Продолжение войны
Фадиме не спала почти всю ночь. Она лежала на краю кровати, натянув одеяло до подбородка, и слушала дыхание Исо. Он спал на полу — не раздеваясь, положив под голову свернутую куртку. Даже во сне его лицо оставалось жёстким, а кулаки сжатыми.
Когда первые серые лучи пробились сквозь щели ставен, она села. Голова гудела, глаза слипались, но оставаться в этой комнате с ним больше не было сил.
Фадиме выскользнула на кухню. Босиком, в длинной рубашке, с волосами, кое-как собранными в узел.
Кухня была холодной и чужой. Она нашла спички, попыталась зажечь старую газовую плиту — пальцы не слушались. Чиркнула раз, другой, третий. Ничего.
— Не умеешь? — раздался сзади хриплый голос.
Она вздрогнула, но не обернулась. Исо вошёл, прошёл мимо, почти задев плечом, и одним движением повернул ручку, чиркнув зажигалкой. Плита зажглась с мягким шипением.
— Спасибо, — выдавила Фадиме.
— Не за что. — Он достал из шкафа старый чайник, налил воды. — Ты вообще завтракать умеешь или только приказывать?
— Я умею не отравлять еду, в отличие от некоторых.
Исо усмехнулся — холодно, без тени веселья.
— Будешь готовить сама, — сказал он, отодвигаясь от плиты. — Я не твой повар.
— Я и не просила.
— А пришла на кухню зачем? Воздухом подышать?
— Затем же, зачем и ты. Потому что в комнате невыносимо находиться рядом с тобой.
Исо медленно повернулся к ней. Глаза у него были красные — он тоже не спал.
— Знаешь что, Кочари? — сказал он тихо, но с такой злостью, что Фадиме невольно отступила на шаг. — Мне плевать, выносимо тебе или нет. Меня сюда привезли так же, как и тебя. Я не просил эту комнату, не просил эту кровать и уж точно не просил тебя.
— Взаимно, — ответила она, поднимая подбородок. — Но если мы будем смотреть друг на друга как на убийц — сойдём с ума раньше, чем кончится эта неделя.
— А ты предлагаешь смотреть как на кого? — Исо сделал шаг к ней. — На любовников?
— Не смей надо мной смеяться.
— А ты не смей читать мне нотации. — Он приблизился почти вплотную. Фадиме чувствовала жар его тела, запах металла и табака. — Ты здесь не хозяйка. И не жертва. Ты — заложница, как и я. Разница только в том, что ты носишь юбку и тебя можно утешить.
Фадиме замерла. Секунду она смотрела в его глаза — полные вызова и боли. А потом замахнулась и ударила его по щеке.
Звук пощёчины прозвучал резко, как выстрел.
Исо даже не пошевелился. Только усмехнулся, коснувшись пальцами краснеющей щеки.
— Больно? — спросил она
Надеюсь, что да.
— Это ничего не меняет, Фадиме. Ты всё равно моя жена. И ты всё равно дочь человека, который убил моего отца.
— А ты — сын того, кто убил моего, — она не отвела взгляда. — Мы квиты.
— Нет, — покачал он головой. — Мы в долгу друг перед другом. И этот долг — кровь.
Исо развернулся и вышел из кухни, хлопнув дверью. Чайник закипел и засвистел, но Фадиме не сняла его. Она стояла посреди холодной кухни, прижимая ладони к щекам, и чувствовала, как дрожат руки.
---
Они не разговаривали весь день.
Фадиме сидела в комнате, перебирая свои немногочисленные вещи. Бусины из косы она пересчитала трижды — все были на месте. Она завернула их в платок и спрятала на дно сумки.
Исо возился во дворе — она слышала, как он рубит дрова, хотя в доме была газовая плита. Каждый удар топора отдавался в её висках.
К вечеру небо снова затянуло тучами. Фадиме вышла на крыльцо — подышать, убежать от духоты комнаты, где всё ещё пахло чужим телом.
Исо сидел на камне, сжимая в пальцах незажжённую сигарету.
— Ты куришь? — спросила она, остановившись на пороге.
— Раньше курил. Теперь не хочется.
— Почему?
— Потому что не вижу смысла умирать быстрее, чем нужно. — Он повернул голову, посмотрел на неё. — А ты зачем вышла?
— Затем же. Не вижу смысла задыхаться в комнате с тобой.
— Разумно. — Он отбросил сигарету в сторону. — Слушай, Фадиме. Мы можем продолжать это вечность. Ненавидеть, бить, молчать. Но мы заперты здесь. И если не научимся хотя бы дышать друг возле друга — сойдём с ума.
— Ты сам начал, — сказала она, садясь на ступеньку, не близко, но и не далеко. — Ты сказал про «утешить».
