Эхо детского смеха

Шесть лет. Целая вечность для тех, кто считает дни, и лишь мимолетный вздох для тех, кто привык смотреть на мир с вершины Палатина. Шесть лет, за которые Рим перевернулся, как песок в песочных часах, — и никто не мог сказать, где теперь верх, а где низ.

Калигула пал.

Это случилось в двадцать пятый день января, когда солнце, равнодушное к судьбам смертных, взошло над Вечным городом как обычно — розовое, холодное, безжалостное. Его зарезали в подземном переходе, связывавшем дворец с театром, — зарезали свои же, те, кого он приблизил, кому доверял, кого кормил со своего стола. Говорили, что он упал с криком «Я жив!» — и это были последние слова безумца, который так и не понял, что даже боги умирают, если перестают быть нужными. Тело его долго волочили по улицам, пока кто-то из преторианцев не догадался прикрыть наготу остатками пурпурной мантии, и еще дольше не могли решить, хоронить ли его вообще или бросить на Гемониях, как последнего раба.

Агриппина, узнав о смерти брата, закрылась в своих покоях и не выходила трое суток.

Никто не слышал от нее ни стона, ни крика, ни молитвы. Только рабыни, пробиравшиеся под дверь с едой, шептали потом, что императрица лежит на ложе, уставившись в потолок, и не двигается, и глаза ее — те самые, каре-зеленые, которые умели внушать ужас и восхищение, — стали пустыми, как две высохшие колонны. Она не плакала. Она вообще ничего не делала — просто лежала, дышала и не умирала, хотя, казалось, смерть была бы для нее милосерднее. Потом, на четвертое утро, она встала, позвала служанок, приказала причесать себя, одеть в самое роскошное платье — и вышла к народу с таким лицом, будто ничего не случилось. Но те, кто видел ее в те дни, рассказывали, что в ее взгляде появилось нечто новое — не ледяное спокойствие прежней Агриппины, а нечто более страшное: пустота, в которой поселилась смерть.

Она уже была императрицей на тот момент, поэтому сделала своего сына, Луция Домиция Агенобарба, наследником престола, дала ему новое имя — Нерон. На трон взошел шестнадцатилетний мальчик с рыжими волосами и веснушками на носу — тот самый, который когда-то, на позорном пиру, читал стихи и ждал похвалы.

Тот самый, которому хлопала маленькая Ливия Валерия.

Шесть лет.

Для Ливии они пролетели как один долгий, мучительный сон, в котором боль была единственной реальностью, а счастье — лишь бледной тенью, мелькавшей где-то на краю зрения и исчезавшей, стоило повернуть голову.

Брак с Гаем Меммием Регулом оказался именно таким, как предрекала мать, — и хуже. Гораздо хуже. Старик, которому к моменту свадьбы исполнилось шестьдесят пять, был не просто стар и уродлив — он был жесток той особенной, изощренной жестокостью, которая приходит с годами и безнаказанностью. Он бил ее. Не часто — поначалу, — но каждый удар запоминался на всю жизнь, потому что наносился не в порыве гнева, а с холодным, почти научным интересом: а сколько она выдержит? а как закричит? а что будет, если ударить вот сюда, по ребрам, где кожа тоньше? Он издевался над ней не как муж над женой — как хозяин над вещью, которую можно гнуть, ломать, выбрасывать и покупать новую, потому что вещей много, а удовольствие от поломки — штука редкая.

Она терпела. Терпела, потому что выхода не было. Терпела, потому что мать в своих письмах (сухих, официальных, не содержавших ни капли тепла) писала, что она должна быть благодарна: жива, пристроена, носит имя, которое дает ей хоть какую-то защиту. Терпела, потому что Рим — а она жила в Македонии, в поместье мужа, среди холмов, поросших диким тимьяном, — был далеко, и жаловаться было некому. И только когда Меммий Регул, на восьмом году брака, слег с лихорадкой, которая скосила полпровинции, и за три дня сгорел, как свеча, оставив после себя горький запах болезни и смерти, — только тогда Ливия позволила себе выдохнуть.

Она не плакала на его похоронах. Рабы, стоявшие вокруг погребального костра, потом долго шептались, что госпожа стояла с сухими глазами и даже не побледнела, когда огонь лизал ноги покойного. Они не знали, что внутри у нее все плясало от облегчения — дикого, почти неприличного, такого, о котором нельзя было говорить вслух, но которое заполняло каждую клеточку ее тела, как вино заполняет опустевшую чашу.

И еще они не знали, что ночью, оставшись одна в спальне, где еще пахло смертью, она долго сидела на краю кровати, глядя на пустое место рядом с собой, и плакала — но не от горя. От нежности к самой себе, которую никто и никогда не жалел. От благодарности богам, которые, пусть и с опозданием, но все же услышали ее молитвы. От страха перед будущим, в котором она, впервые в жизни, была свободна — и совершенно не знала, что с этой свободой делать.

Она унаследовала всё. Латифундии в Македонии, виноградники во Фракии, три дома в Риме, серебро, золото, сотни рабов, десятки тысяч сестерциев, вложенных в торговые корабли, которые ходили из Остии в Александрию и обратно. Меммий Регул, при всей его мерзости, был богат — богат настолько, что даже его вдова, не сделавшая ничего для приумножения этого богатства, оказывалась в числе самых состоятельных женщин Рима. Она могла продать всё и уехать на край света. Могла остаться и править. Могла выбрать любую жизнь, какую пожелает, — и впервые в жизни поняла, что не знает, чего желает.

Она училась управлять. Медленно, мучительно, делая ошибку за ошибкой, прогоняя нечестных управляющих, нанимая новых, вникая в цифры, которые поначалу казались ей тарабарщиной. Она научилась говорить «нет» — не дрожащим голосом, не опуская глаз, а твердо, глядя прямо в лицо тому, кто пытался ее обмануть. Она научилась наказывать — не жестоко, но строго, так, чтобы провинившийся запомнил и другим неповадно было. Она научилась быть одна — не одинокой, а именно одна, самодостаточной, как богиня Минерва, которая не нуждается ни в муже, ни в отце, ни в брате. И она поняла, что это — не проклятие, а дар.

Теперь, два года спустя после смерти мужа, она ехала по Аппиевой дороге на юг, в поместье женщины, о которой ходили легенды.

Колеса кареты мерно стучали по базальтовым плитам, и Ливия, откинувшись на подушки, смотрела в узкое окно, за которым проплывал пейзаж Рима — кампанья, желтая от летнего зноя, кипарисы, устремленные в небо, как черные стрелы, акведуки, тянувшие свои каменные спины через долины, и где-то далеко — море, сверкавшее на горизонте полоской расплавленного серебра. День был жарким, душным, тем особенным римским днем, когда воздух становится плотным, как вода в бане, и даже ветер не приносит прохлады, а лишь гонит облака пыли, которые оседают на всем — на листьях, на камнях, на коже, — оставляя после себя горьковатый, металлический привкус.

Она думала о той, к кому ехала.

Октавия. Леталис.

Имя, которое гремело по Риму, как раскат грома в летнюю грозу. Женщина, о которой рассказывали такое, во что трудно было поверить, но верили — потому что слухи эти исходили от слишком многих, чтобы быть просто выдумкой. Говорили, что она была дочерью какого-то провинциального всадника, небогатого и незнатного, и вышла замуж по расчету за старика-сенатора, который привез ее в Рим и запер в своем доме на Авентинском холме. Говорили, что брак ее был ужасен — муж бил ее, унижал, заставлял делить ложе с его друзьями, а однажды, в припадке пьяной ярости, выбил ей зуб и приказал рабыне зашить рану грубой ниткой, чтобы она не смела показываться на люди. Говорили, что она терпела семь лет — и на восьмом, когда муж слег с неизвестной болезнью, корчился в судорогах и молил о смерти, она сидела у его изголовья, кормила его с ложки бульоном, поила вином, и на лице ее было написано такое глубокое, такое бездонное сочувствие, что все, кто видел, плакали от умиления. А потом муж умер. И вскрытие показало, что в его печени — не меньше, чем мышьяк, и не меньше, чем цикута, и еще что-то такое, чего лекари не смогли опознать, но от чего любой, даже самый здоровый человек, умрет в мучениях через три дня после первого приема.

Никто не мог доказать, что это сделала она. Слишком чисто была проведена операция, слишком ловко, слишком профессионально. Рабы молчали — потому что боялись. Управляющие пожимали плечами — потому что не знали. А сама вдова, получив наследство — огромное наследство, в десять раз больше того, на что рассчитывали родственники покойного, — наняла лучших юристов в Риме, засудила всех, кто пытался оспорить завещание, и в течение года увеличила свое состояние вдвое.

Потом она сменила имя.

Прежнее — никто не помнил. Даже самые осведомленные сплетники, те, кто знал, сколько раз император менял наложниц и как звали каждую из них, — даже они пожимали плечами, когда речь заходила о прошлом Леталис. Будто его стерли из всех записей, будто его никогда и не существовало. Она стала Октавией — именем, которое носила сестра Августа, жена Марка Антония, женщина, пожертвовавшая всем ради долга и чести. Имя с историей, с весом, с памятью. Она взяла его себе — и никто не посмел возразить.

