Глава 2
Воздух на границе всё ещё дрожал от присутствия Звездоцапа, но Огнегрив не мог позволить себе стоять и смотреть в пустоту. Он встряхнулся, сбрасывая оцепенение, и, пригнувшись, принюхался. Запах предводителя Теней был повсюду, но он уже удалялся, уходя вглубь своей территории. Огнегрив подавил инстинктивное желание броситься следом. Это было бы безумием. Он — глашатай, а не заблудившийся оруженосец.
С тяжёлым сердцем он развернулся и побрёл обратно в лагерь. Каждый шаг давался с трудом, мысли путались. Слова Звездоцапа эхом отдавались в голове: «Береги своё племя... и свои сны». Эта фраза была хуже открытой угрозы. Это было издевательское напоминание о его тайной слабости, о той постыдной радости, которую он находил во сне. Как Звездоцап узнал? Или это была просто догадка, удар наугад, который попал точно в цель?
Когда Огнегрив вошёл в лагерь, Песчаная Буря тут же подняла голову от кучи со свежей дичью. Она прищурилась, глядя на его мрачное лицо. — Что случилось? — тихо спросила она, подходя ближе. — Я видела, как ты уходил на границу. Ты выглядишь так, будто увидел призрака.
Огнегрив посмотрел в её встревоженные зелёные глаза и почувствовал укол вины. Он хотел рассказать ей всё: о встрече, об угрозе, о своих ужасных снах. Но слова застряли в горле. Как он мог признаться ей, что его преследует образ кота, который пытался их всех убить? Это было бы предательством её доверия.
— Всё в порядке, — солгал он, заставляя свой голос звучать твёрдо. — Просто патруль с границы доложил о сильном запахе племени Теней. Я проверил. Они не пересекали метки.
Это была полуправда, но её хватило, чтобы Песчаная Буря немного расслабилась. — Синяя Звезда будет рада это слышать. В последнее время она так тревожится за племя... хорошо, что у нас есть ты.
Её слова должны были принести утешение, но вместо этого они легли на плечи Огнегрива ещё одним грузом ответственности. Он был щитом для своего племени, но кто защитит его самого от тени прошлого?
Ночью Огнегрив долго не мог уснуть. Он ворочался на своей подстилке в воинской пещере, слушая мерное дыхание спящих соплеменников. Наконец, когда лагерь погрузился в самую глубокую тишину, сон всё же сморил его.
И он снова был там.
Но на этот раз всё было иначе. Не было нежного вылизывания и чувства покоя. Сон был холодным и острым, как лёд.
Он стоял на скалистом утёсе над бушующим морем. Ветер рвал его шерсть. А перед ним стоял Звездоцап. Его янтарные глаза больше не горели насмешкой или странной нежностью. Теперь они были холодными и оценивающими, как у хищника, выбирающего самую слабую жертву в стаде.
— Ты боишься меня, — голос Звездоцапа не был громким, но он перекрывал рёв ветра.
Огнегрив хотел ответить «нет», хотел зарычать и броситься в бой, но тело его не слушалось. Он мог лишь стоять и смотреть.
— Ты боишься не того, что я убью тебя, — продолжил Звездоцап, делая шаг вперёд. Он был так близко, что Огнегрив чувствовал его дыхание на своей морде. — Ты боишься того, что я прав. Ты боишься той тьмы внутри себя... той части, что тянется ко мне.
Звездоцап протянул огромную лапу и коснулся щеки Огнегрива. Прикосновение было не нежным, а властным, клеймящим.
— Ты всегда будешь чужаком для них. А я... я всегда буду знать тебя настоящего.
Огнегрив проснулся с хриплым криком, застрявшим в горле. Сердце колотилось где-то в глотке. В пещере было темно и тихо. Он провёл лапой по щеке — там, где во сне её коснулся Звездоцап — и вздрогнул, словно ожидая почувствовать шрам.
Он посмотрел на спящую Песчаную Бурю. Её дыхание было ровным и спокойным. Она была его якорем в реальном мире, в мире света и долга.
Но теперь Огнегрив знал: сон был не бегством от реальности. Это была сама реальность, просто вывернутая наизнанку. И встреча на границе не была концом.
Это было начало войны. И эта война будет вестись не только на лесных тропах, но и в его собственном сознании.