Цианидовый эон. Лезвием по пеплу

ЭОН

Шесть лет спустя. Лос-Анджелес.

Я ненавижу этот забытый миром магазин. Старые лампы гудят, как больные, — монотонно, раздражающе, — а воздух пахнет залежавшимся хлебом и дешевой химией. Но другого по близости нет. Как и сил идти дальше.

Я прохожу вдоль стеллажей, почти не глядя — руки сами тянуться к привычным коробкам. Чай. Печенье. Еще чай. Голова гудит. Каждый шаг отдается в висках глухим пульсом. Я замираю у очередной полки и смотрю в окно. Где-то вдалеке видны улицы района Беверли-Хиллз. Хорошо, что завтра выходной. Осталось только добраться до дома и провалиться в сон.

Погода в Лос-Анджелесе сегодня на удивление пасмурная. Город ангелов спрятался за плотными облаками. Уже который день термометр показывает около девятнадцати градусов. Для июля это нетипично. Особенно для юга Калифорнии, где сезоны дождей начинаются в конце октября и тянутся до мая. Но даже тогда воздух остается довольно теплым. Уж лучше так, чем удушливый смог, который обычно висит над улицами и не дает вздохнуть.

Забавно, но мама считает, что мне идет такая прохлада — только тогда на моем лице появляется живой румянец.

За окном уныло моросит, ветер нагоняет новые тучи. Мне нравится такая погода. Дождь смывает не только грязь с улиц, но и страхи, тяжёлые воспоминания. Когда ливень стихает, наступает тишина — и с ней успокоение.

Я беру приглянувшуюся фруктовую чайную россыпь и направляюсь к кассе. Время словно застыло — с тех пор, как я встала в очередь, прошла целая вечность. Продавщица обслуживает последнего покупателя невыносимо медленно, будто от этой тягучей медлительности зависит чья-то жизнь. Я не выдерживаю:

— Ну сколько можно... Я стою тут уже минут десять.
— Девушка, — раздраженно отвечает женщина за кассой. — Все стоят и ждут своей очереди. Может, мне вас еще и обслужить персонально?

Вот же ведьма старая. Да кто ей дал право так разговаривать с клиентами?

Мой взгляд отчего-то падает на мужчину. Он поворачивается — и я замираю. Сердце пропускает удар, заколотившись где-то в горле.

Его глаза наливаются кровью — не просто краснеют, они горят багровым. Чай выпадает из рук. Удар о пол кажется оглушительным. А мужчина уже смотрит на меня простым, спокойным взглядом. Вглядом человека, который явно не понимает, почему бледная девушка пялится на него с дрожащими руками.

Я поднимаю упаковку и нервно перевожу взгляд на кассира. Но и здесь меня ждет малоприятное зрелище: изувеченное шрамами лицо с пугающей, маниакальной улыбкой.

Черт. Почему именно сейчас?

Я хватаюсь за голову и закрываю глаза.

Спокойно. Это просто галлюцинации.

С трудом нахожу в себе силы снова открыть глаза. Лицо женщины обычное — никаких шрамов, только усталая складка у губ. Мужчина уже ушел. Кассирша стоит на месте, наблюдая за мной с нескрываемым раздражением.

— С вами все в порядке?
— Что? — выдыхаю я, с трудом обретая почву под ногами.
— Вы будете что-то брать или нет?
— Да, извините.

Я кладу товар на ленту, расплачиваюсь и выхожу из магазина.

Мне не привыкать видеть подобное. И не находить объяснений. Проходят часы, а это не дает мне покоя. Хочется спрятаться, сбежать. Но бежать от себя так же глупо, как верить, что все это — лишь плод моего больного воображения.

Вот бы в следующей жизни родиться животным. В отличие от людей, они идеально вписаны в пищевую цепь. Природа регулируема, а человек — нет. Есть четкий механизм, а мы в нем — словно вирус: плодимся, убиваем все живое, черпаем ресурсы и в конце концов умираем. Есть ли смысл в человечестве, которое вне программы? Или мы просто побочный эффект эволюции? Вселенной плевать на пыль вроде нас, летающую по округе. И все это — благодаря нашему стереотипному мышлению. Зря Жан-Поль Сартр провозгласил смыслом жизни созидание — большая часть людей придерживается лишь причинно-следственной связи.

Мимо проходит мужчина с коляской. Ребенок улыбается. Мир живет своей обычной жизнью. А мне все это чуждо. Я привыкла существовать. Потому не хочу жить ради людей. Не хочу делать их своим смыслом.

