ANGELIC KISS (RUS)

Мариам проснулась в десятом часу и увидела от Саломе много новых сообщений: 

 
-- приди ко мне домой пожалуйста!   

мама зовёт тебя и хочет тебя видеть 

ей очень плохо  

она почти что в бреду  

она хочет что-то сказать что-то но не может  

придёшь? 

Мариам мигом собралась и вылетела из дома по направлению к Саломе. “Да что же с ней случилось?! Саломе должна была сейчас быть в школе! Странно... очень странно, видимо там действительно что-то серьёзное...” 

Мариам вошла. Дверь ей открыла Саломе и указала рукой по направлению к залу. По всему дому раздавались ужасные, мучительные, агонические стоны, в воздухе витал аромат табака и ванили, исходящий от Саломе, вперемешку со стойким запахом хлорки. Больная мать четверых дочерей лежала, раскинувшись по дивану, простыня которого была запачкана кровью. Она громко кашляла и крови становилось больше, затем снова начинала мучительно стонать... затем различила в комнате гостью.  

-- Мариам! Мариам!.. Подойди ко мне... -- крикнула она, -- дай хоть на себя посмотреть... Умираю я, Саломе! Спасибо, что вызвала скорую, но она мне уже не поможет. Умру! Проклятый рак! 

Мариам в растерянности посмотрела на неё. 

-- Помилуй! -- тяжело вздыхала мать. -- Вот и жизни моей пришёл конец. Мариам... первый раз, встретив тебя с моей дочерью, я подумала, что ты чем-то непристойным занимаешься. Ты на меня не обижайся, да и к тому же, через час уже будет не на кого. Так уж в моей жизни получилось, что я постоянно пыталась найти врагов, найти угрозу. Второй раз, когда я спускалась по улице вниз и приметила снова вас вдвоём, я разозлилась, но затем отошла в укромное место, спряталась за дерево, чтобы вы меня не заметили, и начала глядеть. Мариам, я поражена, как ты тепло относишься к моей дочери, как ты любишь её! Ты очень светлый человек. Благословит тебя Господь! Саломе стала пропадать из дома, последние дни я уже перестала волноваться, я знала, что она с тобой. Недавно я нашла на столе у дочери твою фотографию и долго её разглядывала, и так сладко становилось у меня на душе! Я знаю, что ты намного старше, Мариам, я знаю, что тебе давно уже не шестнадцать лет, как ты говорила при первой встрече. Ты лет на десять, а то и на пятнадцать старше моей девочки. Ты взяла её под свою заботу, свою защиту, показала ей настоящий мир, не тот, который у нас в этой клетке. Ты принесла в её жизнь счастье... я ведь сама замечала, что она как-то странно и часто начала улыбаться, смеяться по вечерам. А духи только чего стоят, которые ты ей вчера купила! Так вдруг сладко стало в этой комнате... 

Проснулась десятилетняя Марико и со слезами подбежала к маме, смутно осознавая, что происходит: 

-- Мамочка! -- кричала она. -- Терпи! Всё будет хорошо! 

За ней проснулась и тоже прибежала к ним совсем малышка на своих маленьких ножках. 

-- Бедные мои, бедные! -- мать целовала своих дочерей, -- принесите мне ещё Кети, она там, в своей люльке ещё спит, хочется и её поцеловать напоследок! 

Марико ушла в комнату и забрала самую младшенькую, которой от роду всего было пару месяцев. Теперь уже все четверо лежали на большом и пыльном диване.  

-- Только сюда не ложись, здесь кровь!.. -- мать уже больше не могла приподняться и ей оставалось только руками ласкать своих дочерей, -- Очень нежные девочки! Мариам, ты знаешь, какие они у меня нежные? Я уже много раз замечала, как Марико, которой в январе одиннадцатый год пошёл, заводит себе будильники на шесть утра, приходит к Саломе на соседнюю кровать и спит у неё прямо в ногах! Не знаю, как она умещается, извернётся каждый раз, как кошка, а я смотрю по утрам, когда иду их будить и умиляюсь! Марико остаток утра каждый раз ноги Саломе целует, облизывается, чуть не залазит на неё. Вроде подрастает девочка, а такой ласковой остаётся! А две младшенькие какие прелестные! Мгела, третий годок и Кети, только что я её выносила! Боже мой, они же совсем не запомнят мать свою! 

