Глава 26: Израненное прошлое и разорванная клятва
Алкоголь в бутылке окончательно подошел к концу, оставив после себя лишь горький, обжигающий привкус на губах и тяжелый, удушливый туман в голове. Но этот туман не спасал. Он не мог заглушить ту невыносимую, адскую боль, которая ломала мне ребра с каждым новым вдохом. Я лениво, покачиваясь от выпитого, перелез через передние кресла на просторное заднее сиденье — туда, где еще пару недель назад мы сидели вдвоем, спрятавшись от всего остального мира.
Стоило мне опуститься на кожаный диван, как воспоминания нахлынули с новой, сокрушительной силой, буквально утопив меня с головой. Память безжалостно воспроизводила каждую деталь, каждый звук её прерывистого дыхания в полумраке салона. Я помнил, как бережно держал её на своих коленях, как нежно утыкался носом в её шею, вдыхая чистый, едва уловимый аромат спелой вишни. Помнил, как ласково гладил её спину под курткой, обещая, что никогда, ни за что на свете не отпущу её и не позволю этому грязному миру причинить ей вред.
Я медленно опустил взгляд вниз, к основанию сиденья. В тусклом, колеблющемся неоновом свете приборной панели прямо передо мной отчетливо белели те самые неровные, глубокие царапины, выведенные металлическим острием брелока. «Том и Ася. Вместе до самого конца. Навсегда». И это корявое, дрожащее сердце, которое она нацарапала сама, скрепляя нашу общую вечность.
Эта надпись сейчас казалась мне самой жестокой, самой изощренной и уродливой насмешкой над всем, что мы так бережно строили. Нас разбили. Растоптали чужой грязной ложью, в которую она свято поверила, выстроив между нами ледяную, непробиваемую стену. Какое, к черту, «навсегда»? Какой «конец»? Всё уже закончилось. Она похоронила меня на той аллее под дождем, оставив один на один с этой удушающей пустотой.
Дикая, слепая ярость мгновенно сменила пьяные слезы, перекрывая остатки разума. Из моей груди вырвался глухой, звериный рык. Я упал на колени прямо на пол между сиденьями и вцепился пальцами в плотную обшивку. Ногти скребли по пластику, срывались, но мне было плевать. Я хватал края кожаной обивки, рвал её на себя с безумной, нечеловеческой силой, стремясь уничтожить, стереть с лица земли эту проклятую клятву.
Ткань поддавалась со страшным, трескучим звуком, поролон летел в разные стороны, смешиваясь с моими горячими слезами. Я кромсал сиденье с остервенением, ломая ногти в кровь, пока от выцарапанных имен и того самого дрожащего сердца не осталось ничего, кроме разорванных, уродливых лоскутов и глубоких рваных борозд. Я уничтожил обет. Уничтожил последнее, что связывало нас в этой машине.
Тяжело, прерывисто дыша, я бессильно откинулся назад, на обшарпанную спинку заднего дивана. Руки мелко дрожали, пальцы горели от боли, но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что происходило внутри.
От этого резкого, судорожного движения спина под худи мгновенно отозвалась резкой, удушливой вспышкой. Старые, уродливые шрамы, выжженные тяжелым армейским ремнем отца в далеком детстве, внезапно заныли так сильно, словно по ним снова прошлись раскаленным железом. Эта вспышка боли мгновенно сорвала последние замки с темных сундуков моих воспоминаний. Одно наложилось на другое. В один кошмарный, концентрированный момент на меня нахлынуло всё мое израненное прошлое.
Я снова почувствовал себя тем маленьким, испуганным семилетним пацаном, который судорожно сжимает кулаки в темноте. Перед глазами поплыли страшные картины: пьяный ор отца, глухие удары человеческого тела о стены кухни, звон бьющейся посуды и сдавленные, беспомощные стоны матери. Я снова вспомнил, как со слезами на глазах, задыхаясь от паники, намертво заталкивал маленького Билла в глубину платяного шкафа среди вешалок и старых курток, зажимая ему рот ладонью и умоляя сидеть тихо. Вспомнил, как выходил навстречу отцу, намеренно принимая все удары на себя, лишь бы Билл остался в безопасности, лишь бы его хрупкий детский мир не разбился на куски.
Всю свою жизнь я только и делал, что защищал тех, кого любил. Я вырос суровым уличным волком, спрятав свою израненную душу за наглой маской гонщика и короля трека. Я думал, что машина и скорость — моя единственная, непробиваемая броня, способная сжечь любые кошмары. Но Ася... моя ласковая Вишенка смогла пробраться под эту броню. Она залечила эти шрамы своей нежностью, заполнила всю ту черную пустоту под ребрами, которая росла во мне с самого детства. Она была моей единственной настоящей жизнью. Моим единственным шансом на спасение.
И теперь её не было. Она ушла, забрав этот свет с собой и оставив меня наедине с пьяными призраками прошлого. Круг замкнулся. Запоздалая правда Билла о подставе Дины больше не имела значения. Это было слишком поздно. Я сидел в развороченном салоне своего автомобиля на вершине этого проклятого холма, чувствуя, как шрамы на спине и шрамы на сердце кровоточат одновременно, сливаясь в одну нескончаемую, смертельную агонию. Я понимал, что больше не смогу сделать ни одного вдоха в этой удушающей, леденящей пустоте. Мне больше нечего было терять.