Испытательный срок

Вечер. Квартира Робби.

Папа задерживался на работе — какое-то срочное совещание, которое, по его словам, «могло закончиться либо в семь, либо в десять». Николь и мама поужинали вдвоём, а потом перебрались в гостиную. Мама заварила чай с мятой, Николь забралась на диван с ногой на пуфике и пледом на коленях. Горел торшер, создавая уютный полумрак, и было в этом что-то особенное — их личное, девчачье.

— Ну, рассказывай, — мама села рядом, поджав под себя ноги и обхватив кружку ладонями. — Как прошёл день?

— Нормально, — Николь пожала плечами, но улыбка всё равно просочилась наружу. — Суп ему понравился.

— Я не про суп, — мама мягко улыбнулась. — Я про Арсения. Рассказывай.

Николь отставила чай и повернулась к маме. В торшере было что-то магическое — в его свете рассказывать секреты было легче.

— Мам, он... другой. Совсем не такой, каким кажется в школе.

— Какой же?

— В школе он ходит как король. Все на него смотрят, все хотят с ним дружить. А когда мы были вдвоём — он был... обычный. Нормальный. Рассказывал, что хочет на программиста поступать, что математику подтягивает. Что «Войну и мир» не читал, представляешь? — она фыркнула. — Я заставила его пообещать, что прочитает.

Мама тихо рассмеялась.

— Бедный мальчик. Не знает, с кем связался.

— Он ещё и конспекты принёс. По алгебре — четыре страницы. Почерк — как у отличника. Сказал, что специально для меня старался, потому что обычно у него курица лапой.

— Хороший почерк — это важно, — с деланной серьёзностью кивнула мама. — Сразу видно, серьёзные намерения.

— Мам!

— Что? Я серьёзно. Мужчина, который ради тебя старается писать красиво — это мужчина, которому не всё равно.

Николь закатила глаза, но улыбка стала только шире.

— Он ещё... — она замялась, теребя край пледа. — В общем, смотри.

Она достала из кармана домашних штанов сложенную вчетверо записку и протянула маме. Та взяла её, развернула и прочитала. Сначала просто улыбнулась. Потом, дойдя до последней строчки, прижала ладонь к груди.

— «Суп — лучший. Ты — тоже», — прочитала она вслух. — Николь... Это очень мило.

— Правда? — Николь вдруг засомневалась. — Не глупо?

— Глупо? — мама подняла бровь. — Родная моя, это самое искреннее, что может написать парень. Не пафосное признание, не стихи из интернета. Просто записка на клочке бумаги. И знаешь, что я вижу?

— Что?

— Он написал про суп. Он заметил мелочь. Он поблагодарил. А потом написал про тебя — но не отдельно, не как громкое признание, а как будто это само собой разумеется. «Ты — тоже». Как будто ты и суп — это что-то одинаково хорошее и одинаково важное. Понимаешь?

Николь кивнула. Она понимала. Именно это она и почувствовала, когда прочитала записку в первый раз.

— А ещё он купил защитное стекло для моего телефона. Помнишь, оно треснуло, когда меня... ну, тогда. Он сказал — поменяем вместе.

— Поменяете, — мама кивнула. — Обязательно поменяете. И знаешь что?

— Что?

— Я рада, что ты дала ему шанс. Я, честно говоря, когда ты рассказала про тот случай в коридоре... я хотела его убить. Серьёзно. Любая мать хочет убить того, кто обидел её ребёнка.

— А теперь?

— А теперь я вижу, что он работает над собой, — мама протянула записку обратно. — И это вызывает уважение. Не каждый взрослый способен признать ошибку, а тут — мальчишка. Семнадцать лет. И он меняет себя прямо на глазах.

Она помолчала, глядя на дочь с каким-то новым, понимающим выражением.

— Ты ему нравишься, Николь. По-настоящему.

— Думаешь?

— Я знаю, — мама подмигнула. — У меня опыт. Я твоего папу двадцать два года расшифровываю, а тут всё на поверхности.

Николь рассмеялась и спрятала записку обратно в карман.

— Мам, а папа... он правда написал ему в ВК?

— Правда, — мама закатила глаза. — Я его отговаривала. Говорила — «Паш, не пугай парня, он и так на испытательном сроке». А он — «Ничего, пусть знает, что мы серьёзно». И написал это своё «здравствуйте, Арсений». Я чуть со стыда не сгорела.

— Арсений сказал, что чуть телефон не выронил, когда прочитал.

— Вот! — мама всплеснула руками. — А я о чём!

Они обе засмеялись — громко, в голос, и Николь вдруг почувствовала, как внутри разливается тепло. Не от чая — от этого момента. От того, что можно вот так сидеть с мамой, говорить обо всём, показывать записки и смеяться над папой.

— Я люблю тебя, мам, — сказала она вдруг.

Мама перестала смеяться. Посмотрела на дочь долгим взглядом и мягко коснулась её щеки — той, что без синяка.

— И я тебя, солнышко. Очень.

За окном зажглись фонари. Где-то в замке повернулся ключ — папа наконец вернулся с работы. А в кармане у Николь лежала записка, и от неё всё ещё шло тепло.