Гонка за невинностью | 18+

Марк

Деревья хлестали меня по лицу мокрыми ветками, но я их почти не чувствовал. Стеша обмякла у меня на руках, голова её свесилась набок, и от этого зрелища у меня внутри всё сжималось в тугой, ледяной комок. Я бежал напролом, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, проваливаясь в мягкую после дождя землю, и единственной мыслью в голове было — быстрее, быстрее, ещё быстрее.

— Стеша! — кричал я на бегу. — Очнись! Слышишь меня? Только не молчи!

Она не отвечала. Её рука безвольно покачивалась в такт моим шагам, и я прижимал её к себе крепче, будто этим можно было удержать в ней жизнь.

Впереди затрещали кусты. Раздались голоса.

— Босс! Босс, мы здесь! — закричал Диего, выбегая мне навстречу с фонарём в руке. — Сюда, скорее!

— Она ранена! — рявкнул я, не сбавляя шаг. — Нужна помощь, немедленно!

Диего развернулся и побежал рядом со мной, освещая дорогу. Сзади из темноты вынырнули Сэм и Дэн — оба тяжело дышали, будто бежали сюда через весь лес.

— Дайте её мне, — быстро сказал Дэн, протягивая руки. — Так быстрее будет, вы сам ранен.

— Нет, — отрезал я, не останавливаясь. — Я сам донесу. Просто расчищайте дорогу впереди.

Дэн переглянулся с Сэмом, но спорить не стал. Он побежал вперёд, отодвигая с пути низкие ветки, а Сэм пристроился рядом со мной, готовый подхватить меня, если я вдруг оступлюсь.

— Далеко ещё до дома? — спросил я, чувствуя, как жжёт в груди от бега.

— Минут пять, если через задние ворота, — ответил Диего. — Я уже позвонил Розалинде. Она вызывает врачей прямо сейчас.

— Скажи ей, пусть найдёт кого-то толкового, а не первого попавшегося терапевта из соседней клиники, — процедил я. — Мне нужен настоящий специалист, немедленно.

— Уже сделано, босс, — отозвался Диего. — Розалинда звонит в частную клинику, там всегда дежурит бригада на такие случаи. Минут через двадцать они будут у ворот.

Мы вырвались из леса на открытое пространство лужайки. Особняк показался впереди — освещённые окна первого этажа, распахнутые ворота, силуэты охраны на подъездной дорожке. Я побежал ещё быстрее, чувствуя, как силы уходят из ног, но не позволяя себе остановиться ни на секунду.

— Она обязана жить, — процедил я сквозь зубы, ни к кому конкретно не обращаясь. — Слышите меня? Она обязана жить.

— Мы доставим её в дом, Марк, — твёрдо сказал Дэн, оборачиваясь на бегу. — Успокойтесь. У нас всё под контролем.

Мы влетели во двор через распахнутые ворота. Розалинда уже стояла на крыльце, кутаясь в наспех накинутый халат, с телефоном у уха.

— Сюда, скорее! — закричала она, увидев нас, и бросилась открывать дверь настежь. — Несите её в гостевую спальню на первом этаже, там ближе всего и врачам удобнее будет работать!

Я взбежал по ступенькам крыльца, толкнул плечом дверь и понёс Стешу внутрь дома, через холл, мимо перепуганных лиц слуг, столпившихся у лестницы. Розалинда бежала впереди, распахивая двери.

— Сюда, сюда, — повторяла она, указывая рукой. — Клади её на кровать, аккуратно, голову набок положи, на случай если её вырвет.

Я уложил Стешу на широкую кровать в гостевой спальне так осторожно, будто она была сделана из стекла. Её лицо было бледным, губы чуть посинели, но грудь всё же поднималась и опускалась — редко, но ровно. Я стоял над ней, не в силах отойти ни на шаг, вытирая кровь с ладоней о собственные штаны, даже не замечая этого движения.

— Марк, — Розалинда осторожно тронула меня за плечо. — Вам надо помыться. Вы весь в крови.

— Плевать на кровь, — отрезал я, не отрывая взгляда от Стеши. — Где врачи? Почему их до сих пор нет?

— Едут, — Розалинда посмотрела на часы на запястье. — Обещали быть через пятнадцать минут. Диего уже открыл им ворота заранее, чтобы не тратить время у шлагбаума.

Я опустился на колени у кровати, взял безвольную руку Стеши в свои ладони и прижался лбом к её пальцам.

