Цианидовый эон. Лезвием по пеплу

ЦИАНИД

Десять лет спустя. Беверли Хиллз.

— Эй, — прикрикнула Ренесми на дразнивших ее старшеклассников. — Хватит уже, перестаньте!

Выродки безжалостно толкают ее из стороны в сторону. Перекидывают женскую сумку из рук в руки — и это их забавляет. Девчонка только и делает, что отчаянно бегает по школьной площадке, стараясь перехватить ее раньше других. Я смотрю на нее с крыши школы. Мечется за ними как собачка, но не сдается. Малышка никогда не отступает, у нее на редкость пылкий характер. Интересно, знает ли она, что находится в слепой зоне для камер?

— Да что я вам всем сделала? — огрызнулась она, наконец подняв рюкзак с земли. — Я что, виновата, что родители решили отдать меня в вашу школу?

На ее глаза навернулись слезы — и я замечаю это. Каждый раз, когда их вижу, я чувствую, как внутри что-то вкипает. Меня раздражает, что эти капли, падающие на асфальт, не из-за меня. Не для меня. Но я жду. Мне интересно, к чему приведет эта подростковая шалость.

Над ней издеваются всякий раз, как только выпадает возможность. Кучка местных отбросов, возомнивших себя школьной группировкой. Так они унижают каждого подростка из обычной семьи. Могут себе позволить. Они всегда бродили вместе, как тени, как привязанные псы, — чаще всего рядом с этими двумя, чтобы не упустить их очередной приказ. Такова современная католическая школа, на которую все так полагаются. Место, где из детей делают либо святых, либо дефективных ублюдков. В этом классе похоже победил второй вариант.

Она здесь не случайно. После той аварии ее мать еще пуще уверовала в Бога, решив, что только вера и хорошее образование защитят её дочь. Школа пошла навстречу, предложив стипендию для «талантливых из малообеспеченных». Они считают это благодеянием. Но отпрыскам местной элиты плевать на ее заслуги. Они уже выбрали свою мишень.

Каждое воскресенье их семья ходит в церковь на мессу. В их доме молитвы слышны чаще, чем простые диалоги. Малышка верит. И пусть. Она еще не знает, насколько хрупка однажды станет ее вера, когда мы встретимся.

— Мне показалось, или она и правда разозлилась, Клейтон? — обратился в толпу главарь этой шайки.

— Тебе не показалось, дружище, — поддакнул один из толпы.

Клейтон приблизился — малышка сделала шаг назад.

— Что ты там вякнула?

— Что слышал.

Она дрожит. Боится, но я чувствую ее злость. Хорошо. Мне нравится ее настрой. Злость — это топливо. Её ненависть ещё найдёт меня. А я покажу ей, что значит быть по-настоящему сломленной.

— Да что ты говоришь, — протянул Клейтон.

Тяжелые, но быстрые шаги. Она заметила, но реакция подвела. Несколько бугаев удерживают ее, не давая сделать и шага.

— Ты случаем не забыла, с кем разговариваешь?

— С кем? С больными ублюдками? — ее голос срывается. — Только и можете, что самоутверждаться за счет тех, кому нечем ответить!

— Оставьте ее, — произнес главарь.

Хватка ослабла. Подонки отступили — так же бесшумно, будто ничего и не было.

— Ну чего ты, Рен? Неужели не хочешь повеселиться?

Мальчик еще не знает, как скоро я покажу ему настоящее веселье.

Рен выходит из толпы. Подходит к ней слишком близко.

— Посмотрите-ка, кто пускает коготки, — наклонившись к ней, произносит он.

Малышка старается сохранять спокойствие, но выходит плохо. Хоть в чем-то мы сейчас похожи. Ее дыхание сбивается, словно отсчитывает последние минуты.

— Я тебя не боюсь, — как можно увереннее заявила Ренесми. По крайней мере, она так думает.

— Я вижу. Именно поэтому сейчас трясешься передо мной как осиновый лист?

— Я не понимаю... Почему я? Что... что вам всем от меня нужно?!

— Мне? Дай-ка подумать... Ничего, — Он смотрит на нее. — Просто твои родители подарили тебе жизнь, полную публичного унижения.

— А ты? — произносит малышка, собравшись с оставшимися силами. — Взгляни правде в глаза. Ты сам-то кто без папиных денег?!

В его взгляде мелькнули искры. Он хватает ее руку и сжимает запястье — так, что у малышки подкосились ноги. Зря. Очень зря. Пришло время прошить его руки крестиком.