Прозвище Леталис пришло позже. Кто-то сказал, что она «смертоносна» — на латыни это звучало как letalis. Кто-то другой подхватил. Третий добавил, что она «приносит судьбу» — fatalis. Имя слилось в одно, страшное и прекрасное, как сама смерть, когда она приходит не мучительницей, а освободительницей. Леталис — та, чье прикосновение несет конец. Та, чей поцелуй — последний. Та, которая смотрит на мужчин с улыбкой, и те, кто видел эту улыбку, живут недолго.

Ливия не знала, верить ли этим слухам. Часть ее — та, что еще помнила себя маленькой, наивной девочкой, хлопавшей в ладоши на императорском пиру, — хотела не верить. Но другая часть — та, что научилась выживать в браке с чудовищем, что знала, как выглядит жестокость, когда она приходит не извне, а изнутри, — эта часть шептала: она из нас. Она прошла через то же. Она — сестра по крови, по боли, по уничтоженному детству.

Она ехала к ней не просто так. Поместье Октавии находилось в Кампании, недалеко от Неаполя, и Ливия, которой нужно было осмотреть свои виноградники во Фракии и земли в Бруттии, решила сделать крюк. Формальный повод был деловым: Октавия владела портовыми складами в Путеолах, а Ливия как раз искала надежного партнера для хранения грузов, которые шли из Александрии. Но настоящая причина была другой — и обе женщины это знали.

Они переписывались последние полгода. Сухие, деловые письма, в которых обсуждались цены на пшеницу, фрахт кораблей, налоговые льготы для провинциальных торговцев. Но между строк, в тех едва уловимых оборотах, которые могут заметить только те, кто умеет читать не написанное, — между строк Ливия чувствовала что-то еще. Вопрос. Приглашение. Ты такая же, как я? Ты тоже выжила? Ты тоже научилась?

И вот теперь она ехала к ней, и сердце ее колотилось где-то в горле, и ладони, лежавшие на коленях, были влажными, несмотря на прохладу утра.

Она пыталась представить себе Октавию. Воображение, всегда живое, всегда готовое рисовать картины, сейчас пасовало перед неизвестностью.

Может быть, она высокая? Да, наверное, высокая — такие женщины, которые отравили мужа и разбогатели, не могут быть маленькими и незаметными. Может быть, у нее черные волосы, как смоль, и бледная кожа, как мрамор, и глаза — темные, глубокие, в которых тонет свет. Может быть, она носит пурпур, как императрица, и золото, как царица, и перед ней склоняются даже сенаторы, потому что боятся — не ее самой, а того, что она знает. Или, наоборот, может быть, она невзрачна — маленькая, тихая, незаметная, такая, что ее не запомнишь в толпе, и только когда посмотришь в ее глаза — простые, серые, мышиные, — вдруг поймешь: в них нет ничего человеческого. Только расчет. Только холод. Только смерть, которая ждет своего часа.

Ливия поежилась, хотя в карете было душно.

Она боялась Октавии. Боялась так, как не боялась даже Калигулы в тот вечер, когда плеть опускалась на ее спину. Потому что Калигула был безумен — а безумие можно предсказать. Потому что Агриппина была жестока — а жестокость понятна. Но Октавия... Октавия была загадкой. Женщиной, которая играла по правилам, которые сама и устанавливала, и выигрывала всегда. Женщиной, которая смотрела на мужчин не как на врагов (их можно бояться), не как на добычу (на нее охотятся), а как на материал. Глину, из которой можно лепить. Камень, который можно обтесать. Дерево, которое можно сжечь.

И еще она боялась, что увидит в Октавии себя.

Не ту себя, какой она была сейчас — вдова, богатая, независимая, учившаяся управлять рабами и поместьями с той же тщательностью, с какой ее муж учил ее терпеть боль. А ту себя, какой она могла бы стать через десять лет, если бы продолжила идти по той же дороге — дороге, где каждая улыбка стоит тысячи сестерциев, где каждое доброе слово — стратегический ход, где каждый поцелуй — сделка. Ту себя, которая перестанет чувствовать боль, потому что выжжет ее из себя каленым железом ненависти. Ту себя, у которой вместо сердца будет счет в банке, а вместо души — список врагов.

Я не хочу быть такой, — подумала Ливия, и мысль эта была такой острой, такой настоящей, что у нее защемило в груди. Я не хочу. Но боюсь, что выбора у меня нет.

Карета тем временем свернула с Аппиевой дороги на узкую аллею, обсаженную кипарисами, и тени деревьев заскользили по занавескам, как длинные черные пальцы. Ливия высунулась в окно и увидела дом. Он стоял на холме, белый, с колоннадой в коринфском стиле, окруженный садами, которые спускались к самому морю. Дом был богат — не кричаще, не по-императорски, но с той сдержанной, продуманной роскошью, где каждый камень положен с расчетом на то, чтобы произвести впечатление. Мраморные ступени вели к портику, статуи в нишах — работы, казалось, самих Праксителей, — глядели на подъезжающих пустыми глазами. Фонтаны били из мозаичных бассейнов, и вода в них была такой прозрачной, что на дне можно было разглядеть каждую монетку, брошенную на удачу.

Карета остановилась. Рабы — двое, в безупречно белых туниках, с выбритыми головами — подбежали, чтобы помочь Ливии выйти. И вот тут она заметила то, что заставило ее внутренне похолодеть. Они двигались бесшумно, но не той естественной бесшумностью людей, привыкших к тихой работе, а той, с какой ходят приговоренные: каждый шаг выверен, каждая рука на месте, глаза опущены, лица — пустые маски. Ни одного лишнего движения. Ни одного взгляда в сторону. Когда один из рабов взял ее плащ, пальцы его дрожали — едва заметно, но Ливия почувствовала эту дрожь через ткань.

Все здесь ходили по струнке. Даже в воздухе висело напряжение, как перед грозой, — невидимое, но осязаемое, как запах озона. Ливия подумала: Их не просто держат в строгости. Их терроризируют. И они знают, что одно неверное движение — и смерть. Она вспомнила слухи о том, как Октавия расправлялась с провинившимися слугами, — и ей вдруг расхотелось туда идти. Но было поздно.

Их провели через атрий, где пол был выложен черно-белой мозаикой сцен охоты, через таблинум, где на стенах висели восковые маски — не предков, а, как шепнул провожатый, «тех, кого госпожа сочла достойными памяти», — и наконец в перистиль. Здесь было прохладно, пахло розами и ладаном, и фонтан в центре сада разбрасывал водяную пыль, которая повисала в воздухе серебряной вуалью.

Октавия ждала ее в тени колоннады.

Она сидела на низком ложе, обитом пурпурным шелком, и когда Ливия вошла, поднялась ей навстречу. И Ливия забыла дышать.

Октавия была красива. Не той миловидной, приятной красотой, которая радует глаз и быстро приедается. Нет — она была красива той страшной, холодной, совершенной красотой, от которой захватывало дух и в то же время хотелось отступить на шаг. Ее волосы — длинные, черные, как смола, — струились по плечам, не тронутые сединой, хотя ей было далеко за тридцать. Лицо — бледное, с высокими скулами и точеным подбородком — напоминало античную маску: безупречное, но безжизненное, если бы не глаза. Глаза были большими, черными, бездонными, как колодцы в горах, и в них не отражалось ничего — ни света, ни тепла, ни даже той ледяной пустоты, которую можно измерить. В них была просто тьма. И когда эти глаза смотрели на тебя, казалось, что ты стоишь на краю пропасти.

— Ливия, — произнесла Октавия, и голос ее оказался низким, с легкой хрипотцой, но удивительно нежным — как бархат, которым обернули лезвие. — Я так рада, что ты приехала.

Она шагнула вперед и взяла Ливию за руки. Пальцы ее были холодными, сухими, но в жесте этом было столько тепла — или того, что за него принимали, — что Ливия растерялась. Она ожидала холодного, оценивающего взгляда, ожидала допроса, ожидала всего, кроме этой почти материнской ласки.

— Дорога была долгой, — сказала Октавия, все еще держа ее руки. — Ты, наверное, устала и голодна. Пойдем. Я велела накрыть стол.

Они прошли в триклиний — небольшую комнату, где уже стоял стол с яствами. Октавия усадила Ливию на ложе рядом с собой и собственноручно налила ей вина — темно-красного, густого, пахнущего смолой. Ливия заметила, как рабы, подававшие блюда, двигались с той же застывшей, вымуштрованной точностью, что и слуги у входа. Они не поднимали глаз. Когда один из них, молодой грек с красивым лицом, чуть замешкался, ставя блюдо, Октавия бросила на него короткий взгляд — и он побледнел так, что веснушки выступили на лице, как капли пота. Руки его затряслись, и он отступил на шаг, почти упав.

— Продолжай, — спокойно сказала Октавия, не повышая голоса, и грек исчез за портьерой с такой скоростью, словно за ним гнались фурии.

Ливия сжала кубок. Все боятся ее. Боятся до смерти.

Они ели. Медленно, неторопливо, как и подобает женщинам, которые не зависят ни от чьей воли. Октавия расспрашивала о путешествии, о здоровье, о том, как Ливии живется в Македонии, — вежливо, с подчеркнутым интересом. Но Ливия чувствовала, что это лишь прелюдия. И она не ошиблась.