— Прости меня, — прошептал я. — Прости, что не уберёг тебя вовремя.

Она не могла меня услышать. Но мне нужно было это сказать вслух, хотя бы раз, хотя бы пока никто не видит.

Через несколько минут во дворе засигналила машина. Диего впустил во двор две машины без опознавательных знаков, и из них быстрым шагом вышли трое — молодая женщина-врач с чемоданчиком и двое мужчин с носилками и аппаратурой. Розалинда встретила их у двери и сразу провела в спальню.

— Кто здесь пациентка? — спросила женщина-врач, снимая на ходу куртку и надевая перчатки.

— Она, — я поднялся с колен, отступая на шаг. — Стефания. Она потеряла сознание в лесу, у неё был сильный испуг, я не уверен точно.

— Хорошо, — врач быстро подошла к кровати, доставая фонарик и стетоскоп. — Дайте мне немного места, пожалуйста.

Я не сдвинулся.

— Мужчина, — женщина подняла на меня взгляд, в котором читалась усталая, но твёрдая настойчивость. — Мне нужно, чтобы вы вышли за дверь. Я не могу работать, когда кто-то стоит у меня над душой.

— Я останусь, — упрямо сказал я.

— Марк, — Розалинда взяла меня за локоть, мягко, но решительно потянула к двери. — Пойдёмте. Пусть врачи делают свою работу. Вы им мешаете.

Диего подошёл сзади и тоже положил руку мне на плечо.

— Босс. Пусть работают. Вы ей не поможете, если будете стоять тут и путаться под ногами.

Я неохотно, шаг за шагом, позволил вывести себя из комнаты. Дверь закрылась передо мной с тихим щелчком, и этот звук показался мне оглушительным, будто выстрел.

Я остался стоять в коридоре один, глядя на закрытую дверь. Внутри груди клокотало что-то огромное и раскалённое — страх, вина, бессилие, всё это смешалось в один плотный, душный ком, который не давал вздохнуть полной грудью.

Весь этот день, с самого утра, прокручивался у меня в голове снова и снова, без остановки. Каждая минута, каждое слово, каждое неверное решение — я перебирал их одно за другим, как чётки, ища то самое место, где всё пошло не так, где я мог бы остановить Тень, успеть раньше, защитить её. Но, она пострадала из-за меня, я чуть не убил ее своими руками. Я не могу контролировать Тень, когда она выходит и видит Стешу.

Я сполз спиной по стене и сел прямо на пол коридора, обхватив голову руками.

— Марк, детка, — Розалинда присела рядом со мной на корточки, положив руку мне на спину. — Ты весь дрожишь. Пойдём хотя бы переоденемся, пока врачи работают.

— Не могу, — прошептал я. — Не могу сейчас никуда идти.

— Тогда посиди здесь, — вздохнула она. — Я принесу тебе воды.

Она ушла на кухню, а я остался сидеть в пустом коридоре, глядя на закрытую дверь спальни. Минуты тянулись бесконечно медленно. Я слышал приглушённые голоса из-за двери — короткие, деловые фразы врачей, звон каких-то инструментов, но ни слова о том, что на самом деле происходит внутри.

Через какое-то время — я не считал минут, они слились в одну вязкую, бесконечную субстанцию — я поднялся с пола. Ноги были ватными, руки тряслись, а в груди клокотало что-то настолько огромное и раскалённое, что я физически не мог удержать это внутри себя ни секундой дольше. Мне нужно было двигаться. Мне нужно было выжечь это из тела, иначе оно сожжёт меня само, изнутри, дотла.

Я прошёл мимо Розалинды, не глядя ей в глаза, хотя чувствовал, как её взгляд провожает меня всю дорогу до лестницы, полный тревоги, которую она даже не пыталась спрятать. В ушах звенело, а перед глазами плыли кровавые пятна.

— Марк, вы куда? — окликнула она меня в спину. Её голос был тонким, испуганным, но меня это сейчас почти не трогало.

— На воздух, — коротко ответил я, не оборачиваясь. Мой голос звучал глухо, будто из глубокой бочки. — Мне нужно проветриться.

— Прямо сейчас? Ночью?

Я остановился на секунду у самого выхода. Ладони сжались в кулаки так, что ногти вонзились в кожу. Тень внутри меня тут же отозвалась — она жаждала огрызнуться, накричать на неё, выплеснуть накопленную ярость. Я стиснул зубы до боли в челюсти, чтобы не дать ей вырваться.