Я спрыгиваю с крыши. Бесшумно. В голове крутится лишь одна мысль — ошибка. Дефект, который необходимо устранить. Краем глаза замечаю, как тот ее отшвыривает. Она ударяется спиной, прикрывая рукой подол скромной юбки. Локти ободраны. Холод скользит по коже, нашептывая мне сценарии их смерти. Я вижу эти похотливые лица. Понимаю, что они планировали. Знаю, как в ее груди с каждой секундой разрастается тупая боль — из злости, страха и обиды. И эта боль принадлежит только мне.

— Ты — грязь. И ничего больше, — бросил он и развернулся, исчезая в толпе.

— Убила бы, — со злости плюнула она, вставая. Ссадины на ладонях кровоточат, отвлекая от дрожи колен.

— Согласен, — шепчу я хриплым баритоном прямо за ее спиной.

— Что за?..

Все уставились на меня, не произнося ни слова. Рты приоткрыты, глаза застыли. Малышка поворачивается и бледнеет. Неужели признала? Она дергается в сторону и начинает меня изучать. Взгляд боязливый, смотрит на меня как овечка на волка. Так я и думал. Вряд ли тот день ей сильно запомнился. Я отворачиваюсь, делая вид, что изучаю обстановку.

— Интересно, какого это — быть отродьем вроде вас возомнившим себя эпицентром убогого местечка?

Я произношу это низким, спокойным голосом. Чувствую, как тепло ее тела окончательно капитулирует перед моим пронизывающим холодом.

— Тебе-то какое дело, дядя? — высказывается Клейтон, делая шаг вперед. — Валил бы ты отсюда по-хорошему.

— А по-плохому? — я смеюсь. Коротко и сухо, как треск ломающейся ветки.

— Самый умный что ли? — усмехается в ответ Рен. — И что же ты нам сделаешь?

Надоело. Я исчезаю в один миг, растворяясь в воздухе, и в ту же секунду приставляю лезвие ножа к шее Рена. От него воняет одеколоном — резким — с нотками гвоздики. Острие тускло блестит в свете единственного фонаря. Так же блестели ее перепуганные глаза все это время.

— Природе свойственно ошибаться. Иначе бы все вы умерли еще в утробе у матери, — заканчиваю я, оставляя на его сонной артерии легкую садину и отталкивая его обратно в толпу. Парень кричит, хватается за горло, испугавшись за свою никчемную жизнь. Забавное зрелище.

— Да кто ты такой? — осмеливается спросить Клейтон.

— Тот, кто займется вашим воспитанием.

— Взять его!

— Но, Лей, ты же видел...

— Я сказал: схватить его, идиоты! — орет он, указывая на меня пальцем, как ребенок. Малыш Клейтон. — Вам что, жить надоело?

Псины кружат надо мной, но я так и остаюсь стоять — не шелохнувшись. Безмозглые шавки. Жизнь их, похоже, вообще ничему не учит.

— Беги, они же убьют тебя!

Этот сладкий выкрик я узнаю из тысячи. Малышка подбегает ко мне, зачем-то прикрывая своим телом. Вряд ли это действие было осознанным выбором. Она в ужасе. Я слышу, как ее сердце колотится где-то в горле, когда мое, по сути несуществующее, почему-то замедляется.

— Думаешь? — наклоняюсь к ее уху, произношу я, перебарывая это странное чувство. — Скорее, они убьют тебя. И да, будь добра, слезь с моих ботинок.

Осознав, что с перепугу залезла на мою обувь, Ренесми тут же отпрыгивает, но оступается. Малышка задевает меня, и мы падаем на землю, прежде чем я успеваю среагировать. Мои руки придерживают ее за плечи в максимально неудобном положении.

— Ой...

Я усмехаюсь. Она оборачивается. Пару секунд скользит скользит взглядом по моему телу, рубашке.

— Мм?

Девчонка подскакивает на ноги, отряхивается и смотрит вдаль. Я поднимаюсь следом. Ей жутко неловко. В такие моменты, мне хочется назвать ее как-то иначе. Бэмби. Эти оленьи глазки просто сводят меня с ума.

Один из парней тянет к ней руку — хочет оттащить ее от меня. Предсказуемо. И до жути тщетно. Я шагаю вперед и щелкаю пальцами. Воздух сгущается, став вязким, как сироп. Тела подростков застывают в неестественных, полусогнутых позах. Они даже не моргают. Все, кроме моей малышки.

— Но... Как? Это что, массовый гипноз или вроде того?

— Не совсем.

— Тогда что, черт возьми, происходит? — выдыхает она.

Ох уж эти сквернословные выражения из ее уст. Ангелочек сегодня меня определенно радует.

— Я бы с радостью с тобой пообщался, но тебе пора идти, — отрезаю я.

— О чем ты?