Когда рабы убрали третье блюдо и принесли фрукты, Октавия откинулась на подушки, взяла со стола виноградину, поднесла к губам и, не торопясь ее съедать, вдруг сказала:

— Ты неправильно управляешь своими латифундиями.

Ливия замерла.

— Я... — начала она.

— Не оправдывайся, — перебила Октавия, и голос ее, по-прежнему нежный, стал вдруг колючим, как иней на стекле. — Я не осуждаю. Ты учишься — и это похвально. Но ты делаешь ошибки. Твой управляющий в Македонии, Филокл, обворовывает тебя. Не сильно — настолько, чтобы ты не заметила, если не знаешь, куда смотреть. Он занижает урожайность на пятнадцать процентов, а разницу продает на сторону. Твой вилик в Бруттии, Луций Корнелий, слишком мягок с рабами — они работают вполсилы, и прибыль от виноградников упала на четверть за последний год. Ты платишь за аренду складов в Остии в два раза больше рыночной цены, потому что не торгуешься. И ты не имеешь шпиона в порту, поэтому твои конкуренты узнают о прибытии грузов раньше тебя и сбивают цены.

Она перечисляла это так же спокойно, как читала бы список покупок на рынке, — отстраненно, без осуждения, но с какой-то пугающей осведомленностью. Ливия сидела, не в силах произнести ни слова. Она знала, что управление ее неидеально. Но чтобы настолько... И откуда Октавия знает все это?

— Ты удивлена, — заметила Октавия, откусывая виноградину. — Не стоит. Я навожу справки обо всех, кто может стать моим партнером. Или врагом. А ты, Ливия, — она улыбнулась, и улыбка эта была прекрасной и жуткой одновременно, — ты пока не определилась, кем хочешь быть. Поэтому я и пригласила тебя. Посмотреть, понять, научиться. Если захочешь.

Ливия молчала. Внутри у нее все кипело — стыд, злость на себя, удивление и странная, почти болезненная благодарность. Никто никогда не говорил ей правду так прямо. Никто не указывал на ее ошибки, не пытался научить. Отец — отстраненно советовал, мать — критиковала, муж — бил. А эта женщина, которую она видела впервые, эта холодная красавица с глазами-безднами, смотрела на нее и говорила: «Ты делаешь не так. Но я могу тебе помочь».

— Я... — начала она и запнулась. — Почему ты? Зачем тебе это?

Октавия пожала плечами — плавно, грациозно, как кошка, которая знает себе цену.

— Потому что таких, как мы, мало, — сказала она. — Женщин, которые выжили. Которых мужья пытались сломать — и не сломали. Которые получили власть и деньги и не побоялись взять на себя ответственность. Мы должны держаться вместе. Или нас пережуют поодиночке. — Она помолчала, глядя в окно на море. — Я стара. Не телом — душой. Я присматриваюсь к тебе. А ты пока слушай и учись.

Она хлопнула в ладоши — один раз, резко, — и в триклиний мгновенно вбежали рабы. Не прибежали — именно вбежали, как на пожар, с вытянутыми лицами, готовые исполнить любое приказание.

— Уберите стол, — сказала Октавия тем же властным, не терпящим возражений тоном, каким разговаривала с Ливией — только теперь в нем не было и следа нежности. Одна сталь. — Принесите таблички с отчетом по фракийским рудникам. И вина. Лучшего. Живо.

Рабы рассыпались, как стая испуганных воробьев. Ливия смотрела на них и понимала: они боятся ее не просто так. Октавия не кричит, не угрожает. Она говорит тихо, спокойно, ласково — и от этого становится еще страшнее. Потому что за этой лаской всегда стоит железная воля и готовность наказать любого, кто посмеет ослушаться. И наказание, как ходили слухи, было страшным.

— Ты жестока, — неожиданно для себя сказала Ливия.

Октавия повернулась к ней. Ее черные глаза блеснули — не гневом, а чем-то похожим на одобрение.

— Да, — сказала она просто. — Я жестока. Мир жесток к женщинам, Ливия. Особенно к тем, у кого нет мужчины за спиной. Если мы не будем жестокими — нас сожрут. В прямом смысле. Я предпочитаю быть той, кто жрет. А ты? Ты сможешь?

Она не ждала ответа. Она знала, что ответ придет позже — или не придет никогда. А пока она протянула руку, взяла с блюда инжир и, глядя прямо в глаза Ливии, надкусила его медленно, почти чувственно. И в этом жесте было что-то такое, от чего Ливии стало не по себе — и в то же время захотелось остаться здесь, в этом холодном доме, под взглядами черных глаз, и узнать все, чему может научить эта страшная, прекрасная женщина.

Время покажет.

А пока рабы уже несли таблички с отчетами, и Октавия, отложив инжир, начала разворачивать папирусы — и Ливия, сделав глубокий вдох, приготовилась учиться.

После того как Октавия — Леталис — закончила разворачивать папирусы и ткнуть пальцем в каждую цифру, которая Ливии следовало бы запомнить, повисла тишина. Рабы бесшумно убрали остатки фруктов, сменили кубки и замерли у стен, готовые по первому знаку сорваться с места. Солнце уже клонилось к западу, и косые лучи, проникая в перистиль, окрашивали мрамор колонн в медовый цвет.

— Ты умна, — сказала Леталис, отодвигая табличку. — Этого не отнять. Но ум без жестокости — все равно что меч без лезвия. Красивая игрушка.

Ливия промолчала. Она уже поняла, что спорить с этой женщиной бесполезно — да и не хотелось. В словах Леталис была своя, пугающая правда.

Они перешли в небольшую гостиную, где воздух был пропитан ладаном и кедром. Леталис опустилась на ложе, жестом пригласила Ливию сесть напротив, и некоторое время они просто пили вино — густое, терпкое, с привкусом дыма. Тишина была тяжелой, но не неловкой. Скорее — исповедальной.

— Ты бывала на Палатине? — спросила вдруг Леталис, и голос ее, обычно холодный, приобрел странную, почти ностальгическую мягкость.

Ливия вздрогнула. Вопрос ударил по самому больному месту — по тому, что она пыталась забыть шесть лет.

— Один раз, — ответила она тихо. — При Калигуле.

— Я так и думала. — Леталис откинулась на подушки, черные волосы рассыпались по пурпурной ткани, и в глазах ее — этих бездонных черных глазах — зажглось что-то, похожее на восхищение. — О, Калигула... Я была на Палатине много раз. При нем. Он был... — она запнулась, подбирая слово, — великолепен.

Ливия почувствовала, как холодок пробежал по спине. Великолепен? Тот, кто приказал выпороть десятилетнюю девочку за хлопки в ладоши?

— Я знаю, что ты думаешь, — продолжила Леталис, и на ее губах появилась тонкая, едва заметная улыбка. — Ты думаешь, что он был безумен. И ты права. Но в этом безумии была такая свобода, такая... мощь. Он не боялся ничего. Ни богов, ни людей, ни судьбы. Он делал то, что хотел, и весь Рим ползал у его ног. Я уважаю таких людей. Я восхищаюсь ими.

Она говорила медленно, смакуя каждое слово, как то самое вино из своего кубка. Ливия слушала и не верила своим ушам. Эта женщина, такая расчетливая, такая холодная, — и вдруг этот почти детский восторг перед безумцем.

— Ты была знакома с Агриппиной? — спросила Ливия, чтобы перевести разговор с Калигулы, от которого у нее до сих пор ныло в спине.

Леталис усмехнулась — коротко, без веселья.

— Знакома. Мы встречались несколько раз. Она... достойная соперница. Сильная. Расчетливая. Жестокая. — Леталис сделала пауза и добавила с ноткой уважения: — Она сделала своего сына императором и теперь правит через него. Ты знаешь, как она его контролирует?

Ливия покачала головой. Она знала только слухи — те, что доносились из Рима в Македонию, обрастая по пути невероятными подробностями.

— Она его мать, — сказала Леталис, — но она и его госпожа. Он боится ее так же, как когда-то боялся Калигулы. Может быть, даже больше. Она при нем с утра до вечера. Она выбирает ему жен, она подписывает указы, она решает, кого казнить, а кого миловать. Нерон — император только на табличках. На деле — Агриппина правит Римом. И ее влияние растет с каждым днем. Она стала еще могущественнее, чем при Калигуле. Тогда она была всего лишь сестрой и любовницей. Теперь она — мать императора. Это совсем другой вес.

Ливия слушала, и перед ее глазами вставала картина шестилетней давности: рыжий мальчик, читающий стихи дрожащим голосом. Его расширенные глаза, когда никто не похвалил. Его пустое, замкнутое лицо, когда все смеялись. И она — маленькая дурочка, которая захлопала в ладоши, потому что ей показалось, что он нуждается в этом.

Он, наверное, и сейчас нуждается.

Мысль эта пришла внезапно и обожгла изнутри. Тот мальчик — теперь император. Самый могущественный человек в мире. И при этом — заложник собственной матери, которая никогда его не любила, которая использовала его как инструмент. Она вспомнила, как Агриппина смотрела на сына на том пиру — холодно, оценивающе, как на скаковую лошадь. Ни капли тепла. Ни капли нежности.

— Леталис, — сказала Ливия, и голос ее дрогнул, — а что, если... что, если я захочу увидеть его?

Черные глаза напротив сощурились.

