XXII. КРУШИ! ДАВАЙ!
Они вернулись в Тбилиси двумя днями позднее, в такой же поздний час, как прилетели в Берлин. Вымотанные, сонные, но с чувством облегчения на душе из-за того, что всё закончилось, они сели в такси. Важа сразу не давал покоя:
-- А можно я денька три поживу у вас? Я просто заказал в своей квартире ремонт косметический и там будут жить мастера.
-- Ремонт? -- засмеялась Мариам. -- Да к тебе если кто-то и зайдёт, то развернётся сразу и в ужасе дорогу забудет! Самому не пробовал завалы расчищать?
Мариам, на самом деле, не хотелось язвить, а все неприятные в адрес Важи слова лились у неё как-то сами собой. “Как бы отказать поделикатнее... -- думала она. -- Чёрт, я как будто его заложница, я же завишу от него во всём! Хожу как по минному полю, однажды перепутаю безобидную иронию со злостью и дальше, боюсь, придётся двигать группу без него... Хотя нет, держаться Важа будет до последнего, если вдруг я испорчу, только мне стыдно будет, а так ничего и не изменится. А ведь только благодаря нему я побывала в Берлине, благодаря нему о нас знают сотни тысяч, это он нас везде провёл! Конечно, если так подумать, больше всего людей подписались на нас после того клипа, но ведь и его, по технической части, Важа организовал! А как же хочется настоящей любви!.. Так пускать же его или нет? Эми говорила, что в универ пойдёт, а я, наверное, на целый день к Саломе. Ладно, пущу...”
-- Хорошо, -- обратилась она к Важе, -- можно у нас пожить, только один день, до завтрашнего вечера, пока не будет никого. Потом к себе иди и ночуй вместе с мастерами, если они ещё не откажутся!
Важа лишь молча одобрительно на неё посмотрел. “А жестокая ты, Мариам, на самом деле”, -- подумал он про себя.
Недолгое время спустя они, завершив своё путешествие, вновь оказались у крыльца дома на Мтацминде. Важа сразу завалился на диван, а Мариам вместе с Эми вышли в сад и замерли, слушая мерное пение птиц и глядя на звёзды, которые в ту ночь над горой складывались в рисунки.
-- Как ты думаешь, это медведица? -- задумчиво спросила Эми.
-- Ага, похоже на то... В детстве я была хороша в созвездиях, сейчас уже подзабыла всё это, а жаль! Знаешь, как же хорошо вдохнуть просто этот воздух! -- призналась Мариам. -- Я только поняла, как здесь по-особенному свежо и приятно, по-родному как-то! Хорошо живётся в Берлине, но мне было плохо, как будто давило что-то на меня. Наконец я могу вдохнуть полной грудью. Чудесно живётся, и всё цветёт вокруг меня.
-- А что цветёт? Зима ещё вроде.
-- Всё в моей жизни, Эми. Я ведь только совсем недавно осознала, как много подарила мне эта жизнь, как много богатств, лучше всех возможных денег и всякой роскоши, я имею, и как я за это должна быть благодарна судьбе. Может и вправду существует какая-нибудь таинственная судьба, способная даровать человеку безусловное счастье? А я к этому безусловному счастью так близка! Это ты, Эми, и другие близкие мне люди. Я живу ради вас. Я хочу теперь каждый раз просыпаться поутру со словами благодарности за новый день. Я же вся купаюсь в вашей любви! Мне несказанно повезло...
“Да что с ней, -- думала Эми, -- она, вроде, не пьяна! Хотя, Мариам всегда внутри была именно такой, просто не всегда говорила, не всегда показывала этот свой свет, а иногда он прямо из неё льётся... Удивительной души человек. Жаль, что только я так не могу, мне, может, и не понять, что такое счастье! Хочется хотя бы с тобой мне быть счастливой, но я лишь думаю об этом -- почувствовать не могу. Этот ком из злости, ревности и обиды сильнее, чем всё во мне светлое...”
-- Да, луна и вправду сегодня красивая, небо, медведица... -- Эми запуталась, глядя в чёрные, как два угля, глаза своей подруги. -- А, извини, я слушала тебя и всё, что ты говорила, помню, просто задумалась немного. Я рада за тебя, Мариам. Я бы тоже хотела так, судьбу отблагодарить... хотя бы за то, что мы вместе.