Я живу. Но значит ли это, что я в порядке? Черта с два. Мое сознание — как йогурт с истекающим сроком годности. Такое же вязкое и больное.

В кармане завибрировало.

Вот же ж. Забыла ему перезвонить.

— Как ты?
Пауза. Слишком долгая.
— Ренесми, ты меня слышишь?
— Да. Просто... задумалась.

Уильям молчит. Но я чувствую, как он хмурится на другом конце провода.

— Точно? Голос у тебя какой-то... не такой.

Он знает. Понимает мое состояние с первых слов. Это пугает и раздражает одновременно.

— Не знаю... Мне плохо, Уилл. Снова и снова я вижу эти уродливые облики людей, и...
— Тише, успокойся, — его голос мягкий, тот самый тон, который всегда на меня действует. — Помнишь чему я тебя учил? Вдох... выдох, — Я повторяю. — Вот. Уже лучше. Ты же пила таблетки. Перестали помогать?
— Я перестала их пить.
— Но почему? Тебе же хуже без них, разве нет?
— Ты действительно не понимаешь? — я раздражаюсь. Порой мне кажется, что он заделался моим персональным психиатром. — Врачи уже который год разводят руками. Никто из них не объясняет, что со мной происходит. Я не сумасшедшая, Уильям. Поэтому не хочу всю свою оставшуюся жизнь просидеть на этих чертовых колесах!
— Понимаю, тебе тяжело, — он медлит. — Я просто... боюсь за тебя.

Или боится тебя — шепчет внутренний голос.

— Все наладится, Ренесми. Я уверен, мы что-нибудь придумаем.

Вранье.

— Поговорим позже, — говорю я, заканчивая этот бессмысленный диалог. — Мне нужно отдохнуть.
— Звони, если что.

***

Дверь в подъезд встречает меня омерзительным скрипом. Осталось только подняться по лестнице. В старых зданиях вроде этого лифт — почти редкость. Но даже с учетом всех минусов простым людям вроде меня приходится много работать, чтобы снимать квартиру в таком захудалом районе.

Одежда вымокла. Я переодеваюсь, иду на кухню и включаю чайник. Вода закипает быстро — словно торопиться сорвать мой нервный срыв. Дома тихо. Настолько, что я слышу, как гудит холодильник. Пальцы сами находят аптечку.

Давно не виделись. Целых десять дней.

Я выдавливаю две таблетки. Сую их в рот. Отхлебываю чай. Горькое послевкусие привычно обжигает горло. Роюсь в верхнем ящике стола — и выдыхаю. Забытая пачка лежит на месте. Будто ждала.

К черту это все.

Беру сигареты, ложусь на кровать. Руки трясутся, но со второй попытки огонек зажигается.

Я затягиваюсь. На губах — пряный привкус спелой вишни. Терпкий, одурманивающий. Так пахнет одержимость. Но почему-то этот аромат кажется мне облегчением. Словно обещание: хотя бы пять минут я могу просто дышать. Не думать. Не бояться. Просто быть.

Тело расслабляется. Голова освобождается от назойливых мыслей. Сигарета — лучший способ сбежать от реальности. Пять минут мнимого наслаждения помогают лучше любого врача.

Мне не знакомо чувство спокойствия. Всю свою осознанную жизнь меня преследуют неестественные тени. Искаженные лица. Но есть то, что пугает меня больше всего. Голос, нашептывающий смерть из ниоткуда. Алые глаза, от которых не сбежать.

Он приходит ко мне во снах. Я уже давно перестала считать, в который раз вскакиваю по ночам. Простыня холодная, мокрая от пота, сердце колотится, а в горле застревает крик, который некому услышать.

Я знаю, что больна. Но врачи не помогают. Говорят о паническом расстройстве, но точный диагноз не ставят — симптомы, видите ли, неоднозначны. Крайний раз мне назначили таблетки от бессонницы. Но, как бы иронично ни звучало, их седативное действие лишь быстрее переносит меня в очередной кошмар.

Я докуриваю сигарету, тушу окурок в пепельнице и снова ложусь. Опять эта слабость. Что бы я ни делала, сонливость наваливается при каждом удобном моменте.

Щелчок. Еще один.

Только не это, — я замираю. Тишина. Веки тяжелеют. Тело становилось ватным, неподатливым. Я не слышу своего дыхания. — Надо встать. Надо... Ну же, проснись, не смей засыпать!

Но я не могу.

Снова щелчок. Совсем близко. Этот голос. Он что-то говорит. Так близко, что я чувствую его дыхание на щеке.

«Ты ведь знаешь, тебе не убежать от меня».