— Кого — Нерона?

— Да. — Ливия запнулась, подбирая слова. — Я... я была на том пиру. Когда он читал стихи. Я была той самой девочкой, которая хлопала. И меня за это выпороли. Но я... — она опустила взгляд, чувствуя, как горит лицо, — я никогда не забывала его. Он был таким одиноким. Таким потерянным. Я думаю, он и сейчас такой же. Просто прячет это лучше.

Леталис молчала. Долго. Так долго, что Ливия уже пожалела о своей откровенности. А потом хозяйка дома рассмеялась — тихо, низко, с той особенной интонацией, которую нельзя было назвать ни насмешкой, ни одобрением.

— Ты романтичная дура, Ливия Валерия, — сказала она без злобы. — Это может тебя погубить. А может — вознести на такую высоту, о какой ты не мечтала. Дворцы любят таких, как ты. Тех, кто видит в императорах не богов, а сломленных людей. Это опасный дар. Но... — она подняла кубок, глядя на Ливию поверх золотого ободка, — я помогу тебе.

Ливия подняла глаза.

— Правда?

— Через три дня во дворце пир. По случаю возвращения Нерона из Неаполя. Я приглашена. Я возьму тебя с собой. — Леталис усмехнулась, и в этой усмешке было что-то волчье. — Посмотрим, изменился ли тот рыжий мальчик. И узнал ли он ту, что хлопала ему шесть лет назад.

Ливия почувствовала, как сердце забилось где-то в горле — не то от страха, не то от странного, почти запретного волнения.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не благодари раньше времени, — ответила Леталис, ставя кубок на стол. — Ты еще не знаешь, во что ввязываешься. Дворец — это не место для жалости. И не место для нежности. Там выживают только хищники. — Она посмотрела на Ливию долгим, изучающим взглядом. — Посмотрим, есть ли в тебе хищник. Или ты все еще та девочка, которую выпороли за хлопки в ладоши.

Ливия промолчала. Но внутри нее что-то щелкнуло, как натянутая тетива.

Она хотела увидеть его. Того мальчика. Того, кто когда-то стоял посреди зала, окруженный смеющимися взрослыми, и никто — никто — не сказал ему доброго слова. Императора ли, чудовище ли — ей было все равно. Она просто хотела посмотреть ему в глаза и понять: помнит ли он? Помнит ли ту, кто ему поверил?

Через три дня она узнает.

Три дня, отделявшие Ливию от пира, превратились для нее в пытку, которую нельзя было назвать ни полностью мучительной, ни полностью желанной. Она почти не спала. Ночью, лежа в отведенной ей комнате — просторной, с фресками на стенах, изображавшими Диану, выходящую из леса, — она вглядывалась в темноту потолка и слышала, как где-то в доме Леталис тихо, но настойчиво скрипят половицы под ногами рабов, которые никогда не отдыхали, которые всегда были наготове, которые боялись заснуть даже на мгновение. Ей казалось, что сама тишина здесь была другой — не спокойной, а напряженной, как струна перед тем, как лопнуть.

Она думала о нем. О том рыжем мальчике с веснушками на носу, который стоял посреди триклиния и читал стихи дрожащим голосом. Каким он стал? Высоким? Возмужалым? Или остался таким же худым, неловким, с тем же затравленным взглядом? Она представляла его себе то в императорской мантии, с лавровым венком на голове, то все тем же десятилетним ребенком, которому никто не хлопал — кроме нее.

А вдруг он не помнит? — терзала она себя. Вдруг для него тот вечер — лишь один из многих, стертый чередой пиров, казней, побед? Вдруг он даже не заметил меня тогда?

Но другая мысль, более страшная, приходила следом: А вдруг помнит? Вдруг он помнит, как меня выпороли, и теперь, увидев, захочет повторить?

Она ворочалась с бока на бок, сминая тонкие простыни, и не находила ответа.

На второй день Леталис вызвала к ней портниху. Платье для пира выбирали долго, придирчиво, перебирая ткани, которые приносили рабыни: шелка из Китая, тонкую шерсть из Тарента, египетский лен, прозрачный, как вода. Леталис, сидя в кресле с кубком в руке, молча наблюдала за примерками, и только изредка бросала короткие замечания: «Это слишком открыто», «Это слишком бледно», «Это выглядит так, будто ты собираешься на похороны, а не на пир». В итоге остановились на столe цвета слоновой кости, с тонкой золотой вышивкой по подолу — скромно, но со вкусом, так, чтобы не привлекать лишнего внимания, но и не затеряться в толпе.

— Ты должна быть красивой, но не вызывающей, — наставляла Леталис. — Во дворце не любят женщин, которые пытаются затмить императрицу. А Агриппина... — она усмехнулась, — Агриппина не терпит соперниц. Даже потенциальных.

Ливия кивнула, хотя внутри у нее все сжалось при упоминании этого имени.

В день пира она проснулась на рассвете, хотя выезжать предстояло только к вечеру. Солнце еще только всходило над морем, окрашивая воду в розовый, а она уже стояла у окна, глядя на сады Леталис, где рабыни собирали цветы для вечерних венков, и чувствовала, как где-то в животе поселился холодный комок страха.

Служанки пришли, когда она уже сама расчесала волосы — длинные, русые, которые после шести лет в Македонии стали светлее, выгорели на южном солнце. Они завили их в мелкие локоны, уложили в греческую прическу, закрепили шпильками с жемчугом. Ливия смотрела в бронзовое зеркало и не узнавала себя. Оттуда, из мутной глубины, на нее глядела женщина — не девочка, которую выпороли на глазах у сената, не молодая жена, наученная терпеть побои, а женщина. Спокойная, собранная, с чуть прищуренными глазами, в которых застыло что-то, чему она сама не могла дать названия.

— Готова? — спросила Леталис, появляясь в дверях.

Она была великолепна. Черное платье — не траурное, а именно черное, как ночь, — струилось по ее фигуре, открывая плечи и ключицы, бледные, как мрамор. Волосы, собранные в высокую прическу, были утыканы мелкими бриллиантами, которые мерцали при каждом движении, словно звезды. На шее — нитка жемчуга, крупного, розоватого, стоившая, наверное, целого состояния. И лицо — спокойное, бесстрастное, с черными глазами, в которых не было ни страха, ни ожидания, ни даже интереса. Только уверенность хищника, который знает: куда бы он ни пошел, везде он — хозяин.

— Да, — ответила Ливия, сглатывая.

Дорога от поместья Леталис до Палатина заняла около часа. Карета, обитая темно-синим бархатом, мягко покачивалась на неровностях мостовой, и Ливия сидела, сжав руки на коленях, и смотрела в окно на проплывающий Рим.

Он был прекрасен в вечернем свете — город, который она почти не помнила. Холмы, увенчанные храмами, колоннады форумов, статуи богов и императоров, сверкающие золотом на солнце. Но в этой красоте было что-то пугающее, какое-то осознание собственной вечности: Рим был всегда и будет всегда, а они, люди, — лишь тени, что скользят по его мраморным плитам, исчезая бесследно.

Леталис молчала всю дорогу. Она сидела напротив, закрыв глаза, и казалось, дремала, но Ливия заметила, как ее пальцы — тонкие, с длинными ногтями, покрытыми красным лаком, — чуть заметно постукивали по подлокотнику. Не от нетерпения. От привычки считать, отсчитывать, контролировать каждую секунду.

— Ты боишься? — спросила вдруг Леталис, не открывая глаз.

— Да, — честно ответила Ливия.

— Это хорошо. Страх обостряет чувства. Запомни всё, что увидишь. Каждое лицо, каждое слово, каждый взгляд. Во дворце информация — это оружие.

Карета въехала в ворота, и Ливия услышала, как затихли голоса снаружи — словно сама толпа, заполнявшая двор, замерла, узнавая экипаж Леталис.

Палатин встретил их запахами. Тяжелыми, пряными, удушающими — ладан, розовое масло, жареное мясо, человеческий пот, смешанный с духами, и еще что-то неуловимое, что Ливия сразу узнала: запах власти. Он был везде — в мраморе стен, в золоте колонн, в тихих, скользящих шагах преторианцев, которые стояли вдоль коридоров, не двигаясь, не моргая, похожие на живые статуи.

Леталис шла впереди. Ливия следовала за ней, стараясь держаться ровно, не опускать глаз, не спотыкаться о складки собственного платья. Рабы в расшитых туниках распахивали перед ними двери, и каждый раз, когда Леталис проходила мимо, они низко склонялись, почти касаясь лбами пола. Ливия видела, как дрожат их руки. Как бледнеют лица.

Боятся. Боятся даже сейчас, когда она не их госпожа, а всего лишь гостья.

Они вошли в триклиний — огромный зал, утопавший в свете сотен масляных ламп, подвешенных к расписанному потолку. Столы были расставлены полукругом, ложа обиты пурпуром, и воздух здесь был таким густым, что, казалось, его можно было резать ножом. Гости уже собрались — сенаторы в белых тогах с пурпурными каймами, их жены в ярких столах, украшенных золотом и драгоценностями, военачальники в парадных доспехах, жрецы в странных, иноземных одеяниях.

И все они, когда Леталис переступила порог, обернулись.