— Розалинда, — я с трудом повернул голову в её сторону, стараясь не смотреть ей в глаза, потому что боялся, что она увидит там нечто нечеловеческое. — Пожалуйста. Не сейчас.

Она замолчала. Я услышал её тяжёлый, сдавленный вздох. Это была мольба, но у меня не было сил на утешение. Я просто шагнул за дверь, в прохладу ночи.

Путь до гаража занял минуту, но мне казалось, что я иду сквозь густой кисель. Тень начала шептать. «Слабак. Ты бросаешь её. Ты оставляешь её одну. Ты предатель». Я мотал головой, пытаясь отогнать этот мерзкий голос. «Я делаю это, чтобы не убить тебя, когда я вернусь в ту комнату», — огрызался я мысленно.

Я толкнул тяжёлую металлическую дверь гаража. Она отозвалась глухим скрипом и тяжелым гулом. Внутри — привычный запах машинного масла, резины и холодного бетона. Этот запах действовал на меня как якорь, возвращая к реальности. Я глубоко вдохнул, пытаясь выбить из легких тяжелый запах крови, которым, как мне казалось, пропиталось всё мое тело.

Я подошёл к своему шкафу и рывком распахнул дверцу. Внутри висела экипировка. Я сорвал с себя грязную, пропитанную кровью Стеши футболку. Ткань прилипла к коже, и я с омерзением отшвырнул её — она полетела и мягко шлепнулась на капот одного из спорткаров.

Я начал одеваться. Движения были резкими, почти дёргаными. Мои пальцы, обычно точные и послушные, сейчас дрожали. Я натянул кожаные штаны. Ткань холодила кожу. Застегнул молнию вдоль бедра, резким движением дернул бегунок вверх — до щелчка.

«Думаешь, это поможет? — насмешливо спросила Тень, давя на мой разум, как стальной обруч. — Ты наденешь броню, но внутри останешься таким же гнилым. Она умирает, а ты играешь в гонщика».

— Заткнись, — прошептал я в пустоту гаража.

Я схватил куртку. Она была тяжелой, пахла старой кожей и потом. Я просунул руки в рукава, чувствуя, как защитные вставки на плечах и локтях ложатся на место. Застегнул основную молнию, потом вторую, скрытую под клапаном. Всё это время я чувствовал, как Тень пытается «расшириться» внутри меня, занять всё свободное пространство, вытолкнуть моё «Я». Я давил на неё всей волей, представляя, как сжимаю её в ледяной кулак, пока она не начнет задыхаться.

Затем — перчатки. Натянул одну, размял пальцы, сжимая их в кулак. Ткань натянулась на костяшках. Вторую надел с таким рывком, что едва не порвал ремешок. Каждый этот жест был попыткой не сойти с ума, не дать темноте поглотить меня окончательно.

Я подошел к дальнему боксу. Там, под плотным брезентом, скрывался мой зверь. Я ухватился за край чехла и рывком сдернул его. Ткань упала на бетон. Мой байк — черный, приземистый, с обнаженной рамой, без лишнего пластика — стоял в свете одной тусклой лампы.

На верстаке лежал мой шлем. Черный, лаконичный и без всякого лишнего дерьма. Я взял его и надел на голу оставив визор не опущенным.

Я перекинул ногу через сиденье. Уселся, чувствуя, как байк просел под моим весом. Ключ в зажигание — холодный металл в ладони. Я повернул его. Мотор отозвался утробным, низким рыком, который ударил в грудь.

В этот момент, когда байк завибрировал подо мной, Тень предприняла последнюю попытку. Она ударила по моему сознанию с невероятной силой, картинки леса, крови и Стеши в отключке завертелись перед глазами, как калейдоскоп. Я зажмурился, схватился за руль так, что кожа перчаток скрипнула.

«Останься», — прошептал голос разума. «Она очнется, а тебя не будет. Ты трус».

— Нет, — сказал я вслух, заглушая голос. — Если я останусь, я просто сожгу этот дом дотла.

Я включил передачу. Механизм клацнул с пугающей четкостью. Тень всё ещё возилась где-то на задворках, пытаясь перехватить контроль над моими руками, но я глубоко вдохнул, сфокусировался на каждом рычаге, на каждом переключателе. Я оттолкнулся ногами от бетонного пола.