В той комнате все, кроме матери молчали. Марико билась в истерике и захлёбывалась слезами, прижав голову к кровати, Саломе сидела и тихо плакала, не подавая виду, Мгела и Кети тоже плакали и обнимались, не зная, правда, что происходит. Мариам всё это время сидела на стуле и пронзительно смотрела, она хотела хоть что-нибудь сказать, но совершенно никакое слово не подбиралось. Она ждала, пока женщина закончит свою исповедь. “Хотя, вдруг тогда будет уже поздно?” Яркий луч солнца как-то неожиданно тем утром выстрелил в низкое, закрытое решёткой окно и подсветил комнату. 

-- Я была плохой матерью, -- не прерывалась женщина, -- я тоже их тиранила, жестоко наказывала порой, не разрешала им даже из дома выходить, лишала простых детских радостей. Особенно я строга была к старшеньким, я даже била их. Простите меня, пожалуйста! Я постоянно на них срывалась, кричала, обижала их, а они держались всегда вместе и находили спасение друг в друге. Я уродовала их неокрепшую психику, но это всё лишь потому, что не хотела, чтобы хоть кто-нибудь из них вырос таким конченным человеком, как отец. Ваш отец -- ужаснейший человек! -- обратилась она к дочерям, вздыхая и всхлипывая. -- Он пропал из дому, потому что... потому что... убил! Вот почему! Брат его, который был страшным душегубом, вышел недавно из тюрьмы и с ним на пару убил мужика соседского! Мотива у них никакого не было: просто природная жестокость, личная и необоснованная неприязнь к соседу побудили их к этому страшному делу! Должно быть, у них и впрямь семья какая-то проклятая. Я боялась отца вашего и смиренно подчинялась ему. Он угрожал мне, держал меня силой! Теперь, когда он арестован снова полицией, и надеюсь, проведёт в заключении остаток своей жизни, я могу сказать, что нет прощенья ему и никогда не будет! Никогда не встречайтесь с ним и даже не звоните! Он никогда девочек не любил, он их ужасно тиранил, похуже меня гораздо. Всем будет легче, если он вдруг из жизни пропадёт! 

Марико привстала и начала креститься, как когда-то батюшка показал в детстве. На лице Саломе же выступил непроглядный ужас. 

-- Господи... сколько мне ещё? Может, я и в эту минуту умру, может, через час, а может, и весь день в бреду проваляюсь! Пока я ещё могу говорить: дочери мои, не бойтесь, всё у вас будет хорошо, растите здоровыми и добрыми! Сегодня же в этот дом въедет тётка, она и будет вашей опекуншей, будет заменять меня. Я, как проснулась, написала ей, предупредила, что умираю. Она неплохой человек, она старше меня и сильно настрадавшаяся, усталая от жизни. Может, она не нежная, но зато не жестокая! Она постарается любить вас! Не подводите меня, мои дети, пожалуйста! Я буду наблюдать за вами с небес, смотреть, всё ли у вас хорошо? Не отстану! Из ада, или может из рая, вдруг повезёт, проверю, хорошо ли вы учитесь, убрано ли в комнате, приятно ли вам жить или нет, радостно или грустно, любите ли друг друга так же крепко? 

-- Я не подведу тебя, мамочка! -- сквозь слёзы вымолвила Марико.  

-- Я тоже... -- тихо сказала Саломе, приложив руку на сердце матери. 

-- Мариам! Позаботься о моей старшей дочери, твоей дорогой подруге, Саломе! Всегда заходи в этот дом, когда захочешь! Тебе здесь все будут рады! Видишь, как она смотрит на тебя пронзительно своими кроткими зеленоватыми глазами? Бери мою девочку, пожалуйста! Гуляй с ней после школы, заботься! Я же знаю, что ты её любишь, чистой, непорочной, душевной любовью! О-о-о-х-х... Тяжело, грудь давит, болит всё страшно, смерть подкрадывается, и так у меня светло на душе, так легко! А-а-а-х! Всё, конец! Совсем близко. Они уносят меня, я лечу! Я уже, должно быть, где-то в воздухе уже летаю, а говорю ещё и думать могу по-человечески! Душа у меня уже от тела отделилась! А-а-й! Пощадите! Больно же ещё, отпусти! Я не полечу дальше, пока ещё больно! 