-- Эх, Эми, задумчивая девчонка! -- Мариам взяла её за плечо, обхватив шею своей большой и мягкой рукой.
Эми давно уже не было дома. На следующий день Важа в одиночестве сидел на кухне и хлебал из мутной зелёной бутылки самогон. В окна билось полуденное белое солнце. Мариам проснулась, резко вскочила с кровати и выбежала абы в чём на улицу. Она даже не писала и не звонила той, которую так страстно тем утром ждала. Спустя минут пять спустилась, с растрёпанными волосами и в помятом, грязноватом худи, Саломе. Мариам сразу узнала этот запах, “табак и ваниль”, и при встрече завизжала как ребёнок. Саломе тоже чуть не визжала. На маленьком лице девочки выступили слёзы и полились сразу ручьём. Мариам вытерла их рукой:
-- Я так боялась! Так боялась за тебя все эти дни! Слава богу, ты пришла! -- обрадовалась она.
Саломе сжалась в объятиях и притихла.
-- Я так стараюсь... -- промолвила она, -- не думать больше об отце, о матери...
Она хотела сказать ещё что-нибудь, но не могла: и горечь, и радость, и возбуждение придавили горло и лишили её голоса. Саломе была такой по-детски ласковой, такой искренней, но в глазах её было столько боли, сколько не должна перенести девочка четырнадцати лет.
-- Пойдём ко мне... ко мне можно, я хочу переодеться, и можем погулять, -- смогла она предложить.
Мариам кивнула головой и вскоре снова, уже в третий раз, оказалась в этой опущенной под землю “бетонной коробке”. На этот раз там пахло какой-то скорбью. На диване в гостиной лежали две малышки, с обворожительными глазами слушающие тёткины рассказы о львах и зайцах. Она читала их монотонно, иногда поправляла свои красные очки и прерывалась только когда из детской выбегала Марико с тетрадью и ручкой в руках.
-- Семью девять -- шестьдесят три, и ещё умножить на пять -- триста пятнадцать, правильно? -- быстро и запинаясь спросила Марико.
-- Правильно, -- ответила тётка, -- а теперь давай следующие примеры. Старайся, в понедельник снова в школу.
Саломе провела Мариам в комнату. Теперь вдоль побеленной стены, где спали она и Марико красовались рисунки: тексты любимых песен, глаза, персонажи аниме, огромная надпись “ANGELIC KISS”, чуть пониже сёстры были нарисованы стоящими вместе и держащимися за руки, были ещё всякие детские рисунки мультиков, фей и животных. Мариам смотрела с изумлением, не сказать, что ей даже нравилось это творчество; ей нравилось, что её привела сюда Саломе. “Здесь весь её мир, мир, построенный совместно с её сестрой... Боже мой, как это трогательно!”
-- Мариам! -- раздался вдруг задорный, совсем детский голос Марико. -- Ты пришла! Я ждала тебя!
Марико сразу прыгнула в её объятия и чуть не повисла у неё на спине. Мариам сама тихонько начала плакать.
“Почему я всё время унижаюсь? Почему я всё время унижаюсь? -- повторял Важа в одиночестве, обращаясь к глухим стенам грязной кухни. -- Зачем мне нужна эта девушка, которая меня даже не уважает и не любит? Зачем мне нужна эта группа, которую я тяну на себе с момента её появления?” Важа сжал ладонь в кулак и внезапно треснул по столу так, что тарелки слегка подпрыгнули. “Я же мужик! Я должен иметь достоинство! Какое достоинство я имею? Меня просто как тряпку используют, пользуются и вытирают об меня ноги. Не делай добра, не получишь и зла! Что моя жизнь без Мариам? Шлялся бы так спокойно, как раньше, по клубам со своими друзьями, баловался бы дрянью всякой, прожигал бы отцовские деньги, свою жизнь и молодость. Двадцать семь лет так прожил. Без любви! Любовь это адское проклятье! Важа Гелашвили -- сын гениального Константина, самого обаятельного и красивого голливудского актёра. Когда я свою карьеру начал, меня даже называли Гелашвили-младшим, сравнивали меня с отцом, прочили мне такую же славу. И чёрт с ним, с этим именем! Я самый богатый, но всё равно на самом дне! -- исповедовался перед самим собой Важа, отхлёбывая из бутылки. -- Помыться мне что ли? Уже неделю шампуня в руки не брал, хотя в отеле отдыхал пятизвёздочном. Мариам мне говорит постоянно: мойся, мойся, одежду постирай, купи новую, от тебя воняет! Да мне всегда плевать было на гигиену! И до сих пор плевать! А после слов её всё равно себя каким-то грязным стал чувствовать, как будто бомжом!” Важа вошёл в душ и от злости сломал штору и опрокинул перекладину, сам себя не контролируя. “Друзей надо, друзей! Всё равно меня тут одного оставили на целый день. Они наверняка ещё по домам киснут, надо позвать!”