Выкатывал байк тихо, без света, чтобы охранники не успели перегородить путь. Скрип покрышек о бетон был единственным звуком. Я выехал за ворота особняка — как вор, как преступник. Впереди лежала темная, пустая дорога.

Я выпрямился, подался вперед и вдавил газ в пол. Мотор взвыл, превращаясь в единый поток ярости. Ветер ударил в грудь, выбивая из головы остатки мыслей. Тень на мгновение затихла, оглушенная скоростью. Я был один. Я был свободен. И сейчас я собирался разбить это невыносимое напряжение об асфальт, на скорости, которая не оставляет места ни для чувств, ни для боли.

Я съехал с холма на главную дорогу, чувствуя, как байк дрожит под нашими ногами, словно живое существо, требующее большего. Впереди показался туннель. Его бетонные стены, подсвеченные желтыми лампами, создавали ощущение трубы, ведущей в никуда. Я вошел в него на скорости под сто восемьдесят, эхо от выхлопа заполнило пространство, превращаясь в оглушительный грохот, который бил по ушам даже через защиту.

На выходе из туннеля я потянулся к шлему. Одной рукой крепко держал руль, а второй потянулся к визору. Щелчок — и прозрачный щиток опустился, отсекая шум ветра и превращая мир в герметичный кокон. Теперь я видел только дорогу — длинную, блестящую от влаги полосу асфальта.

Лос-Анджелес проносился мимо меня размытыми полосами неона — рекламные щиты, светофоры, редкие огни в окнах высоток, всё это сливалось в один длинный, бессмысленный поток света. Я продирался сквозь город на юг, меняя полосы короткими, резкими движениями корпуса. Байк слушался идеально, я чувствовал каждый миллиметр наклона, каждую вибрацию покрышек.

Затем я свернул на пустую дорогу, ведущую за пределы города. Фонари становились реже, пока не исчезли совсем, оставив меня один на один с ночью. Темнота была абсолютной. Только свет моей фары резал тьму, выхватывая разметку и редкие знаки.

В этот момент тишина в голове сменилась опасным гулом. Тень начала возвращаться. Она не просто шептала — она толкала меня в плечо, пытаясь перехватить управление байком.

«Ускорься, — прошипел голос прямо в моем подсознании. — Сделай так, чтобы этот мир перестал существовать. Отпусти руки».

Мир перед глазами начал двоиться. Я на секунду потерял фокус. Впереди, из темноты, внезапно вырос силуэт тяжелого грузовика, который медленно полз по правой полосе. У него не горел ни один габаритный огонь.

Тень сработала как катализатор — я не увидел его, пока не оказался в пятидесяти метрах. Внутри вспыхнула паника, смешанная с болезненным наслаждением от осознания близости конца.

— Нет! — рявкнул я, вцепляясь в руль до того, что перчатки хрустнули.

Я резко дернул байк влево, вжимая колено в асфальт. Металл взвизгнул, покрышки сорвались в занос. Мир на долю секунды перевернулся. Грузовик пронесся мимо, я видел его грязный борт, отраженный в своем визоре. Я был на волосок от того, чтобы размазаться по его прицепу.

Меня мотануло, байк опасно завилял, но я перенес вес тела, выравнивая его буквально на инстинктах. Я вылетел на обочину, поднял столб пыли, и только через сотню метров смог погасить скорость.

Я остановился. Тишина ночи была оглушительной. Мотор тихо стрекотал, остывая. Я тяжело дышал, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. Визор был запотевшим от моего горячего дыхания. Я поднял его и сорвал шлем, отбросив его на бак. Воздух был холодным, пахнущим солью и сухой травой.

Тень затихла. Она была разочарована тем, что я не позволил нам разбиться. Я сидел на байке, чувствуя, как дрожь медленно покидает руки. Впереди, вдали, виднелись огни трека.

Аэродром показался из темноты так же внезапно, как и всегда — заброшенная бетонная плита, оставшаяся от военной части, закрытой ещё в шестидесятых, обнесённая ржавым, местами обвалившимся забором, вокруг которого уже плясали десятки лучей фар, отражаясь от хромированных дисков и лакированных баков мотоциклов. Неон, дешёвый алкоголь, крики, музыка из колонок, вживлённых в кузова внедорожников — весь этот привычный, безалаберный карнавал смерти и денег, который я знал наизусть уже много лет.