Ее губы невольно дрожат. Она не понимает. Я вижу, что в ее голове крутится куча вопросов. Разворачиваюсь и приближаюсь к ее лицу, вынуждая оторопеть. Сдерживаюсь, позволяя себе коснуться пальцами ее утонченного подбородка, принуждая смотреть мне прямо в глаза. Я ощущаю каждый ее вдох и выход. Ренесми тревожится— и эта тревога только подогревает во мне интерес. Я заставляю себя остановиться.

— Иди домой, — мои зрачки вспыхивают красным — алым, как раскалённый уголь. — Ты упала. Ничего не было.

Она разворачивается и идет в сторону дома. Я провожаю ее взглядом и наконец могу продолжить то, чего ждал все это время. На моем лице проявляется улыбка — широкая, почти безумная.

— Долго еще будешь прятаться?

Из густой тени беззвучно соткался мой светловолосый товарищ.

— Тебе показалось. К тому же, ты сам меня призвал, — он раздосадован, но его лицо не выражает никаких эмоций. — Мы в каком веке живем, позвонить нельзя было?

— Так неинтересно.

— А это еще что за столпотворение? — прыскает Аристарх, обратив внимание на окаменевших подростков.

— Твоя работа.

— Не понял. Причем здесь я?

— Разве ты не любишь покопаться в чужих воспоминаниях? — язвительно улыбаюсь я, зная, как он это ненавидит.

Повторный, но уже двойной щелчок не заставляет себя ждать, рассыпаясь эхом по пустой площадке. Все присутствующие приходят в себя, будто от дурного сна, пытаясь понять, что происходит.

— Этих я беру на себя, — указываю ему взглядом на нужную мне парочку. — Сотри из их памяти последние пару часов.

— Ладно, но... может все-таки объяснишь мне, что тут происходит?

— Может быть.

Не проронив ни слова, эти двое прижавшись друг к другу, следуют за мной. Ступеньки лестницы мерно отмеряют их последние шаги. Они поднимаются на крышу школы, не зная зачем. Ноги ведут их по моей указке.

— Простите, — слезливо мямлит один из них. Кажется, Клейтон. — Не знаю, кто вы такой... но прошу вас, отпустите нас.

— Отпустить?

— Мы больше и пальцем ее не тронем, обещаю, — выдавливает из себя Рен.

— Ты хоть знаешь, кому и что ты обещаешь? Я здесь не для того, чтобы с вами церемониться, — я смеюсь. Ледяно и безжалостно. Больше не могу сдерживаться.

— Тогда для чего? — голос Клейтона дрожит. Впервые за этот день. — Почему мы на крыше? Вы же не собираетесь скинуть нас с нее, верно?

— Конечно нет, — протягиваю я с издевкой. — Вы сделаете это сами. Насчет три. Раз...

Моя воля мягко, но уверенно перехватывает контроль над их телами. Сопротивляться бесполезно. С каждой секундой их сознание угасает, утопая в вязком полумраке. Они могут лишь молча наблюдать, как их тела шагают в пропасть. И так будет с каждым, кто посмеет ее обидеть.

— Два...

— Постой!

— Три.

Тела дворняг летят вниз, оставляя за собой лишь блеклую тень своего присутствия. Глухой звук удара заставляет белобрысого недовольно цокнуть.

— Встретимся в аду, — потирая ладони, заканчиваю я.

— Ну и зачем? — стонет Аристарх. — Только не говори, что это все опять из-за той девки.

От моей улыбки не остается и следа. Я поворачиваюсь к парапету и смотрю вдаль.

— Так и знал, — он шагает ближе. — Может, все-таки расскажешь, в чем дело?

— Не лезь, — отрезаю я, сжимая кулаки. — Ты даже не представляешь, что эти уроды собирались с ней сделать.

— Почему ты из раза в раз скрываешь ее даже от меня? Хотя бы мне ты можешь доверять?

— Нашел о чем спросить, — мой голос прорезается. — Даже? Почему даже? В особенности от тебя, идиота кусок.

— А она того вообще стоит?

— Повтори, — цежу я, замечая как дернулись желваки на моем лице.

— Очнись: ты даже не можешь быть уверен в том, что это она, — вздыхает блондин. — Столетия поисков, а итог-то какой? Ты застрял в петле, которую сам же и накинул.

— Я найду ее. Не в ней, так в другой. Даже если мне придется перевернуть весь этот чертов мир.

— Столько времени прошло, а ты все ждешь, когда Небеса сжалятся. Самому не надоело?

Я не отвечаю. Просто закрываю глаза — и представляю, как завтра утром этих подонков найдут мертвыми на школьном дворе. Внутри будто бы теплеет. А затем проваливаюсь в воспоминания, которыми не делился ни с кем.