Ливия почувствовала этот взгляд — сотни глаз, устремленных на них, — и внутренне сжалась. Но Леталис, казалось, не замечала ничего. Она шла медленно, с той особенной, скользящей походкой, которая заставляла ткань ее черного платья колыхаться, как вода. Голову она держала прямо, подбородок чуть приподнят, и на губах ее играла легкая, едва заметная улыбка — не приветливая, не насмешливая, а та, что бывает у человека, который знает о вас всё и может уничтожить одним словом.

Сенаторы косились. Ливия видела это: как они отводили взгляды, когда Леталис проходила мимо, как хватались за кубки, делая вид, что пьют, как их жены придвигались ближе к мужьям, ища защиты. Некоторые откровенно тряслись — мелкой, предательской дрожью, которую нельзя было скрыть, даже если сидеть неподвижно. Один старик, с морщинистым лицом, покрытым красными прожилками, поперхнулся вином, когда Леталис бросила на него короткий взгляд, и закашлялся так громко, что рабы бросились к нему с салфетками.

— Кто это? — прошептала Ливия, наклоняясь к уху Леталис.

— Гай Юний Силан, — ответила та так же тихо, не поворачивая головы. — Его жена умерла при загадочных обстоятельствах прошлой весной. Он знает, что я знаю, как это случилось. Боится, что расскажу. И правильно боится.

Они заняли свои места — на почетных ложах, недалеко от императорского возвышения. Леталис опустилась на подушки с грацией кошки, и Ливия последовала ее примеру, стараясь не выдать дрожи в коленях. Отсюда, с этого места, было видно всё: и сенаторов, шептавшихся по углам, и преторианцев, застывших у стен, и пустое возвышение, где еще не появился император.

Ждали долго. Слуги разносили вино и закуски, но никто не ел — только пили, нервно, быстро, как перед битвой. Ливия заметила, как несколько сенаторов переглянулись между собой, и в их взглядах было что-то, чего она не могла прочитать. Страх? Ненависть? Заговор? Здесь, на Палатине, всё смешивалось в один густой, опасный коктейль.

Леталис сидела неподвижно, как изваяние. Лишь ее пальцы — длинные, в перстнях — чуть постукивали по краю ложа. Ливия вдруг поняла, что она отсчитывает время. Ждет чего-то. Или кого-то.

И тут створки дверей распахнулись.

Сначала вошли преторианцы — дюжина, не меньше, с обнаженными мечами, выстроившись в два ряда, образуя живой коридор. Потом — глашатай, громкий, с визгливым голосом, который разнесся по залу:

— Императрица Агриппина! Император Нерон Клавдий Цезарь Август Германик! Императрица Поппея Сабина!

Зал замер.

Агриппина вошла первой.

Ливия забыла дышать.

Шесть лет прошло с того вечера, когда она видела ее в последний раз, — и за эти шесть лет Агриппина не постарела ни на день. Она была такой же, как в памяти Ливии: высокая, прямая, с рыжими волосами, уложенными в сложную прическу, с каре-зелеными глазами, которые смотрели на мир с выражением ледяного, всевидящего превосходства. Ее платье было пурпурным — не просто пурпурным, а императорским, того самого оттенка, который разрешалось носить только одному человеку в Риме. Но Агриппина носила его, и никто не смел возразить.

Она шла медленно, не глядя по сторонам, как будто сенаторы, их жены, рабы, сам этот зал были для нее не более чем декорацией, которая не заслуживала внимания. Ее лицо было бесстрастным, но в этой бесстрастности чувствовалась такая сила воли, такая мощь, что Ливии захотелось опустить глаза. Она не опустила. Она смотрела, как завороженная, на женщину, которая когда-то с улыбкой наблюдала за ее экзекуцией.

За Агриппиной, на шаг позади — и это расстояние было не случайным, Ливия поняла это сразу, — шел Нерон.

Он изменился. Конечно, изменился — шесть лет для мальчика, переступающего порог взрослости, меняют всё. Он был высок — выше матери на голову, — с широкими плечами и узкими бедрами, как у атлета. Рыжие волосы, которые в детстве были яркими, медными, теперь потемнели до каштанового, но все еще отливали золотом в свете ламп. Лицо его было красивым — той особенной, опасной красотой, которая бывает у людей, знающих свою власть и свою безнаказанность. Но глаза... глаза остались прежними. Те же темные, глубокие, с той же затравленной, тоскливой ноткой, которую Ливия запомнила навсегда.

Он шел, опустив взгляд, и в его походке не было той уверенности, которую должно было давать положение императора. Он словно боялся наступить не туда, боялся сделать лишнее движение, боялся поднять глаза на мать, которая шла впереди.

Агриппина опустилась на императорское ложе — центральное, самое высокое, с золотыми подлокотниками в виде львиных голов. Нерон сел рядом — но не вровень, а чуть сзади, так, что мать оказывалась выше. И Ливия увидела, как он бросил на нее быстрый, почти умоляющий взгляд: Я правильно сел? Так надо?

Агриппина не посмотрела на него. Она подала знак глашатаю — и тот, поклонившись, объявил начало пира.

Третьей вошла Поппея Сабина — жена Нерона, та, о которой в Риме ходили легенды. И Ливия поняла почему. Она была прекрасна — не холодной, пугающей красотой Леталис, не величественной, подавляющей красотой Агриппины, а той теплой, живой красотой, от которой захватывало дух и хотелось улыбаться. Русые волосы, уложенные в простую, но элегантную прическу, большие карие глаза, полные света, и губы, сложенные в легкую, чуть грустную улыбку. Она была одета в бледно-голубое платье, расшитое серебряными звездами, — скромно, если сравнивать с Агриппиной, но со вкусом, который чувствовался в каждой детали.

Но Ливия заметила: Поппея шла не рядом с мужем. Она шла за ним, на почтительном расстоянии, и ее глаза — эти большие, красивые глаза — были опущены, как у рабыни. Она боялась. Боялась не Нерона — она боялась Агриппины. Ливия увидела, как Поппея скользнула на свое место — сбоку, подальше от свекрови, — и как она, сев, сразу же потянулась к кубку, чтобы скрыть дрожь в пальцах.

Все они боятся ее, — подумала Ливия. Сын, жена, сенаторы, весь Рим. Она — тень за троном, но тень эта давит сильнее, чем само солнце.

И все же она не могла оторвать глаз от Нерона.

Он сидел на своем ложе, напряженный, прямой, как палка, и смотрел куда-то вдаль, не видя ни столов с яствами, ни гостей, ни даже матери, которая находилась в локте от него. Лицо его было непроницаемо, но Ливия, которая когда-то, шесть лет назад, умела читать в глазах этого мальчика страх и одиночество, теперь читала в них то же самое. Только глубже. Только страшнее. Только отчаяннее.

Он один, — поняла она вдруг. — Совсем один, посреди этого золота, этих рабов, этих сенаторов, которые готовы целовать ему ноги. Он так же одинок, как в тот вечер, когда стоял с табличкой в руках и никто не хлопал.

И ей захотелось — безумно, отчаянно, почти болезненно — подойти к нему, взять за руку и сказать: «Я помню. Я та девочка. Я хлопала тебе тогда. И сейчас хлопну, если ты прочтешь стихи».

Она смотрела на него, и глаза ее, широко раскрытые, сияли в полумраке зала — не страхом, не любопытством, а тем самым восторгом, который она испытала шесть лет назад, когда он вышел в центр триклиния и начал читать. Тем же чистым, некупленным, безрассудным восторгом, который стоил ей двадцати ударов плети.

Она не заметила, как Леталис коснулась ее руки.

— Ты слишком пристально смотришь, — прошептала та, не поворачивая головы. — Опусти глаза. Не привлекай внимания.

Но Ливия не могла. Не умела. Не хотела.

Она смотрела на него — на императора, на сына Агриппины, на мальчика, которого никто никогда не любил, — и чувствовала, как что-то огромное, горячее поднимается в груди, заполняет горло, застилает глаза. Она не плакала. Нет. Она улыбалась.

Улыбалась так, как улыбалась тогда, в детстве, когда ее мир еще не рухнул. Улыбалась так, как можно улыбаться только раз в жизни — когда видишь что-то по-настоящему прекрасное, несмотря на всё.

Нерон поднял голову.

На мгновение — на одно короткое, почти неуловимое мгновение — его взгляд встретился с ее взглядом.

И Ливия увидела, как его глаза расширились.

Он узнал ее.

Или не узнал? Или просто заметил? Ливия не знала. Она знала только, что в этот миг между ними — через зал, через толпу, через шесть лет боли и одиночества — пробежало что-то. Неуловимое. Незримое. Страшное.

А потом Нерон отвернулся.

И пир начался.

Нерон сидел на возвышении, и хотя его глаза то и дело возвращались к столу, к кубку, к матери, сидевшей рядом, — каждый раз, когда он поднимал голову, его взгляд, словно повинуясь неведомой силе, устремлялся в ту сторону, где среди гостей сидела она. Ливия. Женщина в платье цвета слоновой кости, с волосами, уложенными в греческую прическу, с глазами, которые сияли в полумраке зала, как два маленьких солнца.

Она видела это. Чувствовала кожей, каждой клеточкой своего тела — его взгляд, тяжелый, жадный, вопрошающий. И внутри нее, где-то глубоко, в том месте, которое она считала давно умершим, начинало теплеть.