Я заглушил двигатель на границе освещённой зоны и какое-то время просто сидел, наблюдая за толпой издалека.

И тогда я увидел его.

Эрик Крей стоял у капота своего зелёного «Кавасаки», в обнимку сразу с двумя девицами в коротких топах, откровенно наслаждаясь вниманием толпы, окружившей его плотным кольцом. Он громко хохотал над собственной шуткой, запрокинув голову назад, а его свита — те самые бритые типы в спортивных куртках, вечно ошивающиеся рядом, — подобострастно вторили ему пьяным ржанием. Судя по его позе, по этой развязной, самодовольной лени в каждом движении, он был абсолютно уверен, что сегодняшний вечер целиком и полностью принадлежит ему. Деньги, слава, внимание — всё это он уже мысленно сложил в карман, даже не выйдя на старт.

Он заметил меня, как только я слез с байка и медленно пошёл через толпу, не снимая шлема. Его лицо в один миг изменилось — веселье слетело с него, будто кто-то щёлкнул выключателем, а на его месте проступила откровенная, неприкрытая злость.

— Ну наконец-то, — процедил он, отстраняясь от девиц и направляясь ко мне размашистым, агрессивным шагом. — А я уже подумал, что ты сегодня решил спрятаться, призрак. Думал, деньги сами в карман запрыгнут?

Я остановился в паре шагов от него, ничего не отвечая. Молчание всегда действовало на Крея сильнее любых слов — оно било по его самолюбию куда точнее.

— Что, снова корчишь из себя загадочную фигуру? — он подошёл ещё ближе, почти вплотную, обдав меня перегаром дешёвого виски. — Знаешь, что я думаю, Тень? Я думаю, ты просто трус, который прячется за пластиком, потому что не выдержал бы позора, если бы его настоящее лицо кто-нибудь увидел после проигрыша. А сегодня ты проиграешь. Сегодня — моя ночь.

— Ты слишком много говоришь для человека, который ещё ничего не выиграл, Крей, — сказал я наконец, специально понижая голос, коверкая его интонацию, чтобы даже тембр не выдал ничего лишнего.

— Говорю, потому что имею право, — рявкнул он, и в его глазах вспыхнула та самая мутная, пьяная ненависть, которая копилась в нём, судя по всему, не один месяц. — Ты хоть представляешь, сколько я потерял из-за тебя? Сколько денег, сколько репутации? На официальных трассах меня выставляют вечным вторым, потому что какой-то безымянный псих на нелегалке разносит всех подряд, включая меня, а потом исчезает, не оставляя даже имени, за которое можно было бы зацепиться. Я устал быть в тени, ты понимаешь это, урод?

— Тогда обгони меня сегодня, — отрезал я. — Вместо того чтобы тратить нервы на разговоры.

Крей издал короткий, злой смешок и покачал головой, отступая на полшага.

— Обгоню. Даже не сомневайся. А знаешь что? — он ткнул пальцем мне в грудь, прямо в защитную пластину куртки. — Может, тебе тоже стоит прокатиться туда, куда уехал Зейн, а? В отдельную палату, с трубками из носа, чтобы наконец-то понял, что значит проигрывать по-настоящему. Или ты забыл, что это тоже была нелегалка? Такая же трасса, такая же ночь, такие же ставки. Все под богом ходим, призрак.

Внутри меня что-то дёрнулось, натянулось до предела, будто струна, готовая лопнуть. Упоминание Зейна — не важно, в каком контексте, не важно, из чьих уст —  подействовало на меня как соль, втёртая в открытую рану. Но я слишком хорошо знал, что срыв здесь, сейчас, перед толпой, будет стоить мне гораздо дороже любого унижения от слов Крея. Поэтому я сжал челюсти внутри шлема так, что заскрипели зубы, и не позволил себе ответить ничем, кроме тишины.

— Что, нечем крыть? — Крей ухмыльнулся, почувствовав это молчание как слабину, и шагнул вперёд снова, наступая на мою территорию с той наглостью, которая свойственна только людям, уверенным в собственной безнаказанности. — Тогда без обид, если сегодня твой байк будет валяться в кустах вместе с твоим драгоценным инкогнито.

У Крея не осталось аргументов, кроме давления на больное, и он это прекрасно понимал сам — я видел это в мелком, суетливом движении его глаз, которые то и дело соскальзывали в сторону, ища поддержки у толпы, будто ему требовалось подтверждение собственной правоты извне, потому что внутри он давно уже в неё не верил.