— Я был зол.
— Это не оправдание.
— А у тебя есть оправдание для пощёчины?
Фадиме помолчала.
— Нет, — ответила она тихо. — Но мне не жаль.
Исо почти улыбнулся — впервые за день, хотя улыбка вышла кривой.
— Мне тоже не жаль.
Они посидели ещё немного, глядя, как темнеет небо. Ветер стих, и откуда-то издалека донёсся шум моря — спокойный, ровный, как дыхание.
— Исо, — сказала Фадиме, не глядя на него. — Давай просто не убивать друг друга. Хотя бы до конца недели.
— Это всё, на что ты способна?
— А на что способен ты?
Он повернулся к ней, и в темноте его лицо было почти неразличимо.
— Я могу не спать на полу, — сказал он. — Если ты не против.
Фадиме долго молчала. Потом встала.
— Спи где хочешь. Но если ночью ты ко мне прикоснёшься — я убью тебя кухонным ножом. Договорились?
— Договорились, — ответил Исо, тоже поднимаясь.
Они вошли в дом вместе. Не касаясь, не глядя друг на друга. Но в этот раз между ними не было той ледяной стены, что утром. Было лишь усталое, неохотное перемирие — хрупкое, как старая чашка, но, может быть, уже не обречённое.
Ночью Исо лёг на свою половину кровати, отвернувшись к стене. Фадиме — на свою, спиной к нему. Между ними оставалось несколько сантиметров, но каждый из них мысленно воздвиг там стену.
За окном зашумел дождь — не шторм, просто осенняя морось.
Фадиме закрыла глаза и впервые за два дня почувствовала, что может уснуть.
Не потому что стало легче. А потому что она наконец поняла: в этой войне нет победителей.
15 лет назад. Рыночный день в прибрежном городке.
Фадиме, маленькая, с двумя косичками, в синем платье, которое мама сшила на праздник, потерялась в толпе. Она вертела головой, искала отца — высокого, с широкими плечами — но вокруг были только чужие спины и крики торговцев.
Она заплакала. Тихо, чтобы никто не слышал. Слёзы катились по щекам, и она вытирала их кулачками, как нашлёпанный котёнок.
— Эй, — раздался голос сбоку. — Ты чего ревёшь?
Мальчишка. Грязные коленки, светлые волосы, прилипшие ко лбу, и глаза — огромные, голубые. Он держал в руке леденец на палочке.
— Я потерялась, — всхлипнула Фадиме.
— А кто ты?
— Фадиме.
— А я Исо, — сказал мальчишка и сунул ей леденец. — На, не плачь. Моя мама говорит, что сладкое лечит всё.
— Не всё, — шмыгнула носом Фадиме.
— А что не лечит?
— Смерть. Моя бабушка умерла, и леденцы не помогли.
Исо посмотрел на неё серьёзно, как взрослый.
— А моего деда укусила собака. Тоже не помогло, — сказал он. — Но это не значит, что надо плакать. Пойдём, поищем твоего отца. Как он выглядит?
Фадиме описала. Исо кивнул, взял её за руку — твёрдо, по-хозяйски — и повёл сквозь толпу.
— Ты смелый, — сказала она, когда они обходили очередного торговца.
— Не боюсь ничего, — ответил Исо. — Кроме темноты.
— Я тоже, — призналась Фадиме.
Они нашли её отца через десять минут. Тот стоял у лавки с рыбой и смотрел по сторонам с таким лицом, будто готов был перевернуть весь рынок. Увидев дочь, он бросился к ней, схватил на руки.
— Фадиме! Ты где была? Я обыскался!
— Меня привёл мальчик, — она показала рукой. — Исо.
Но Исо уже не было. Он просто исчез в толпе, как будто его и не существовало. Только леденец остался у Фадиме в кулаке — наполовину растаявший, сладкий.
Она так и не узнала тогда, что мальчишка с чёрными глазами был сыном Фуртуны. А он не узнал, что девочка в синем платье — дочь Кочари.
Через 5 лет их отцы убили друг друга.
Исо перестал есть леденцы. Фадиме перестала носить синее.
---
Фадиме открыла глаза в темноте. Сердце колотилось где-то в горле. На соседней половине кровати Исо спал, отвернувшись к стене.
Она смотрела на его спину и вспоминала грязные коленки и леденец, который он отдал ей безвозмездно, просто так.
«Ты смелый», — сказал она тогда.
«Не боюсь ничего», — ответил он.
А теперь они боялись друг друга.
Фадиме закрыла глаза снова и прошептала в темноту:
— Прости, что не узнала тебя.
Исо не ответил. Спал. Или притворялся.
Никто уже не узнает.
---