-- Ты вырастила замечательных дочерей. Я рада, что ты нашла покой. Покойся с миром, прощай! -- говорила Мариам в последние минуты жизни этой женщины, держа её за руку, а другой рукой крепко обнимая Саломе и вытирая ей лицо от слёз. Где-то рядом, об них тёрлась ещё Марико.  

Мать провела четыре минуты в сущем бреду, а на пятую замолчала и выдохнула последний раз в своей жизни. Ещё некоторое время её сердце по инерции продолжало биться, но когда приехала скорая, медикам оставалось лишь констатировать смерть и увезти её сразу в морг. Звенящая пустота. В квартире осталась лишь Мариам, пытающаяся как-нибудь обнять и утешить всех четверых.  

-- Мама... мамочку увезли! -- кричала маленькая Мгела.  

Мариам гладила её интенсивными движениями с макушки и до талии. Мариам свернула ту часть покрывала, где было много крови и легла на диван. Новорождённая приползла к ней, залезла на неё и стала смотреть своими младенческими, как пуговки, глазами. Саломе и Марико сидели где-то сбоку и прижимались. Марико, ещё вся красная и дёргающаяся от слёз, прислонилась к волосам своей сестры и спросила:  

-- А чем так вкусно пахнет? Это от тебя? 

-- Да, -- шёпотом ответила Саломе, -- мне Мариам купила.  

Так они все вместе пробыли на диване до обеда, пока тётка не пришла.  

-- Мне остаться на ночёвку? -- спросила Мариам у Саломе, когда та уже немного успокоилась. 

-- Но у тебя же вечером вылет в Германию, а завтра концерт в Берлине! 

 
-- Я отменю и билеты, и поездку, и концерт. Только скажи мне! 

-- Но... я не могу, я же знаю, что это твой первый концерт за границей, ты очень сильно ждала, готовилась. Как тебе сейчас всё бросить? 

Мариам слегка засмеялась: 

-- Ты такая эмпатичная! Да, конечно, ты права, я сильно ждала, но разве какая-то поездка может быть дороже тебя? Тебе нужна помощь! И твоим маленьким сёстрам, они у тебя правда, как мама сказала, такие нежные... Подумай! А то, если я уеду, мы же четыре дня не сможем увидеться!  

-- Спасибо... Но ты правда можешь идти домой и собираться. Приходи ко мне лучше через четыре дня. Хорошей поездки! 

Они попрощались, Мариам поцеловала Саломе в щёку и ушла. 

К Эми Мариам вбежала беспокойной и нервной. Идя по дороге вниз, она невольно, окутанная лёгким предвесенним ветерком, предавалась размышлениям о несчастной доле этой несчастной семьи. “Как хорошо бы забыть всё это! -- думала она. -- Как же жутко ощущалось держать руку умирающей, понимая, что Саломе остаётся без семьи! А то, что её отец -- убийца... Как она всё это выдержит?” По небу пролетела стая грачей. “Как будто это панихида”, -- представила Мариам. 

-- Эми, -- окликнула она, только пройдя через порог, -- иди сюда, я вернулась! 

Мариам и в этот дом принесла стерильный запах хлорки, крови и духов. 

-- Что-то случилось? -- поинтересовалась Эми. -- Ты сегодня утром куда-то очень нервно собиралась, сейчас пришла вся растрёпанная и измученная... Где ты была? 

-- Эми... У Саломе умерла мать, прямо на моих руках.  

На лице Эми промелькнуло ужасающее удивление. 

-- Передай ей мои соболезнования, -- не зная, что в таких случаях говорят, ответила она.    

Оставалось всего пару часов до выезда в аэропорт. Мариам и Эми как-то тихо и бережно друг к другу складывали вещи, иногда лишь обмениваясь словами на темы, не относящиеся к этой трагедии. 

-- Ты собрала свой чемодан? -- спросила Мариам, закончив. 

-- Почти, сейчас только зубную щётку из душа заберу, и будет готово. 

В этот момент зашёл Важа. Дверь ему открыла Мариам.  