— Знаешь, что самое смешное, призрак? — продолжил он, не унимаясь, будто моё молчание распаляло его ещё сильнее. — Я ведь даже завидовал тебе когда-то. Думал, вот повезло парню — анонимность, никакой прессы, никаких журналистов, копающихся в твоём грязном белье, никаких бывших, продающих интервью таблоидам. А потом я понял: ты просто трус. Обычный трус, который боится собственного лица настолько, что прячет его даже здесь, среди своих же.

— Договорился уже? — холодно спросил я, обходя его, чтобы вернуться к своему байку.

— Почти, — он схватил меня за плечо, разворачивая обратно к себе. Пальцы его сжались на защитной пластине куртки с неожиданной силой. — Ещё одно. Если сегодня я тебя обойду — а я тебя обойду, — я хочу, чтобы вся эта толпа наконец узнала, кто ты такой на самом деле. Хватит с меня твоих тайн, Тень. Может, хоть раз тебе стоит проиграть по-настоящему, с открытым лицом, как проигрывают все нормальные люди.

— Попробуй, — я стряхнул его руку с плеча резким движением. — Но сперва тебе придётся меня обогнать. А ты пока даже с прогревочного круга толком не съехал.

— Ты играешь с огнём, Крей, — добавил я тише. — Однажды ты пожалеешь, что так много говорил.

— А ты однажды пожалеешь, что молчал, — бросил он мне вслед. — Слова кончаются, призрак. А кулаки — нет.

Крей осклабился, обнажив зубы в неприятной, злой усмешке, и, не говоря больше ни слова, развернулся к своему байку, вскинув кулак в воздух, чтобы завести толпу перед стартом.

Организатор гонок по кличке Молчун подошёл ближе с мегафоном в руке, оценивающе оглядывая собравшуюся сегодня толпу участников. Их было немало — почти два десятка мотоциклов разных марок и мастей, выстроившихся неровной шеренгой вдоль стартовой линии, нарисованной мелом на растрескавшемся бетоне.

— Господа гонщики! — гаркнул он в мегафон, и толпа тут же взревела в ответ, предвкушая шоу. — Сегодня у нас особый состав! Со мной в деле снова легенды этого трека!

Он начал перечислять участников, и толпа откликалась гулом на каждое имя, будто на имена рок-звёзд. Я слушал вполуха, разглядывая соперников исподлобья.

— Диабло на своей «Дукати», номер тринадцать, наш вечный сумасшедший из Комптона! — рявкнул молчун, и низкорослый крепкий парень в кожаной куртке с изображением черепа на спине вскинул кулак вверх под одобрительный свист.

— Феникс на «Ямахе», единственная леди сегодня в заезде, которая уже дважды укладывала на асфальт половину этого списка!

Стройная девушка в ярко-оранжевом комбинезоне лениво отсалютовала толпе двумя пальцами, не отрывая взгляда от приборной панели своего байка.

— Гиена, Волк, Косой — старая гвардия, все здесь, все злые, все хотят порвать сегодняшнюю решётку в клочья!

Каждое из этих прозвищ отзывалось в толпе своим особым восторженным рёвом, будто эти люди были не преступниками, играющими в русскую рулетку на колёсах, а настоящими героями какого-то извращённого, подпольного эпоса, который эта толпа сочиняла себе сама, ночь за ночью, гонку за гонкой.

Диабло газовал нетерпеливо, не в силах усидеть на месте, — его переднее колесо то и дело отрывалось от бетона на холостых оборотах, и толпа рядом с ним испуганно шарахалась в стороны. Феникс, напротив, оставалась абсолютно неподвижной, будто статуя, и только два тонких пальца, спокойно барабанящих по рулю, выдавали в ней ту же самую нервную готовность к броску, что бурлила во всех остальных. Гиена перешучивался с механиком, поправляющим ему цепь, а Волк методично, с почти религиозной сосредоточенностью протирал забрало шлема куском замши, будто от чистоты этого куска пластика зависела вся его жизнь — что, впрочем, здесь было не так далеко от истины.