Через час к Важе пришли двое закоренелых наркоманов и дебоширов, один из которых недавно был отпущен из колонии, куда загремел за серьёзную уличную драку. На вид они были не менее отвратительны, чем сам Важа.
-- Ну что, парни, наварим кайф? -- предложил один из них сразу после того, как пожаловал.
-- А давай! -- ответил Важа.
Вскоре на полу на кухне и в гостиной уже появились несколько использованных шприцов.
-- Хотите музон врубим? -- спрашивал Важа. -- У меня девушка такое пишет, закачаетесь!
-- Нихрена себе, старый! -- воскликнул один из друзей. -- У тебя девушка появилась? Поздравляю! В жизни бы не подумал, мы вроде два месяца только не виделись!
-- Да-а, появилась! Черноволосая красавица, в группе играет, “ANGELIC KISS”, знаете их же, парни?
Важа включил:
“I gently kissed my dearest friend
She shyly smiled at the end...”
Прошло песен десять и Важа сидел уже полностью разбитый, с открытыми настежь глазами и огромнейшими зрачками. Он не плакал, хотя выглядел плачущим, и замер на месте. Он сказал:
-- А знаете что? Нет у меня на самом деле никакой девушки... это я только хочу, чтобы она ею была. Она относится ко мне просто как к мусору!
Парни стали успокаивать:
-- Да ладно тебе, не парься! Одна не любит, другая полюбит! Всё, брат, у тебя ещё будет!
Дело шло к вечеру и те трое уже находились в полусознательном состоянии.
-- Круши! Давай! -- послышался громкий голос.
Важа залез на кухонный стол и бросал на пол тарелки. Они вдребезли разбивались и стеклянные ошмётки разлетались по всей комнате.
-- Спорим, ты не сможешь залезть на люстру и спрыгнуть вниз, не сломав её?
-- Да ты гонишь? -- вспыхнул Важа и скорчил лицо. -- Как я тебе залезу по-твоему?
-- Ну ты же сорок к-г весишь, как пушинка лёгкий. Да давай, не упадёт же!
-- А давай. На тыщу лари!
-- Да где ж я денег таких-то возьму? Это ты у нас голливудский сын, не я, я на заводе смены коротаю!
-- А ладно, можешь и не платить, я полез!
На кухне вмиг стало темно. Важа грохнулся вниз и ушибся головой с лампочкой в руках, прижатой к груди. В это время в дверях появилась Эми.
Мариам и Саломе сделали большой крюк по городу; они все эти часы слонялись по улицам и разговаривали без умолку. Они решили остановиться у реки.
-- Я по сути вообще могу у вас жить, -- продолжала Саломе, присев на лужайку, оттаявшую на солнце, -- опекунше всё равно.
-- Думаешь? -- спросила Мариам.
-- Да, она вообще у меня ничего не спрашивает, где я вечерами хожу, что я делаю, учусь ли я вообще? Она мне чуть важнее соседки.
-- Я была бы только рада, если ты жила у меня. Мы были бы всегда рядом. А знаешь, ты уже для меня воспринимаешься как часть дома, как семья...
-- А как же Эми?
-- А что она?
-- Ну, как она ко мне вообще относится? Просто мы ни разу даже не говорили кроме того дня, когда мы все вместе познакомились. А вдруг я ей не нравлюсь вообще?