Но вокруг кипела своя, опасная жизнь.

Агриппина властвовала.

Это было видно во всем — в том, как она откинулась на подушки, небрежно, по-царски, как взяла кубок, не спрашивая ни у кого разрешения, как поднесла его к губам, даже не взглянув на сына. Она не ела — только пила, маленькими глотками, и её каре-зеленые глаза скользили по залу, останавливаясь на каждом лице, каждой фигуре, каждой тени. Она оценивала. Она запоминала. Она правила.

— Сенатор Луций Антоний, — произнесла она вдруг, не повышая голоса, но так, что все услышали. — Я слышала, ты сомневался в мудрости нового налога на провинции.

Сенатор, сидевший неподалеку, побелел как полотно. Его руки, лежавшие на столе, задрожали.

— Божественная Августа, я... я никогда...

— Ты сомневался, — перебила Агриппина, и в её голосе не было ни гнева, ни угрозы — только ледяная констатация факта. — Я не люблю, когда сомневаются. Запомни это.

Сенатор кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его жена, сидевшая рядом, закрыла лицо руками.

Агриппина улыбнулась — той самой улыбкой, которую Ливия помнила шесть лет. Улыбкой хищницы, которая сыта, но не прочь поиграть с добычей.

Поппея Сабина, сидевшая на ложе чуть сбоку от мужа, сжалась. Ливия заметила, как императрица — молодая, прекрасная, с глазами, полными света, — вжала голову в плечи, когда свекровь бросила взгляд в её сторону. Она не пила. Не ела. Она просто сидела, сложив руки на коленях, и смотрела в одну точку, стараясь не привлекать внимания. Её лицо было бледным, хотя румяна старательно скрывали эту бледность, и пальцы, унизанные кольцами, дрожали — мелкой, непрерывной дрожью, которую невозможно было унять.

Она боится её до смерти, — подумала Ливия. — Так же, как боялся Калигулы весь Рим. Так же, как боялась я сама, когда лежала у колонны и ждала следующего удара.

Нерон, казалось, не замечал ничего. Он сидел, повернувшись полубоком к залу, и смотрел. Только на неё. На Ливию.

Она видела, как его пальцы сжимают край ложа. Как он то подносит кубок к губам, то ставит обратно, не сделав ни глотка. Как его кадык ходит ходуном, словно он сглатывает что-то, что не может проглотить.

Агриппина заметила.

Она не могла не заметить — её взгляд, острый, как лезвие, проследил за взглядом сына и уперся в Ливию. Ливия почувствовала этот взгляд физически — как холодную руку, сжимающую горло. Но она не отвела глаз. Она смотрела на Агриппину спокойно, без вызова, но и без страха.

Я больше не девочка, которую можно выпороть, — подумала она. — Я — вдова Меммия Регула. У меня есть деньги, земли, власть. И ты ничего мне не сделаешь. По крайней мере, здесь и сейчас.

Агриппина, должно быть, прочитала что-то в её взгляде, потому что её губы чуть скривились — не в улыбке, не в гримасе, а в чем-то среднем, в том, что могло означать только одно: я запомнила тебя, девочка. Мы ещё поговорим.

Но Нерон уже поднялся.

Это случилось внезапно. Один миг он сидел, сжавшись, как пружина, — и в следующий уже стоял, высокий, чуть покачнувшийся от вина, но твердый в своем намерении. Сенаторы замерли. Рабы замерли. Даже музыканты в углу перестали играть, и в наступившей тишине было слышно, как потрескивают масляные лампы на стенах.

— Император? — голос Агриппины прозвучал тихо, но в этой тишине было столько стали, что, казалось, мраморные колонны должны были треснуть. — Ты куда?

Нерон не ответил. Он сделал шаг. Потом другой. Он шел прямо к Ливии, не глядя по сторонам, и каждый его шаг был тяжелым, как у человека, который преодолевает невидимое сопротивление. Ливия видела, как его лицо — красивое, бледное, с высоким лбом и тонкими губами — заливает краска. Не от вина. От чего-то другого. От того, чему она боялась дать имя.

Агриппина смотрела ему в спину.

И если бы взгляды могли убивать, Нерон упал бы замертво, не сделав и трех шагов. Её глаза — каре-зеленые, ледяные — сверлили его затылок, как два раскаленных сверла. В них не было материнской тревоги. В них была ярость. Холодная, бессильная ярость женщины, которая привыкла, что её слушаются, и вдруг столкнулась с неповиновением. Ливия видела, как пальцы Агриппины впились в подлокотник — побелели, сжались с такой силой, что, казалось, золото должно было прогнуться.

Но Нерон не обернулся. Он подошел к ложу, где сидели Леталис и Ливия, и остановился.

— Ты, — сказал он.

Голос его был хриплым, срывающимся — как у человека, который долго молчал и вдруг решился заговорить. Не императорский голос. Не повелительный. Человеческий.

Леталис, сидевшая рядом, не шелохнулась. Только её черные глаза перебежали с Нерона на Ливию и обратно — быстро, внимательно, оценивающе. Она всё поняла. И, кажется, была довольна.

— Я, — ответила Ливия.

Она не встала. Не опустила голову. Она сидела, глядя на него снизу вверх, и чувствовала, как колотится сердце где-то в горле.

— Твоё имя, — потребовал он. Но это было не требование — мольба, замаскированная под приказ.

— Ливия Валерия, — сказала она. — Вдова Гая Меммия Регула.

Нерон молчал. Он смотрел на неё — на её лицо, на её волосы, на её руки, спокойно лежавшие на коленях, — и в его темных глазах, глубоких, как колодцы, что-то менялось. Не узнавание — узнавание пришло раньше, в тот миг, когда их взгляды встретились впервые. Теперь в них было что-то другое. Благоговение? Страх? Надежда?

— Ты была там, — сказал он тихо, так, чтобы никто, кроме неё, не мог услышать. — Шесть лет назад. На пиру. Ты...

Он запнулся. Ливия поняла, что он не может произнести это вслух — ты хлопала мне, и тебя выпороли.

— Да, — сказала она. — Я была там.

— Я искал тебя, — вырвалось у него, и в этом признании было столько отчаянной, мальчишеской правды, что у Ливии сжалось сердце. — Все эти годы. Я не знал твоего имени. Не знал, кто ты. Но я помнил... я помнил твои хлопки. Твою улыбку. Ты была единственной.

Он замолчал, словно испугался собственных слов. Ливия смотрела на него — на императора, которого боялся весь мир, — и видела перед собой всё того же десятилетнего мальчика, растерянного, одинокого, жаждущего хоть капли тепла.

— Я помню, — ответила она. — Я помню ваш голос, когда вы читали стихи. И то, как вы смотрели... как ждали...

— Я ждал, что меня похвалят, — перебил он горько. — Дурак. Я должен был знать, что в этом доме никто никого не хвалит. — Он оглянулся на мгновение — на мать, которая сверлила его взглядом, на жену, которая смотрела на него с недоумением и страхом. — Кроме тебя.

Он снова повернулся к Ливии, и в его глазах зажглось что-то — не безумие, как у Калигулы, нет, но что-то столь же опасное. Одновременность.

— Встань, — сказал он. — Пойдем со мной.

Ливия почувствовала, как внутри всё оборвалось. Куда? Зачем? Что он сделает? Но она встала. Не потому, что он приказал — потому что сама хотела. Потому что шесть лет она ждала этого момента, сама того не зная.

Леталис коснулась её руки — легонько, предупреждающе.

— Осторожно, — прошептала она. — Ты играешь с огнем.

— Я знаю, — ответила Ливия и шагнула к Нерону.

На возвышении Агриппина уже не просто сверлила взглядом — она вся превратилась в сгусток ярости. Её пальцы, вцепившиеся в подлокотник, дрожали. Лицо, еще минуту назад бесстрастное, исказила гримаса, которую Ливия, мельком взглянув в ту сторону, не решилась бы назвать ни гневом, ни ненавистью. Это было что-то похуже. Это была обида. Оскорбленная, уязвленная гордость женщины, которую предали те, кто, по её мнению, принадлежал ей целиком и полностью.

— Нерон, — позвала она, и голос её, низкий, грудной, прозвучал как удар хлыста. — Вернись.

Он не вернулся.

Он стоял рядом с Ливией, такой близкий, что она чувствовала запах его духов — мирт и что-то горькое, похожее на полынь, — и смотрел на мать. В его взгляде, обращенном к ней, не было вызова. Была усталость. Такая глубокая, такая всепоглощающая, что Ливии стало страшно.

— Я скоро вернусь, мать, — сказал он ровно. — Мне нужно поговорить с этой женщиной.

— С этой женщиной? — Агриппина усмехнулась, и смех её был страшнее любого крика. — Ты знаешь, кто она? Это дочь того самого Валерия, которого Калигула заставил ползать на коленях. Та самая девчонка, которую выпороли на глазах у сената за то, что она посмела хлопать тебе, как какому-то уличному шуту. Она — позор. И ты...

— Довольно, — перебил Нерон, и в его голосе впервые прозвучало что-то твердое, почти жестокое.

Агриппина замолчала. Её глаза расширились — на мгновение, на один короткий миг, в них мелькнуло что-то, похожее на испуг. Он никогда не перебивал её. Никогда. Но испуг прошел так же быстро, как появился, сменившись все той же ледяной, беспощадной решимостью.

