Между нами

|4 глава|

Монитор мерцает, освещая комнату синеватым светом, а я чувствую, как напряжение буквально звенит в воздухе. Мы с Ростиком опять играем в Доту.

– Да куда ты пошёл, идиот, там же пять человек, – кричу я, почти задыхаясь от ярости. Вижу, как его персонаж нагло лезет в самую гущу врагов. Мои пальцы молотят по клавиатуре, пытаясь хоть чем-то помочь, но это безнадежно.

Он только смеется, и этот смех такой заразительный, что мне хочется и улыбнуться, и врезать ему одновременно.
– Серьезно будешь говорит мне, как играть? – отвечает он, а я вижу, как полоска здоровья его героя тает на глазах.

– Да, – отбиваю я, чувствуя, как адреналин бурлит в крови. Мы спорим, наверное, полминуты, пока идет игра, и каждый из нас по-своему прав, или нет, главное, что мы в этом вместе.

И вот, когда я уже мысленно попрощалась со своим персонажем, когда уже смирилась с тем, что сейчас умру и придется ждать возрождения, Ростик делает что-то невероятное. Он врывается, оглушает врагов, принимает на себя весь урон, дает мне возможность отступить. Мой персонаж спасается, а он он остается в живых, хоть и на волоске.

– Ладно, молодец. – Внутренне я понимаю, что это больше, чем просто «молодец». Это признание его способности спасти меня.

Игра закончилась нашей победой. Но почему-то привычный вкус триумфа, всегда такой пьянящий, сегодня казался приглушённым.

Моё тихое «Ладно, молодец» прозвучало на удивление плоско, почти нехотя, хотя победа была очевидной. Оно повисло в воздухе между нами, маленькое признание его неоспоримого мастерства. А потом наступила тишина.

Монитор всё ещё светился ярким экраном статистики, показывая финальный счёт, но ни я, ни он не двигались. Никто не пошевелился, чтобы закрыть его, начать новый матч, да даже просто встать. Мы так и сидели, бок о бок, он за одним столом, я за другим.

– Ева. – Его низкий голос, наконец нарушил тишину. Всё моё тело напряглось, разряд электричества пронзил меня от макушки до кончиков пальцев.

Я наконец повернула голову. Медленно, намеренно, будто каждый миллиметр движения требовал неимоверных усилий. Мои глаза, широко распахнутые и ищущие, встретились с его. Они были тёмными, интенсивными, и на долю секунды я увидела там неприкрытую уязвимость, какой-то вопрос, который отражал мой собственный.

– Что? – прошептала я. Единственное слово, едва слышное, но оно было наполнено надеждой, невысказанной просьбой продолжать, объяснить, наконец, сформулировать то, что висело в воздухе между нами, что я чувствовала всем своим телом.

Он ещё на секунду, на две задержал мой взгляд, затем его глаза дрогнули, и интенсивность слегка потускнела. Он открыл рот, словно собираясь что-то сказать, затем снова закрыл его, мышца дёрнулась на его челюсти.

Тишина, наступившая после моего «Что?», была ещё тяжелее, чем прежде. Моя грудь сжалась от знакомой, почти физической боли разочарования, ощущения утраты чего-то, чего у меня никогда по-настоящему и не было.

Он отвернулся, его взгляд скользнул по монитору, затем по его собственным рукам, затем куда угодно, но только не на меня. Глубокий, почти беззвучный вздох вырвался у него, такой слабый, что я едва его услышала.

– Ничего, – пробормотал он, его голос был ровным, лишённым прежнего тепла. Он пожал плечами, небольшой, пренебрежительный жест, который ощутился как удар под дых.

Он поднялся с дивана, наконец нарушив физическую близость, которая удерживала нас. Мой взгляд последовал за ним, безмолвная мольба передумать, сказать «что-нибудь» ещё. Но он этого не сделал.

Моё собственное сердце, которое колотилось, как у колибри, медленно начало возвращаться к своему нормальному ритму, оставляя за собой пустой. Я почувствовала озноб, несмотря на тёплую комнату, и инстинктивно обхватила себя руками, пытаясь удержать ускользающее тепло.
– Гулять пойдем? Вчера договаривались?

Я согласилась, почти не раздумывая. Вышли на улицу. Мы шли по набережной, и каждый мой шаг отдавался глухим эхом где-то в груди. Я старалась держаться немного поодаль, не так близко, как обычно, когда наши плечи могли случайно соприкоснуться, а локти переплестись в шутливом жесте. Сегодня я хотела держать дистанцию. Физическую и эмоциональную.