-- Ты ей нравишься, Саломе. Во всяком случае, она никогда ничего плохого про тебя не говорила, только хорошее. Она мне говорила лишь, что ты милая и что ты ребёнок совсем. Но знаешь, тогда уж Эми тоже ребёнок, она недалеко от тебя ушла.
-- Мне иногда почему-то казалось, что она меня ненавидит. Не знаю, у меня часто так. Мне иногда кажется, что меня вообще все ненавидят.
-- Неправда, я тебя люблю, Саломе, -- перебила Мариам.
Саломе ухмыльнулась, смущённо сказала “спасибо” и продолжила говорить:
-- Как бы я хотела... сбежать уже вправду из этой клетки. Я бы и с удовольствием, но меня только сёстры держат, я их не брошу. Сёстры для меня это самое дорогое. Особенно Марико, мы с ней рука об руку прожили всю жизнь, она точно не выдержит, если я уйду.
Мариам всегда умилялась, когда речь заходила про Марико.
-- Хотя, мне всё равно придётся их покинуть. Я же хочу уехать за границу учиться, хочу жить в большом городе где-нибудь в Италии или Германии. Но денег нет... я что-нибудь всё равно придумаю, постараюсь грант какой-нибудь получить. Это мне должно быть лет восемнадцать как минимум, а Марико, получается, будет четырнадцать. Уже подростком станет. Может тогда она поспокойнее переживёт? Но я всё равно не хочу бросать её!
-- Но ведь ты и не бросаешь! Даже если ты уедешь за границу, всё равно же останешься её сестрой и останется ею навсегда. Ты можешь приезжать обратно на каникулы, а потом она, может, и тоже поступит.
-- Ты права, Мариам. Интересно, какой она будет в четырнадцать? Мне иногда кажется, что она -- как маленькая я, что она настолько на меня похожа... Она такая слабая и беззащитная... -- Саломе заплакала, -- и такая добрая! Как же я надеюсь, что у неё будет получше детство, чем у меня! Хотя бы с нами больше нет отца, и это уже хорошо.
-- Я всегда так поражалась твоему отношению к сестре, её отношению к тебе... Вы самые светлые люди. Я серьёзно, так любить как вы очень мало кто может, почти никто.
Мариам по привычке приобняла её за плечо, зачем-то опустила руку под кофту и нащупала мокрый кусок кожи.
-- Саломе?! С тобой всё хорошо?
Она сразу подумала об этом. Она на своём опыте ещё помнила, как это ощущается при прикосновении. Она вздрогнула, ужаснулась, её руки затряслись.
-- Да, всё в порядке, просто я... Прости меня, Мариам.
-- Ты чего? Не извиняйся, -- ласково сказала она. -- Когда ты сделала это?
-- Позавчера вечером. Мне просто было невыносимо от мыслей, и я подумала, что это какой-то способ переключиться. Я знаю, что это плохо.
-- Я тоже в твоём возрасте занималась этим. Да, это плохо, это вредит твоему организму. Но ты сама не сделала ничего плохого! Ты просто пыталась справиться с болью, это тяжело, ты постаралась помочь себе и ошиблась, не переживай, так бывает. Ты обработала рану? Боже, бедная девочка! Сказала бы мне ещё в тот день, я бы не поехала ни в какой Берлин, я могла бы быть с тобой рядом, я могла бы тебя утешить! Надо было оставаться!
-- Нет. Я думаю, это само пройдёт.
-- Обработай. Это первый раз, или у тебя ещё было?
-- У меня было периодами лет с десяти или одиннадцати. В этом году пока третий, но надеюсь, что последний, я очень хочу избавиться.
-- Ты избавишься. Всё будет хорошо, слышишь? Даже не думай по-другому! Ой, минутку, мне звонят похоже, сейчас, я посмотрю, кто там.
Мариам достала из кармана телефон и увидела входящий от Эми.
Эми дома, в своей комнате на втором этаже, дрожащими руками держала телефон и пыталась дозвониться. Лицо у неё было красным и вспотевшим, мысли путались, один лишь жуткий страх окутал её всю. Хотелось бежать, но некуда: внизу, помимо валявшегося в забытьи Важи с лампочкой в руках, громко кричали двое его друзей:
-- Это девушка Важи!