— Ты пожалеешь об этом, — сказала она тихо, так, что услышали только те, кто сидел рядом. — Я сделаю так, что ты пожалеешь.

Нерон не ответил. Он протянул руку, взял Ливию за локоть — осторожно, почти нежно, словно она была хрупкой вещью, которую можно разбить, — и повел её к выходу из зала.

Поппея Сабина смотрела им вслед.

Она ничего не понимала.

Её прекрасное лицо, с большими карими глазами и пухлыми губами, было растерянным, почти детским. Она переводила взгляд с Агриппины, которая сидела, вцепившись в подлокотник, на Нерона, уходящего с незнакомой женщиной, и обратно, и в этом взгляде не было ничего, кроме недоумения. Что происходит? Кто эта женщина? Почему мой муж смотрит на неё так, как никогда не смотрел на меня?

Она хотела встать, пойти за ним, спросить — но не посмела. Агриппина сидела слишком близко. Её гнев, хоть и направленный на сына, витал в воздухе, отравляя его, и Поппея знала: одно неверное движение — и этот гнев обрушится на неё. Она сжалась на своем ложе, кусая губы, и смотрела, как дверь за Нероном и Ливией закрывается.

Они вышли в коридор.

Здесь было тихо — только шаги преторианцев, застывших вдоль стен, и где-то далеко, из других залов, доносился приглушенный гул пира. Масляные лампы горели редко, создавая длинные, пляшущие тени, и Ливия почувствовала, как холодок пробежал по спине — не от сквозняка, а от близости этого человека, императора, который все еще держал её за локоть.

Нерон остановился у колонны, в нише, где не было видно ни стражников, ни случайных прохожих. Отпустил её руку. Повернулся.

— Ты знаешь, кто я, — сказал он. Это был не вопрос.

— Да, — ответила Ливия.

— И ты не боишься меня? — В его голосе прозвучало что-то похожее на насмешку — но над собой. — Все боятся. Даже моя жена. Особенно моя жена.

— Я боюсь, — честно сказала Ливия. — Но не вас. Я боюсь того, что вы можете сделать. И того, что могут сделать с вами.

Нерон усмехнулся — горько, по-стариковски, хотя ему едва исполнилось шестнадцать.

— Со мной? Кто может что-то сделать с императором?

— Ваша мать, — ответила Ливия, не опуская глаз.

Тишина повисла между ними, тяжелая, звонкая. Нерон смотрел на неё долго, так долго, что Ливия начала сомневаться, не переступила ли она черту. А потом он сделал то, чего она никак не ожидала.

Он улыбнулся.

Не императорской улыбкой — снисходительной, ледяной. А настоящей. Растерянной, мальчишеской, почти беззащитной.

— Ты первая, кто сказал мне это в лицо, — произнес он. — Первая, кто не побоялся.

Он сделал шаг к ней — и Ливия вдруг поняла, что они стоят так близко, что может разглядеть каждую веснушку на его носу. Их было меньше, чем в детстве, но они все еще были — эти маленькие золотые крапинки, которые делали его лицо живым, человеческим, не императорским.

— Зачем ты пришла сегодня? — спросил он тихо. — Зачем ты здесь?

Ливия смотрела в его глаза — темные, глубокие, полные тоски и надежды, — и понимала, что может сказать правду. Только правду. Потому что ложь здесь не пройдет.

— Я хотела увидеть вас, — сказала она. — Узнать, каким вы стали. И... — она запнулась, — и сказать, что я не забыла. Что те хлопки... они были настоящими.

Нерон закрыл глаза. На мгновение его лицо исказилось — так, будто он сдерживал боль. А когда открыл их снова, в них стояли слезы. Не покатившиеся по щекам, нет — он был слишком горд для этого, или слишком напуган, или слишком император, — но Ливия увидела их. Увидела и поняла: она права. Он так же одинок, как тогда. И так же жаждет хоть капли тепла.

— Останься, — сказал он. Не приказал. Попросил. — Останься в Риме. Не уезжай больше. Я... я не хочу потерять тебя снова.

Ливия молчала. Внутри неё боролись тысячи чувств — страх, радость, тревога, надежда. Но одно было сильнее всех.

— Я останусь, — ответила она.

Нерон снова взял её за локоть — крепче, чем в зале, словно боялся, что она исчезнет, рассыплется в прах, окажется сном.

— Идем, — сказал он. — Нам нельзя долго отсутствовать. Мать... она и так в ярости.

Они пошли обратно к залу, и Ливия чувствовала на себе взгляды преторианцев — холодные, оценивающие, запоминающие. Они доложат Агриппине. Обо всем. Но ей было все равно.

Рядом с ней шел мальчик, которому она хлопала шесть лет назад. Император. Чудовище. Ребенок. И она не знала, кем он станет для нее — спасением или гибелью.

Но знала одно: она сделала выбор.

И назад дороги не было.

Пир закончился далеко за полночь, но Ливия не помнила, как вышла из зала, как села в карету Леталис, как они проехали через темные улицы Рима. Она помнила только его — Нерона, его глаза, его голос, его пальцы на своем локте. И еще — взгляд Агриппины, который преследовал ее всю дорогу, как тень, как проклятие, как обещание.

Леталис не задавала вопросов. Она сидела напротив, сомкнув губы, и только черные глаза ее светились в полумраке кареты — внимательные, всевидящие, чуть насмешливые. Когда они въехали во двор поместья, она сказала только одно:

— Будь осторожна. Он — не игрушка.

Ливия хотела ответить, что и не собиралась играть, но слова застряли в горле.

На следующее утро, едва рассвело, во дворец явился посыльный. Молодой раб в белой тунике, с выбритым лбом, дрожащей рукой вручил Леталис табличку, покрытую воском, и тут же исчез, словно боялся, что его задержат.

Леталис прочитала послание, и на ее бледном лице появилось выражение, которое Ливия не смогла прочитать.

— Тебе выделили покои, — сказала она, откладывая табличку. — На Палатине. Немедленно.

Ливия почувствовала, как сердце ухнуло вниз.

— Что? Зачем?

— Император желает, чтобы ты жила рядом. — Леталис усмехнулась, и в этой усмешке было что-то горькое, почти ревнивое. — Он не теряет времени. Или боится, что ты передумаешь и сбежишь. Собирайся. Я велю рабам упаковать твои вещи.

— Но я... — Ливия запнулась, — я не готова.

— Никто никогда не готов к тому, что с ним случается, — ответила Леталис, поворачиваясь к двери. — Особенно во дворце.

Покои, которые выделили Ливии, находились в западном крыле Палатина, недалеко от императорских апартаментов — но не слишком близко. Несколько поворотов, длинный коридор, еще один, и вот она уже стоит на пороге комнат, которые отныне должны были стать ее домом.

Они были прекрасны.

Высокий потолок, расписанный фресками: Аполлон в колеснице, музы, танцующие на склонах Геликона. Стены, облицованные цветным мрамором — зеленым, как море в бурю, и розовым, как заря. Пол — мозаика, изображающая сцену похищения Европы: бык, белый, как снег, уносящий испуганную девушку через волны. Окна выходили в маленький садик, где росли розы и мирт, и оттуда доносился запах цветов, смешанный с прохладой утра.

Ливия вошла медленно, касаясь пальцами стен, как будто проверяла, не сон ли это. Рабы — четверо, двое мужчин и две женщины — уже ждали ее, низко склонившись. Их лица были пусты, как у всех рабов во дворце, но Ливия заметила, как они покосились на нее — быстро, украдкой, словно пытались понять, кто она такая и чего от нее можно ожидать.

— Вы можете идти, — сказала она, чувствуя, что не выносит их взглядов.

Они ушли бесшумно, как тени. И Ливия осталась одна.

Она обошла покои — спальню с огромным ложем, застеленным шелками; триклиний, где уже был накрыт стол с фруктами и вином; таблинум с пустыми полками для свитков; купальню, где в мраморной ванне дымилась горячая вода, приготовленная заботливыми руками. Все было готово к ее приезду — так, словно ждали не день, а целую вечность.

Он распорядился, — подумала она. — Он думал обо мне еще до того, как мы встретились. Или после — сразу после, не смыкая глаз.

Она села на край ложа и вдруг почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Не от страха. Не от радости. От странного, щемящего чувства, которое нельзя было назвать — оно было слишком большим для одного слова. Ей выделили покои во дворце. Ей — дочери опозоренного сенатора, вдове старика, которого никто не любил. Она, Ливия Валерия, теперь жила на Палатине, под одной крышей с императором, с Агриппиной, с Поппеей, со всеми этими страшными, прекрасными, опасными людьми.

Она не знала, радоваться ей или плакать. И сделала и то и другое: улыбнулась сквозь слезы и вытерла щеки тыльной стороной ладони.

Она обживалась медленно, осторожно, как человек, который боится нарушить чужой порядок, но чувствует, что этот порядок теперь — ее собственный. Расставила привезенные с собой вещи: гребень из слоновой кости на туалетный столик, маленькую статуэтку Лары — домашнего божества — в нишу у двери, вышитую подушку, которую когда-то подарила ей мать, на ложе. Рабы, вернувшиеся по ее зову, помогли распаковать сундуки, и Ливия заметила, как одна из рабынь, молодая девушка с испуганными глазами, задержала взгляд на ее спине — там, где под платьем скрывались шрамы от плети.