-- Ну ты моя детка-конфетка! Иди сюда! -- Важа поцеловал Мариам сначала в одну щёку, потом в другую, и она впервые почувствовала на себе касание этой неаккуратно бритой щетины. -- Собрала чемоданчик? А Эми? Куда летим? В Бе-е-рли-и-н! Мариам вдруг почувствовала на коже противный, дёргающий её холод. Она хотела сказать ему: “Можешь вести себя посдержаннее, у моей подруги умерла мать!”, но оставила это лишь у себя в мыслях, решив Важу не беспокоить и не нагружать излишне перед поездкой.  

-- Да, собрала, -- вместо этого ответила она, -- а Эми сейчас спустится.  

Эми, застрявшая в душе без дела, тем временем думала:  

-- Берлин... Там ведь сейчас наша Флея мучается в клинике. Чёрт, её бы как-нибудь вытащить оттуда! Но сама она ни за что от своей идеи не откажется и оттуда не выйдет. Я смотрела в интернете: в лаборатории клиники “Инновацион” система контроля строжайшая, говорят, это одно из самых защищённых мест в мире! Мы не сможем туда проникнуть! Что делать-то, как её спасать? А я ведь до сих пор не рассказывала Мариам об этом... 

Рассказать, может? Нет, не время, она и так в шоке от пережитого за сегодня, если она узнает, что там желают с Флеей, ей совсем станет плохо! 

Эми взяла телефон и набрала Флее... глухие гудки. “Нет, -- шёпотом сказала Эми, -- нет, нет, пожалуйста, только не то, о чём я думаю! Она, должно быть, на операции по отсечению крыльев... вчера она мне говорила об этом”. 

-- Ну ты там скоро? -- Важа стоял у двери в душевую. -- Нам такси уже вызывать пора! 

Старенькая иномарка в жёлто-чёрной раскраске довезла их до аэропорта. Было темно, сыро, и белым светом горели большие буквы на входе в терминал. Мариам с Эми и Важей вошли внутрь. Шли толпы туристов, беспорядочно сталкивающихся у стоек регистрации, за окном ревели, поднимались и приземлялись самолёты.  

-- Чёрт, мы приехали впритык! -- заволновался Важа. -- Пойдёмте же скорее к стойке!  

-- Тихо, успокойся немного! -- ответила Мариам. -- Мы точно успеем, даже немного запаса есть. 

Они прошли паспортный контроль, нашли gate и сели на лавочку, периодически спотыкаясь от неосторожных туристов с большими чемоданами.  

-- А кстати, почему именно ночной рейс? Это же неудобно, -- спросила Мариам. 

-- Просто у меня были запланированы дела на сегодняшний день. Мне вообще всегда комфортнее было улетать ночью! Чтобы полёт не мешал никаким делам и не перекрывал планы. 

-- Да какие у тебя дела были? Важа, не обманывай! Помыться в ванной? Вот это я понимаю дело. 

-- Вообще-то нет, я перетаскивал синтезаторы. И не надо так говорить, я же могу и обидеться! 

 
-- Прости, я шутя. Так ты опять перетаскивал синтезаторы? -- рассмеялась Мариам. -- Ты же только вчера это делал. 

-- Да, делал вчера, а сегодня переделывал, переставлял на новое место. Чуть позвоночник не сломал, вообще-то. 

-- Ещё бы! Ел бы хоть побольше, а то выглядишь как скелет, я порой удивляюсь, как же ты до сих пор функционируешь. 

“Начинается посадка на рейс А9-781 Тбилиси - Берлин...” -- объявили по громкоговорителю. 

-- Идём занимать места! 