Он шёл рядом, совершенно непринуждённо. Для него, казалось. Он начал рассказывать какую-то глупую историю из своего детства. Про то, как они с дворовыми пацанами пытались построить шалаш на дереве, который каждый раз рушился, и как он однажды упал с него прямо в лужу, испугав соседскую кошку. Он говорил с такой искренней, заразительной интонацией, добавляя детали, утрируя эмоции, что я невольно, против своей воли, почувствовала, как уголки губ начинают ползти вверх.

– Этл такой пиздец был, – закончил он, и я не выдержала. Смех вырвался из меня, сначала тихий, потом громче. Это был смех облегчения, смех, который я так долго сдерживала, смех, который был настоящим, несмотря на весь мой внутренний раздрай. В этот момент не было ни его равнодушного «Ничего», ни моего глупого ожидания.

Он так легко вернулся к нашей привычной динамике, к роли весёлого друга, который рассказывает что-то. Это одновременно и успокаивало, значит, всё не так плохо, как я себе думала?  и раздражало. Раздражало, потому что для меня это было далеко не «ничего».

Пока я смеялась, я искоса, почти незаметно, взглянула на него. Его глаза, когда он смеялся, морщились в уголках, а губы растягивались в широкой, искренней улыбке. В этот момент он выглядел абсолютно счастливым и беззаботным. Я пыталась найти в его взгляде хоть отголосок той интенсивности, того вопрошающего взгляда, но там было лишь дружеское тепло, радость от моей реакции, от того, что его история удалась. И я снова почувствовала этот холодок, это разочарование, но уже не такое острое, как раньше, а скорее притупленное, смешанное с какой-то отстранённостью.

Мы ещё немного погуляли, и он продолжил рассказывать что-то о своём детстве, о школьных проделках, а я слушала, изредка вставляя свои комментарии, и постепенно мы оба вернулись к привычному, лёгкому общению. Я почти убедила себя, что, возможно, действительно всё надумала. Возможно, он просто был уставшим, или я была слишком впечатлительной. Возможно, мой собственный разум так сильно хотел увидеть что-то большее, что сам это и придумал. Эта мысль была спасительной, позволяя мне вдохнуть чуть свободнее. Если это моя выдумка, то и боль, соответственно, тоже. И с этим можно справиться.

Когда мы уже почти завершили наш круг по набережной, Ростик вдруг предложил: – – – Слушай, пошли к этим долбоебом зайдем? Они вроде бы че то собирались.

Отличный способ, чтобы не быть только вдвоём.

– Да, почему бы и нет, – сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал непринуждённо.

Мы направились к квартире Глеба, где обычно собиралась наша компания. Чем ближе мы подходили, тем сильнее я чувствовала, как на меня накатывает волна нервозности.

Я глубоко вздохнула, прежде чем мы вошли в подъезд.

Дверь распахнулась, и на нас хлынул поток голосов. Привычная обстановка, привычные лица. Кирилл, вечно язвивший, Глеб, смеющийся над каждой шуткой. Все они были там, живые и беззаботные, погруженные в свой мир. И, как ни странно, это было то, что мне нужно. Шум и суета. Это помогало заглушить тот тонкий, но настойчивый голос в моей голове.

Я окунулась в компанию, в разговоры, в общую атмосферу, как в спасательный круг. Старалась смеяться, говорить, быть активной. Чувствовать себя частью этого, а не той, которая только что пережила маленький личный кризис. Ростик, тем временем, тоже быстро влился в беседу, его голос звучал громко и уверенно. Он выглядел таким естественным, таким непринужденным.

Шум компании был для меня спасением. Я нырнула в него с головой, стараясь максимально отвлечься от внутреннего диалога, который не прекращался с момента ухода от Ростика. Я смеялась над шутками Глеба, активно участвовала в обсуждениях, пытаясь убедить не только себя, но и, возможно, Ростика, что я совершенно нормальная, весёлая и беззаботная.

Мы сидели на диване, Кирилл что-то рассказывал с напускной серьёзностью, а я, честно говоря, не особо вслушивалась в суть его истории. Просто периодически кивала, улыбалась и смеялась там, где смеялись остальные. Это был обычный, лёгкий вечер. Я чувствовала, как напряжение понемногу отпускает, как маска непринуждённости постепенно становится моей второй кожей.

Кирилл закончил свой рассказ какой-то довольно банальной, но остроумной шуткой. Ничего особенного, просто хорошо подмеченная деталь из нашей общей жизни, которая вызвала коллективный смех. Я рассмеялась вместе со всеми, может быть, даже чуть громче, чем следовало, чтобы окончательно развеять остатки своей неловкости.