Ливия ничего не сказала. Но запомнила ее лицо.

К вечеру покои стали почти родными. Она знала, где лежат таблички для писем, где висят чистые столы, где стоит кувшин с водой. Она даже рискнула открыть окно в сад и вдохнуть запах роз, смешанный с прохладой надвигающихся сумерек. И в этот момент, стоя у окна, она вдруг поняла: она здесь не гостья. Она здесь — часть чего-то, что только начинается. Исхода у этой истории не было — только путь.

В императорских покоях — тех самых, где когда-то Калигула ласкал сестру, где стены помнили шепот заговоров и крики умирающих — сейчас было темно. Только несколько масляных ламп чадили в углах, отбрасывая длинные, пляшущие тени, похожие на призраков.

Нерон стоял у окна, спиной к комнате.

Он не обернулся, когда вошла мать. Он знал, что она придет — не мог не знать. Ее шаги, стремительные, решительные, разрывали тишину, как когти зверя разрывают ткань. Дверь за ней захлопнулась — рабы, оставшиеся снаружи, затаили дыхание.

— Ты опозорил меня, — произнесла Агриппина.

Ее голос был тихим. Это было страшнее крика.

Нерон молчал. Смотрел в окно, на Рим, который раскинулся внизу — тысячи огней, тысячи жизней, которые принадлежали ему, императору, и только ему. Но сейчас он чувствовал себя не императором. Он чувствовал себя мальчиком, который боится поднять глаза на мать.

— Повернись, — приказала она.

Он повернулся.

Агриппина стояла посреди комнаты, прямая, как копье. Ее рыжие волосы были распущены — она только что вышла из купальни, и от нее пахло розами и чем-то терпким, почти мужским. На ней была легкая туника из египетского льна, сквозь которую просвечивало тело — все еще прекрасное, все еще молодое, но уже тронутое годами и властью. И глаза — каре-зеленые, ледяные — смотрели на сына с тем выражением, которое он знал с детства. С которым он вырос, с которым научился жить, но так и не научился не бояться.

— Ты опозорил меня, — повторила она, делая шаг вперед. — Ты — император. Ты — божественный Цезарь. А ты ведешь себя как уличный мальчишка, который увидел юбку и потерял голову. Кто эта женщина? Дочь опозоренного сенатора. Вдова старого развратника. Ничтожество. И ты при всех — при сенаторах, при моих глазах — подошел к ней, взял ее за руку, вывел из зала. Ты понимаешь, что они теперь говорят? Что император спит с какой-то шлюхой, которую привела с собой Леталис.

— Она не шлюха, — тихо сказал Нерон.

Агриппина остановилась. Ее глаза расширились — на одно мгновение, на один короткий миг, в них мелькнуло что-то, похожее на изумление. Он посмел возразить. Он, который никогда не возражал.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что она не шлюха, — повторил Нерон, и голос его чуть дрогнул, но он не отвел взгляда. — Ее зовут Ливия Валерия. Она была той девочкой, которая хлопала мне шесть лет назад. Та, которую... выпороли. Ты помнишь?

Агриппина помнила. Конечно, помнила. Она помнила каждую казнь, каждую порку, каждое унижение, которое она наблюдала с ледяным спокойствием. Но лицо той девочки стерлось из памяти — слишком много лиц прошло перед ее глазами за эти годы. Однако теперь, когда сын напомнил, она вспомнила. И вспыхнула.

— Эта? — Ее голос стал еще тише, еще опаснее. — Та самая, которая опозорилась на пиру? Которую высекли, как рабыню? Ты привел во дворец эту...

— Не смей, — перебил Нерон, и в его голосе впервые прозвучало что-то твердое, почти чужое.

Агриппина посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом. А потом — ударила.

Удар пришелся в лицо — резкий, хлесткий, с такой силой, что Нерон пошатнулся и схватился за щеку. На его бледной коже мгновенно проступила красная полоса, пальцы матери оставили следы, похожие на когти.

— Ты забываешься, — сказала Агриппина, и в ее голосе не было ни гнева, ни злорадства — только ледяная, беспощадная уверенность. — Ты забываешь, кто ты. Ты забываешь, кто я. Я сделала тебя императором. Я возвела тебя на трон. Я убрала с дороги всех, кто мог тебе помешать, всех этих ничтожеств, которые смели смотреть на тебя свысока. И ты смеешь мне перечить? Из-за какой-то девки?

Нерон молчал. Он стоял, опустив голову, прижимая ладонь к горящей щеке, и не смел поднять глаза. Его плечи дрожали — мелкой, предательской дрожью, которую он не мог унять. Он боялся ее. Так, как не боялся никого на свете — ни врагов, ни заговорщиков, ни даже Калигулы, который когда-то мог убить за один неверный взгляд. Мать была страшнее. Мать была его создательницей и его палачом, и он не знал, как вырваться из этих железных объятий, которые душили его с детства.

— Ты понял меня? — спросила Агриппина, подходя ближе.

— Да, — прошептал он.

— Я не слышу.

— Да, мать! — выкрикнул он, и в этом крике было столько отчаяния, что, казалось, стены должны были содрогнуться.

Агриппина посмотрела на него еще мгновение — и, удовлетворенная, повернулась к двери.

— Я не потерплю больше такого поведения, — бросила она через плечо. — Эта женщина останется во дворце, если тебе так угодно. Но ты не прикоснешься к ней. Ты не будешь с ней разговаривать наедине. Ты будешь вести себя так, как подобает императору. Иначе... — она не закончила. Не нужно было.

Дверь за ней закрылась. Ее шаги затихли в коридоре — быстрые, уверенные, беспощадные.

Нерон остался один.

Он стоял посреди комнаты, прижимая ладонь к лицу, и чувствовал, как кровь от удара пульсирует под кожей. Боль была не физической — или не только физической. Боль была старой, знакомой, той, что жила в нем с тех пор, как он себя помнил. Боль от того, что он никогда не мог быть собой. Что каждое его желание, каждая мысль, каждый шаг контролировались, проверялись, одобрялись или запрещались. Что он был не человеком, а инструментом — куклой в руках матери, которая дергала за ниточки, и он плясал, потому что не умел иначе.

Он подошел к окну.

Рим спал внизу — тысячи огней, тысячи жизней, которые он, император, мог бы зажечь или погасить одним словом. И при этом он был бессилен перед собственной матерью. Бессилен перед женщиной, которая ударила его в лицо, как нашкодившего раба. И он не посмел ответить. Не посмел даже поднять руку, чтобы защититься.

Что я за император? — подумал он с горечью. — Что я за мужчина?

Он думал о Ливии. О ее глазах, которые смотрели на него без страха. О ее голосе, тихом и твердом, когда она сказала: «Я помню». О ее ладони, которой она не оттолкнула его, когда он взял ее за локоть. Она не боялась его. Или боялась, но не так, как все остальные — не как мать, не как сенаторы, не как Поппея, которая смотрела на него с ужасом и непониманием. Она смотрела на него, как на человека.

Я хочу видеть ее, — подумал он отчаянно. — Сейчас. Сию минуту. Пойти к ней, в ее покои, взять за руки, спросить... спросить, помнит ли она мое лицо, мой голос, те дурацкие стихи, которые я читал. Спросить, видит ли она во мне чудовище или... или то, кем я хотел бы быть.

Но он не пошел. Потому что боялся матери больше, чем хотел Ливию. Потому что ее угроза — «иначе» — висела над ним, как дамоклов меч. Потому что он знал, что она способна сделать. Она убила своего мужа, чтобы посадить его на трон. Она убрала Британика, своего пасынка, когда он стал мешать. Она не остановится ни перед чем — ни перед убийством, ни перед пытками, ни перед чем. И если она решит, что Ливия — угроза...

Он закрыл глаза и прислонился лбом к холодному стеклу.

Я не могу ее защитить, — понял он с тоской. — Я не могу защитить даже себя. Я — император Рима, а я не могу защитить женщину, которая мне хлопала.

И в этой мысли было столько отчаяния, столько унижения, столько боли, что он чуть не закричал.

Но не закричал.

Он стоял у окна, сжимая кулаки, и смотрел в темноту, где где-то там, в западном крыле Палатина, в покоях, которые он приказал приготовить для нее сегодня утром, спала женщина, которая, сама того не зная, стала для него единственным светом в этой тьме. И он знал, что завтра — или через день, или через неделю — мать заставит его отказаться от этого света. Заставит забыть. Заставит предать.

Но я не забуду, — пообещал он себе, и в этом обещании было столько горечи, сколько может выдержать только шестнадцатилетний мальчик, который никогда не был ребенком. — Я не забуду. И не предам. Даже если это меня убьет.

В комнате было темно. Только луна, пробиваясь сквозь стекло, рисовала на полу серебряные полосы — холодные, равнодушные, как взгляд Агриппины. Нерон стоял в этой лунной тишине, и тени от колонн ложились на его лицо, делая его похожим на античную маску — прекрасную, печальную, застывшую в вечном молчании.

Он не заметил, как на глазах выступили слезы.

Или заметил, но не стер.

Пусть текут. Здесь, в темноте, никто их не увидит.