Глава 25: И снова я один..
Дождь за лобовым стеклом хлестал сплошной, безжалостной стеной, превращая дорогу в размытый поток серой воды. Дворники работали на предельной скорости, с противным скрипом мотаясь из стороны в сторону, но я не обращал на это никакого внимания. Мои пальцы мертвой хваткой вцепились в руль, а нога упрямо давила на педаль газа, выжимая из мотора всё до последней капли.
Машина ревела, словно раненый зверь, срываясь в заносы на мокром асфальте, но я полностью отключил страх. Алкогольный угар мешался с бешеной яростью, застилая глаза горячими, злыми слезами.
Я точно знал, куда еду. Ноги сами вели машину по знакомому маршруту, увозя меня прочь от города, Билла, Элис и этой проклятой, запоздалой правды. Мне нужно было только одно место на этой земле — заброшенная каменистая смотровая площадка на вершине холма.
Место, где когда-то, в другой, счастливой жизни, случился наш первый поцелуй. Место, где мы впервые сбросили свои маски и доверили друг другу самое сокровенное.
Визг тормозов разрезал тишину холма, когда машина юзом влетела на каменистую площадку и замерла в полуметре от обрыва. Я заглушил двигатель. Оглушительный, яростный рев мотора моментально сменился мерным, тяжелым стуком капель по крыше и свистом ледяного ветра из приоткрытого окна.
Наступила тишина. Та самая удушающая, пугающая тишина, которой я так сильно боялся с самого детства.
Я тяжело откинулся на спинку кожаного кресла и закрыл глаза. Из-под ребер рванула такая дикая, невыносимая боль, что я согнулся пополам, утыкаясь лбом в холодный обод руля. Массивные плечи судорожно затряслись, и из моей груди вырвался глухой, надрывный плач. Я рыдал навзрыд, не сдерживая себя, растирая слезы по лицу испачканными в мазуте пальцами. Мой серебряный пирсинг на нижней губе мелко, непрерывно дрожал, ударяясь о зубы.
— Зачем... зачем ты поверила ей, Вишенка? — хрипло, ломающимся голосом прошептал я в пустоту темного салона. — Зачем ты выстроила эту ледяную стену? Я ведь так сильно тебя любил. Я дышать без тебя не мог...
Я судорожно протянул руку к пассажирскому сиденью, нащупав там недопитую бутылку виски, которую прихватил из дома. С хрустом сорвал крышку и сделал несколько крупных, жадных, обжигающих глотков прямо из горла. Алкоголь огнем обжег пищевод, но внутри, под шрамами на спине, по-прежнему оставалась выжженная, арктическая пустыня. Хмель туманил разум, но воспоминания пробивались сквозь него с пугающей, хирургической точностью.
Я посмотрел на пассажирское кресло. Оно было пустым и холодным. А в моей голове, словно на кинопленке, одна за другой крутились картины той ночи, когда она сидела здесь. Я отчетливо помнил её робкую, самую потрясающую улыбку, когда она впервые преодолела страх перед скоростью. Помнил, как она завороженно смотрела на летящие навстречу огни города. Помнил прохладную нежность её ладоней, когда она обхватила мое лицо перед тем, как мы впервые слились в поцелуе.
Я медленно перевел взгляд назад, опустив голову к основанию заднего сиденья. В тусклом свете приборной панели там всё так же отчетливо белели неровные, глубокие царапины нашей клятвы, выведенные острым металлическим брелоком. «Том и Ася. Вместе до самого конца. Навсегда». И корявое, дрожащее сердце, которое она нацарапала сама, соединяя наши имена.
От этого зрелища меня накрыло новой, еще более мощной волной отчаяния. Я снова припал к бутылке, уничтожая остатки алкоголя, пока в глазах окончательно не поплыло. Запоздалая правда Билла о подставе Дины больше не приносила облегчения — она лишь добивала меня, показывая, как глупо, нелепо и страшно разрушилась наша жизнь из-за чужой грязи. Ася сидела сейчас дома, думая, что я предатель, а я сидел на вершине этого холма, полностью уничтоженный собственной верностью.
Я понимал, что не выдержу больше этой пустоты. Без моей Вишенки этот мир, машины и сами гонки потеряли всякий смысл, превратившись в безжизненный, холодный пепел.