Цианидовый эон. Лезвием по пеплу

ЦИАНИД

Не могу отвести взгляд. Маленький носик подрагивает, пальцы судорожно сжимают простыню — словно моля о пощаде. И именно в этой хрупкой, беззащитной борьбе таится та красота, которую я так долго искал.

Мое лицо едва касается ее волос. Я делаю глубокий вдох. Эйфория тут же разливается по венам. Пахнет улуном и увядающей розой. Моей розой.

— Глупая, — выдыхаю я, замечая, как вздрагивают ее ресницы. — Не сопротивляйся. Я уже в твоих мыслях.

***

Я создаю этот сон с одной мыслью — увидеть ее испуг. Она еще не знает, что дышит тем, что я называю воздухом.

Лес обступает ее. Стволы взмывают вверх — слишком прямо, неестественно. Листья не шелестят. Будто вырезанные из пластика. Туман стелется у ног — серый, липкий, как пена по краям давно остывшей ванны. Таков мир, сотканный из моих воспоминаний.

Она открывает глаза. И я слышу ее мысль:

«Где я?»

Щелчок. Я выметаю ее. Пусть ноги сами несут ее вперед. Мгла расступается по моему желанию, обнажая узкое подобие тропы. Она бредет, не понимая куда. Но я-то знаю, куда приведет эта дорога. Туда, откуда нет выхода.

Она минует каменное ущелье и выходит на поляну. Хмурый контур чащи давит на нее глухой тишиной — ни птичьего щебета, ни шороха сухой травы. Никто не должен мешать нашему свиданию. Туман у ее ног смыкает кольцо. Я смотрю на нее из темноты, и в этот момент она мне кажется такой... хрупкой. Маленькой. Почти невесомой.

— Помогите! Кто-нибудь! — кричит она.

Я улыбаюсь. Никто не придет. Значит ли это, что она позвала меня?

Сочту за приглашение.

Я выхожу из леса. Иду уверенно, размеренным шагом. Нет смысла торопиться, когда жертве некуда бежать. Она слышит шаги, оборачивается, но не видит моего лица — я всегда оставляю его в тени. Пусть смотрит. Пусть гадает.

Я подхожу. Замираю чуть в стороне, всего в паре шагов.

— Потерялась? — голос мягкий. Но я знаю, он звучит для нее как холод по спине.
— Кажется, да, — запинается она, отступая. — Где я? Что это за место?
— Разве тут не прекрасно? — обвожу поляну рукой. — Те розы давно завяли, но я до сих пор помню их трепет.

Она оглядывается, настораживается. В глазах — привычное недоверие.

Я смеюсь. Звонко, злорадно — как злодей из дешевого фильма. Она всегда так реагирует. Скучно. Но красиво.

— Ты ведь не видишь их. Верно? — голос становится жестче.

Она молчит. Я вижу ее растерянность.

— Сосредоточься. Ты должна их увидеть.

Малышка не помнит. Но я вижу, как внутри нее что-то дрожит. Тело помнит. Чувствует, что это место — не просто сон.

— Может перестанешь пугать меня? — голос срывается. Сладко. Но не стоит тех усилий, что я вложил в создание этого места.

— Ты расстраиваешь меня, Ренесми, — я отворачиваюсь, делаю шаг в сторону и ухожу. — Твоя реакция на мои подарки... лишена всякой благодарности.

Она окликнет. Всегда окликает.

— Постой! Я... я узнала это место! Я вспомнила!

Я останавливаюсь. Шаг обрывается, словно его отсекли ножом. Мне не нужно видеть ее растерянный взгляд — я и так знаю: она лжет. Чувствую ее страх, отчаянную попытку удержать меня словами, за которыми ничего нет.

— Что именно? — спрашиваю я, не оборачиваясь.

Она мнется. Я слышу, как она судорожно оглядывается, цепляясь взглядом за незнакомые детали. Прикусывает губу, пытается скрыть ужас за фальшивой уверенностью.

Маленькая лгунья, — думаю я. И говорю ей это шепотом на ухо, появляясь за ее спиной прежде, чем она успевает сообразить.

— Что тогда, что сейчас — ты не умеешь врать.

Мои пальцы смыкаются у нее на запястье. Не больно. Просто неумолимо. Она вздрагивает — я улыбаюсь, коротко и тихо. Рука скользит на ее плечо. Почти ласка. Почти забота.

А потом я прижимаю ее к земле.

Не сильно. Ровно настолько, чтобы она поняла: сопротивляться бесполезно. Сырая почва принимает ее жестко. Она выдыхает рывком, когда я нависаю сверху. Смотрю на лицо — мое любимое. Перепуганное. С широко раскрытыми глазами.

Мои руки ложатся ей на колени. Пальцы сжимаются. Она дергается — и замирает. Ее ноги зажаты между моих бедер, как в тисках.

— Что... Что ты такое?

Таким же голосом она молится каждое богослужение.

— Твой кошмар наяву, — я наклоняюсь к ней вплотную, выдыхая свое разочарование почти что в губы. — Вспоминай. Ты ведь не хочешь стать частью этого места?

Она не отвечает. Минуту. Может, две. Туман сгущается, и я отпускаю ее, позволяя исчезнуть.

Ее ладони в крови. Она смотрит на них, паникует, хватается за горло. Жидкость на земле пропитывает ее одежду и тяжелыми каплями стекает на пожухлую траву. Ту, что я сотворил.

— Постарайся. Все это — только для тебя.

Это последнее, что я говорю. Мир ломается. Я разрываю его, как ткань. Земля под ней превращается в кровавое болото, и она падает. Я вижу, как она тонет в этой жиже, как воздух рвется из ее легких, но не даю ей проснуться.

Она захлебывается. Бьется из последних сил. Все заливается алым.

Этот цвет ей к лицу.

Ее бессилие — мой триумф. Она тонет в саду. В своих розах, которые когда-то любила. Но теперь в нем только я.