И тут что-то изменилось. Не знаю, что именно, но воздух вокруг нас стал плотнее, звуки как будто приглушились, хотя все продолжали говорить и смеяться. Я почувствовала это не физически, а скорее интуитивно. Мелькнуло чувство, что кто-то резко остановился, вынырнул из общего потока.

Я не сразу обратила внимание, кто именно. Только когда Глеб, сидевший рядом с Ростиком, удивленно склонил голову и спросил: Ты чего? – я перевела взгляд. Ростик сидел, слегка отвернувшись от нас, от общего круга. Его плечи были напряжены, а лицо... Я не видела его целиком, только профиль, но даже так чувствовалось, что он изменился. Улыбка исчезла, и вместо неё на лице застыло какое-то каменное выражение. Он не выглядел расстроенным или злым.

– Ничего, голова болит, – ответил он глухо, не поворачиваясь.

- Голова болит? – подумала я, а внутри что-то скрипнуло. Голова болит? Серьёзно?

Он отвернулся, и его жест был таким знакомым, напоминающим то, что произошло пару часов назад. Снова отвернулся. Снова «ничего». Но теперь это «ничего» было совершенно другим.

Я чувствовала, как на меня накатывает волна то ли замешательства, то ли странного, почти мазохистского удовлетворения. И это «ничего» тогда, как и это «голова болит» сейчас, были лишь ширмой, за которой что-то скрывалось.

Но что? Ревность? Возможно ли это? Мой лучший друг, Ростик, ревнует меня к Кириллу, который просто рассказал шутки? Мысль была абсурдной и в то же время манящей. Если это ревность, то это означает, что я для него не просто друг. Что, возможно, он чувствует то же, что и я. И эта мысль, такая опасная, такая желанная, пронзила меня, как электрический разряд.

Я старалась не смотреть на него, стараясь не выдать себя. Снова окунулась в разговоры, но теперь это было гораздо сложнее. Мой мозг работал в двух режимах: один изображал заинтересованность в болтовне Кирилла, другой лихорадочно перебирал варианты, пытаясь понять, что происходит. Каждый раз, когда я чувствовала его взгляд, хотя он и был отвернут, по моей коже пробегали мурашки. Я знала, что он по-прежнему там, что-то обдумывает, что-то чувствует, что-то скрывает.

Это было странное сочетание боли и предвкушения. Боль от того, что он снова ушёл в себя, оттолкнул, и предвкушение, потому что его реакция, как бы он ни пытался её скрыть, была ответом. Ответом на мой смех, на моё внимание к другому. Ответом на то, что я не была сосредоточена только на нём. А это означало, что я для него что-то значу. Не просто друг.

Вечер перестал быть беззаботным.

Ростик больше ни разу не посмотрел в мою сторону, упорно делая вид, что увлечён каким-то видео в телефоне Глеба, но его подчёркнутая, каменная отстранённость била по мне сильнее любого прямого упрёка. С меня хватит на сегодня. Слишком много потрясений для одного вечера.

– Ребят, я, наверное, пойду. Что-то рубит меня нещадно, – я натянула самую правдоподобную из своих дежурных улыбок и поднялась с дивана.

– Евас, ты чего так рано? —
– Кирилл разочарованно надул губы. – Мы же только разогрелись.

– Да, оставайся, ещё даже одиннадцати нет, — поддержала Вероника.

– Не, правда, глаз уже не вижу, – соврала я, хотя внутри всё дрожало от избытка адреналина.

Я быстро со всеми попрощалась, как-то смазанно, в кучу, чтобы не выделять никого персонально. Скользнула взглядом по Ростику. Он едва заметно кивнул, даже не подняв глаз от экрана, на его лице не дрогнул ни один мускул. Он ждал. Я знала, что он ждал, что я подойду отдельно, как обычно, ткну его кулаком в плечо или шепну на ухо что-то смешное перед уходом. Хватит с меня этих двусмысленных игр.

Уже через двадцать минут я была дома. В квартире стояла блаженная, звенящая тишина, полный контраст с тем филиалом ада, который я только что покинула. Смыв макияж и натянув старую безразмерную футболку, я рухнула на кровать. Эмоциональное истощение накрыло меня мгновенно, как тяжёлое ватное одеяло. Я закрыла глаза, пообещав себе не думать ни о Ростике, ни о его странной вспышке ревности. Разум отключился почти сразу, проваливая меня в глубокий, глухой сон без сновидений.

...Экран телефона, лежащего на тумбочке, бесшумно загорелся в темноте, прорезав комнату коротким синеватым свечением.

Ростик: Спокойной ночи.

Но Ева этого уже не видела. Она спала, тихо дыша в подушку, пока на другом конце города Ростик сидел на подоконнике своей кухни, гипнотизируя светящийся экран, на котором так и не появились три спасительные точки набираемого текста.