Глава 12
Звездоцап не двигался. Он просто смотрел на Огнегрива, и в его янтарных глазах, обычно пылающих яростью или холодным расчётом, читалось что-то новое. Что-то похожее на... удовлетворение.
— Ты скучал по мне, — повторил Звездоцап, и его голос был бархатным, как мох. — Я слышал это в твоём дыхании, видел в твоих снах. Я чувствовал твою тоску на границе.
Огнегрив не мог отвести взгляд. Он стоял на самом краю лагеря, и каждый волосок на его шкуре кричал об опасности, но тело отказывалось повиноваться. Он был пойман, но не когтями, а невидимой, тягучей силой.
— Я... — начал он, но Звездоцап поднял огромную лапу, призывая к тишине.
— Не нужно слов, Огнегрив. Я знаю всё, что творится в твоём сердце. Я знаю о твоей слабости, о твоих сомнениях. О том, как ты устал быть чужаком для своего же племени. Я предлагаю тебе покой. Я предлагаю тебе силу, которая не требует постоянных доказательств.
Огнегрив дрожал. Каждое слово было правдой. Каждое слово было ядом, который он жаждал выпить до дна.
— Но почему? — прошептал он, ненавидя себя за эту мольбу. — Почему ты? Ты же ненавидишь меня.
Уголок пасти Звездоцапа дёрнулся в подобии улыбки. — Ненавидел. Когда ты был лишь помехой на моём пути к власти. Но теперь... теперь ты нечто большее. Ты — его глашатай. Ты — его щит. Ты — его сердце. Если я сломаю тебя, я сломаю всё Грозовое племя. А твоя любовь... твоя жалкая, постыдная любовь ко мне станет последним гвоздём в его гроб.
Слова ударили Огнегрива, как ледяная вода. Мир вокруг него покачнулся. «Притворялся». Это слово вспыхнуло в его сознании ослепительной, болезненной истиной. Всё это время... нежность во снах, понимание на границе... всё это было ложью. Хитроумной, безупречной игрой.
Звездоцап видел его боль и наслаждался ею. Его глаза торжествующе сверкнули. — Ты думал, я способен на нежность? — его голос стал низким и насмешливым. — Я — Звездоцап. Я создан из когтей и клыков. Но ты... ты так отчаянно хотел в это верить. Ты сам создал этот образ и влюбился в него.
Это было унизительно. Огнегрив почувствовал жгучий стыд, который должен был перерасти в ярость. Он должен был зарычать, броситься на этого кота, выцарапать ему глаза за эту насмешку.
Но он не мог.
Потому что даже зная правду, даже понимая, что вся нежность была лишь маской для жестокого убийцы, Огнегрив всё ещё чувствовал эту тоску. Эта любовь была уродливой, извращённой, рождённой из одиночества и боли, но она была настоящей. Она стала частью его самого.
Он смотрел в эти янтарные глаза и видел там не ложь, а жестокую, неприкрытую истину. И эта истина была для него понятнее и ближе, чем весь Воинский закон.
— Ты использовал меня, — голос Огнегрива был хриплым шёпотом.
— Да, — просто согласился Звездоцап. — И я сделаю это снова. И ты позволишь мне. Потому что там, где другие видят монстра, ты видишь отражение своей собственной тьмы. И она зовёт тебя.
Звездоцап сделал шаг назад, растворяясь в тени деревьев. — Подумай об этом, Огнегрив. Когда одиночество станет невыносимым... когда Песчаная Буря не сможет понять ту пустоту внутри тебя... ты знаешь, где меня найти.
Он исчез.
Огнегрив остался один на границе. Он смотрел в пустоту, чувствуя себя опустошённым и преданным. Но вместе с унижением и болью осталась и эта проклятая, непрошеная привязанность. Звездоцап сорвал с себя маску и показал своё истинное лицо — лицо безжалостного манипулятора.
И самое страшное было то, что Огнегриву это лицо всё равно казалось... правильным. Оно было честным в своей жестокости. В отличие от лицемерной добродетели соплеменников, которые никогда не примут его до конца.
Он медленно развернулся и побрёл обратно в лагерь. Он прошёл мимо спящей Песчаной Бури и лёг в своё гнездо, чувствуя себя более одиноким, чем когда-либо.
Он знал правду. Он ненавидел Звездоцапа за эту правду. И он знал, что следующая ночь будет тянуться бесконечно долго без сна о тёплой пещере и успокаивающем урчании. Потому что даже зная, что это притворство... он отчаянно нуждался в нём.