошли.
Они вышли втроём, друг за другом. На улице было уже темно-темно и всё ещё сыпался с неба снежок, который так приятно хрустел под ногами. Только они свернули и пошли вниз по улице, как из-за угла появилась тётка Саломе.
-- Э, э, куда, домой! Всё, хватит шляться! -- остановила она.
-- Ты чего, тёть? Что ты здесь делаешь? -- удивилась Саломе.
-- Я же всё прекрасно знаю, что ты в этом доме, когда нет тебя. Давай, собирайся уроки учить, завтра уже в школу.
-- В понедельник.
-- Завтра! Нечего дурака валять, Марико тоже идёт. Давай-давай!
-- Вообще-то, у нас мама умерла.
-- Умерла она в пятницу, а завтра другая пятница уже, всё, неделя прошла уже, хватит время тянуть.
-- Какая же ты бессердечная! Ладно, недолго погуляю и приду.
-- Недолго! -- крикнула тётка и пошла наверх.
Мариам сделала жалобное лицо и пожала плечами.
-- Она не мать, -- возразила Саломе, -- и точно не отец. Ей без разницы, она побурчит немного и пойдёт свои сериалы обратно смотреть. Вот только странно, что она вообще сюда пришла.
-- Интересно, а откуда она знала, что ты здесь? -- удивилась Эми.
-- А, ты, наверное, ещё не привыкла к таким районам, типа этого, -- ответила Мариам. -- Здесь все всё и про всех знают. Может мы не знаем, потому что полгода назад только сюда приехали, да и слушать местные сплетни нам незачем, а так... Саломе один раз со мной погуляла и все в её школе теперь меня обсуждают: и учителя, и ученики, и просто какие-то люди, которые провели тут всю жизнь и делать которым больше нечего... В пиццерию пойдём?
-- Может, давай в какое-нибудь другое место, куда можно сесть и раствориться? В пиццерии слишком тесно, там даже вдохнуть, не отвлекая, нельзя.
-- Ладно, давайте тогда на проспект выйдем и посмотрим.
-- А давайте в тот бар, -- предложила Саломе, -- в котором мы недавно были?
Эми удивлённо огляделась.
-- Это какой? -- спросила Мариам. -- А, тот, что под мостом, “Revolution?”
-- Да.
-- Погнали!
Они зашли в тёмный и сырой подземный переход с компаниями пьяных, уличными музыкантами и граффити на каждом углу, отворили тяжёлую железную дверь красного цвета и оказались в баре. Внутри было немного людей, и музыканты играли очень энергично и громко, казалось, что даже стены раскачивались от их музыки. Выступала молодая, но не настолько молодая, как “ANGELIC KISS” политическая punk-rock группа. Они пели: “Goodbye, our dictator, goodbye!” Когда вокальная партия закончилась, фронтмен, русский высокий парень в белой футболке с надписью “Fuck Putin”, с длинными лохматыми волосами и неряшливой бородой, опустил микрофон, подошёл поздороваться с Мариам и Эми и пожал им руки.
-- О, и вы здесь? -- удивился он. -- Кстати, как в Берлин сгоняли? Мы все из Тбилиси смотрели вас по трансляции.
-- Закончили раньше, не всё сыграли, -- ответила Мариам. -- А так, хорошо, выиграли на конкурсе немецком, вернее не совсем мы, как группа, а только Эми, как вокалистка.
-- Поздравляю! -- сказал он, обернувшись на Эми. -- Ладно, давайте, передавайте привет, мне на сцену пора!
Началась новая песня и снова стало безумно громко. Они пытались обсудить что-то, перекрикивая:
-- Как вам? Нравится, останемся тут? -- спросила Мариам.
-- Давай останемся! -- ответила Саломе.
-- Интересно, нас кто-нибудь слышит? Я чуть себе горло не порвала, когда пыталась разговаривать!
-- Главное, что я тебя слышу! И ты меня!
Мариам встала из-за стола и сделала пару взмахов рукой перед лицом.
-- Эми, хочешь пиво?
-- Можно мне не пиво, а коктейль?
-- Саломе, а ты? Я, конечно, понимаю, что тебе четырнадцать, но ты не должна себя чувствовать обделённой!
Саломе задумалась: “Алкоголь? Я никогда ещё в своей жизни не пробовала... стоит ли вообще? Ладно, пускай!”
-- Да, возьми и мне! -- крикнула она.
Они втроём напились и решили уйти из бара, потому что захотелось поговорить.
-- Слушайте! -- начала Саломе на пьяном английском, шатаясь, идя по мосту. -- Жизнь -- это такая вещь, которая сегодня есть, а завтра нет. Сегодня у тебя всё, весь мир -- завтра ничего, или наоборот. Самое главное... да к чёрту всё это, самое главное это подруги хорошие! Спасибо за то, что мы вместе! Эми, мы ведь теперь тоже дружим? Ты ведь не считаешь меня глупой?
-- Нет, ты чего? -- заверила Эми, на которую алкоголь подействовал послабее. -- Конечно не считаю, конечно, давай!
-- Глупой? -- усмехнулась Мариам. -- Чего-чего, а такого я ещё не слышала. И это говорит девочка, которая в одиннадцать лет Достоевского читала?
-- Ну, а что ещё делать, когда родаки дома запирают и друзей нет? Тут от скуки можно и не такое прочитать, -- ответила Саломе.
-- Смотрите на луну, вон там! Красная! Как будто Марс, так красиво!
Саломе и Эми задрали головы.
-- Она... как сердце, -- восхищённо вздохнула Саломе, как вдруг упала на асфальт и закричала. -- А-а-а, мне страшно!
Эми испуганно остановилась, а Мариам сразу присела и взяла Саломе.
-- Не бойся, всё будет хорошо, мы тебя любим... -- успокаивала она, поглаживая Саломе по спине.
-- Я боюсь, что всё в этой жизни разрушится, что всё больше никогда не будет прежним... Я была разрушена, пока однажды случайно с вами не столкнулась у дома. Не прошло даже месяца, но кое-что с тех пор изменилось, я почувствовала себя полноценным человеком. Кто-то проник в мой дерьмовый маленький мирок, кто-то попытался протянуть мне руку и сделать мою жизнь чуть-чуть получше. Я счастлива. Но что, если всё это лишь иллюзия, и у меня в принципе не может быть счастливой жизни?
Мариам пронзительно смотрела ей в глаза.
-- Ты чего? Конечно, это не так! Мы все хорошие, полноценные люди, которые заслуживают счастья. И ты в первую очередь. Слышишь? -- Мариам пальцем подняла ей нос. -- Ты в первую очередь!
Саломе не выдержала и вновь улыбнулась во весь рот. “Она для меня как наркотик”, -- подумала она.
Эми отошла в сторону. У неё зазвонил телефон. Она увидела входящий от Флеи и вздрогнула: “Неужели? Неужели сейчас я услышу голос врача, который скажет, что всё закончено?” Собравшись с силами, она решилась взять трубку:
-- Флея?
-- Эми, привет. Я дома.
-- Ты дома? Как ты...
-- Я сделала всё, что могла, и прилетела рейсом в Тбилиси. Еле как вспомнила адрес.
-- Всё, что могла? Ты теперь стала человеком? Обычным смертным?
По телефону повисло неловкое молчание.
-- А ты скоро придёшь?
-- Да, я гуляю с Мариам и Саломе.
-- Саломе?
-- А, ты же не знаешь её. Ладно, давай, скоро буду!
Эми с бешено колотящимся сердцем закончила вызов и повернулась к Мариам, желая сказать ей хоть что-нибудь.