Самолёт шатало в воздухе. Мариам сидела у окна и безмолвно смотрела в него. Из иллюминатора открывался вид на удаляющийся ночной город, мерцающий огнями, затем на поля, пустые дороги и обрывки гор, и, наконец, земные пейзажи стали совершенно неразличимы: видно стало лишь мутный и густой слой облаков несколькими километрами ниже. Мариам, кажется, ни сказала за весь полёт ни слова, кроме: “Можно стакан воды, пожалуйста”, когда разносили напитки. Она лбом облокотилась о холодное стекло, погрузилась во тьму и думала, очень долго думала. До сих пор лезли ей в голову страшные картины. “Как же мне завтра сыграть? Я не смогу даже гитару взять в руки, слишком свежа у меня память об этом ужасе... Не смогу сделать ни одного движения! И так чётко, даже в этом гудящем лайнере, мне слышатся эти стоны, этот кашель, детские крики. Не смогу! Вот бы самолёт сейчас развернулся обратно в Тбилиси, я бы послала к чёрту все эти концерты, пошла бы к Саломе целовать её руку и утешать бедных деток. Мне надо было остаться! Как она там? Позвонить бы, да связи нет. Точно, сразу по прилёту надо будет позвонить... А что же мне делать со своей жизнью? Очень мало времени, у всех подруг сейчас плохой период, Саломе, Эми, Софи -- все страдают, мучаются. И Флея... Точно, я ведь почти забыла уже про неё, что же с ней там? А у меня ещё и группа, концерты, release’ы, Важа, которому угодить надо. Беспросветно...” 

Эми нервно дёргала столик вверх-вниз, и в её голове тоже творился полный беспорядок: “Мариам... Мариам! Скажи мне хоть что-нибудь, скажи мне, как ты страдаешь, почему же ты вечно молчишь? Мне на самом деле так жаль эту девочку, хоть мы едва ли знакомы. Я всё это время так завидовала, даже злилась на неё, но она совершенно заслуживает такую подругу... А ведь Мариам даже и не знает о моём горе. Флея! А вдруг она там умрёт...”  

Спокойным был только Важа: он сидел у прохода с плеером и наушниками, слушал какую-то блатную музыку и покачивал головой. Так, пока Мариам и Эми прокручивали в голове одни и те же мысли, а Важа прокручивал в голове одни и те же песни, прошли несколько часов. Было уже за полночь, когда бортпроводники объявили: 

-- Дамы и господа, мы приземлились в международный аэропорт Браденбург. Пожалуйста, оставайтесь пристёгнутыми до полной остановки самолёта и выключения табло ремней. В Берлине ноль градусов и лёгкий дождь... 

Они вышли, сели на лавочку напротив большого стеклянного здания, полного путешественников и света, и ожидали такси. Воздух был   

слегка морозным.  

-- Как же соскучился я по европейскому воздуху! -- пафосно произнёс Важа.  

Мы и так каждый день им дышим, -- ответила Мариам.  

-- Ну, здесь совсем другая Европа! Всё так просторно, монументально... Пару лет назад меня как-то приглашали сюда, в Берлин, и я даже несколько месяцев здесь прожил... -- рассказ Важи прервался приездом такси. -- Я продюсировал группу немецкую, металистов. “Kuss Satans”, то есть “Поцелуй сатаны”, они назывались. Жёсткие ребята, сатанисты и в самом деле. Я не против, конечно, я с ними здорово поразвлёкся. Пошли разными путями из-за каких-то творческий разногласий, уже сам и не помню, помню, что потом улетел к отцу в Голливуд.  

-- А с них ты брал деньги или тоже всё бесплатно делал? 

-- Нет, ещё брал. Немного, правда, но брал.  

Машина остановилась у роскошного пятизвёздочного отеля в самом центре города с развевающимся немецким флагом на крыше. Внутри всё было отделано в стиле lux, почти что по-королевски. Администратор показал гостям длинную фешенебельную столовую, через просторный бар и лаундж провёл их в spa-зону с большим и пустым бассейном и многочисленными саунами, затем поднялся с ними на лифте и открыл номера: отдельный номер для Эми и совместный для Мариам и Важи. Эми сразу, сбросив одежду, свалилась на мягчайшую кровать, пытаясь не обращать внимания на щемящую боль в душе и поскорее уснуть. В соседнем номере Мариам легла в одну кровать к Важе. Хотя Важе было двадцать семь, Мариам сразу почувствовала стариканский запах, такой, которым обычно пахнут мужчины между сорока и пятьюдесятью, не уделяющие должного внимания уходу за собой.  

-- Вот так ты организовал... -- восхищалась Мариам. -- Знаешь, я ни разу не жила в таких условиях. Я просто не знаю даже, что думать... 

-- Теперь поживёшь, привыкнешь, скоро вообще ничего, кроме пятизвёздочных отелей воспринимать не будешь! 

Мариам отвернулась от Важи, ничего не ответила ему и легла на бок. “Не знаю почему, но мне так здесь некомфортно...” -- подумала она.