-- Да нет же, не она это!
-- Да внатуре она, говорю! Пошли поднимемся, спросим, чё за фигня, почему Важа так страдает? А? Пошли! Идёшь или нет?
-- Да брось ты, не она, успокойся! Нечего девушку мучать!
Эми дождалась, пока Мариам возьмёт трубку, и в истерике сказала:
-- Возвращайся домой! Тут Важа и его друзья разгромили весь дом! Быстрее, они тут, мне страшно!
Мариам, только что получив в лицо шквалом холодного прибрежного ветра, ужаснулась и смущённо ответила:
-- Хорошо, скоро буду.
Саломе, смотрящая на неё испуганными щенячьими глазами, почувствовала, что случилось что-то с Эми, когда увидела резкую перемену выражения лица Мариам. Саломе лишь спросила:
-- Тебе пора?
-- Да, пора, -- ответила Мариам. -- Там Важа как-то набедокурил. Эми сама не своя, голос дрожал у неё.
Мариам пошла в направлении дома; идти размеренным шагом ей требовалось минут тридцать пять, не менее, и она решила ускориться. Наконец, она, запыхавшись, вошла и увидела перед собой примерно ту же картину: Важа на кухонном столе; в комнате становилось всё тусклее, свет из окна при поздних сумерках едва накрывал наступающий мрак. Парни с приходом Мариам мигом встрепенулись. Один уже начал:
-- Э, чё, а ну иди! -- взмахнул он кулаком.
Мариам приказала им “Уйдите!”, но поняв, что они не в том сейчас состоянии, чтобы спокойно послушаться, мощно толкнула самого агрессивного в спину, а затем, схватив за шиворот, уволокла его за дверь, совсем не испугавшись его выставленных кулаков. Второй вышел как-то сам, и остался один Важа, которого пришлось хорошенько потрясти. Когда тот проснулся, Мариам крикнула ему:
-- Пошёл вон!
Важа, оглядевшись, осознал, что натворил, и спокойно вышел с опущенным вниз лицом.
-- Эми, спускайся, ушли они! -- позвала Мариам. -- Сейчас, уберусь немного, поставлю свечу и можно будет поужинать.
Эми вышла не сразу, переждала ещё какое-то время, перевела дух, и ватными ногами спустилась.
-- Как ты? -- неловко спросила Мариам. -- Сейчас всё хорошо?
-- По-моему, ты последний человек, которому интересно, как я, --со злостью ответила Эми.
Мариам посмотрела ей в глаза и сделала смущённое лицо.
-- Прости. Я же не знала, что так будет.
-- А зачем в принципе ты пустила его в дом, зная, что я вернусь раньше? Или ты обо мне вообще не думала, как и всегда? Это ведь только твой дом, наверное?
-- Эми, давай не будем... Мне ведь тоже нелегко пришлось во всей этой ситуации. Я и не подозревала, что он бы так смог, я сама в полном шоке. Важа больше никогда здесь не появится, обещаю!
-- Мне не нужны твои обещания... И всё же, я не понимаю, как ты могла? Как ты могла выбрать этого человека? Как ты могла не послать его, вонявшего смертью ещё в том клубе, когда он к тебе клеился? Просто как?!
-- Благодаря этому человеку мы не noname’ы из тбилисской подворотни, а всемирно известная группа с сотнями тысяч фанатов. Это не оправдывает Важу, но всё же, это надо учесть. Я знаю, что те двое, которых он пригласил, пристали к тебе. Мне правда очень жаль, Эми.
-- Ты лицемерка! -- вспылила Эми.
После слова “лицемерка” они как-то молча разошлись по разным этажам. Ужин накрылся, никакой вечерней посиделки в саду не было, никакого тёплого разговора под холодным ночным небом. Мариам долго переписывалась с Саломе, а потом начала сочинять новую песню и почти сразу бросила. Эми смотрела true crime подкаст, недолго работала над чертежом и много думала о Флее и мучалась. Эми и Мариам легли спать, не пожелав друг другу спокойной ночи.