Я знал большинство из них не по именам, а по манере езды — по тому, как Диабло всегда слишком поздно тормозит перед связкой поворотов, компенсируя это диким, почти самоубийственным углом наклона байка; по тому, как Феникс методично, без единой лишней капли риска выжимает максимум из каждого метра трассы, экономя нервы там, где остальные тратят их бездумно. Крей стоял чуть в стороне от общего строя, поближе к стартовой линии, демонстративно не глядя в мою сторону, но каждое его движение — то, как он слишком резко захлопнул щиток шлема, то, как он лишний раз качнул газ на холостых, — выдавало напряжение, которое он изо всех сил пытался спрятать за напускной бравадой.

— И, конечно же, — молчун сделал драматическую паузу, обводя толпу взглядом, — наши старые знакомые. Крей на зелёном звере, номер два!

Толпа взревела с особым остервенением — Крей поднял руки вверх, красуясь перед камерами телефонов, которые тут же защёлкали со всех сторон.

— И Тень, — голос организатора упал почти до шёпота, будто он произносил имя какого-то мифического существа, — которого, как обычно, представлять никому не нужно.

Я не поднял руку, не помахал толпе. Я просто стоял неподвижно рядом со своим байком, и от этого молчаливого спокойствия по толпе снова прошла волна восторженного гула — им нравилась именно эта закрытость, эта недоступность, будто я специально играл роль легенды, хотя на самом деле мне было плевать на их восхищение, я приезжал сюда лишь за тем, чтобы выжить очередной день собственной изломанной жизни.

— По коням! — крикнул он, вскидывая флаг над головой. — Три круга прогрева, потом восемь боевых! Правила простые: без правил! Кто первый — тот и король этой ночи!

Моторы взревели разом, и этот звук ударил по ушам, как удар молота, — тысяча лошадиных сил, готовых сорваться с места. Я занял свою позицию на решётке, рядом с Креем, и краем глаза заметил, как он бросил в мою сторону последний, полный ненависти взгляд.

Я уже собирался отвернуться к своему байку, чтобы окончательно сосредоточиться, отсечь все посторонние мысли, когда сквозь гул толпы, сквозь рёв прогреваемых моторов и вопли зрителей до меня долетел звук, от которого весь мир вокруг меня на долю секунды застыл, будто кто-то нажал на паузу.

Голос.

Тихий, срывающийся, почти неразличимый в общем шуме — но я узнал бы его даже среди тысячи других голосов, даже сквозь толщу бетонных стен, даже во сне.

— Марк!

Я замер, вцепившись пальцами в руль. Первая мысль, пришедшая мне в голову, была абсурдной, невозможной: мне мерещится. Это просто эхо моего собственного, вымотанного сознания, галлюцинация, порождённая стрессом этого чудовищного дня, отголосок беспокойства, которое я пытался выжечь этой гонкой, а вместо этого оно проникло даже сюда, в мой единственный островок относительной свободы. Я усилием воли попытался отбросить эту мысль, сосредоточиться на предстоящем старте, но голос позвал снова, ближе, настойчивее:

— Марк! Стой!

Я медленно обернулся.

И увидел её.

Стеша стояла у края освещённой зоны, растрёпанная, в наспех наброшенной куртке поверх домашней одежды, с бледным, всё ещё нездоровым лицом, но абсолютно живая, абсолютно настоящая, пробирающаяся сквозь толпу зевак с той решимостью, с какой обычно идут навстречу катастрофе, а не от неё. Диего маячил в паре шагов позади неё, явно измученный погоней, разводя руками в мою сторону в беспомощном, извиняющемся жесте — мол, я пытался её остановить, босс, но ты же знаешь эту девчонку.

На секунду весь мир вокруг меня перестал существовать. Толпа, Крей, гул моторов, ставки, деньги — всё это схлопнулось в один плотный комок фонового шума, а в центре моего зрения осталась только она, эта хрупкая, упрямая, невозможная девушка, которая должна была лежать в кровати под присмотром врачей, а вместо этого стояла здесь, посреди этого проклятого сборища отморозков и авантюристов, рискуя собой ради того, чтобы догнать меня.

Что-то во мне дало трещину. Впервые за долгие годы гонок — и легальных, и подпольных — я почувствовал, как привычная концентрация, тот самый холодный, отточенный до автоматизма фокус хищника перед прыжком, рассыпается у меня в руках, как песок. Я стоял, не в силах отвести от неё взгляд, и весь мой мир на этой стартовой решётке вдруг стал казаться до нелепости незначительным по сравнению с одним простым фактом: она приехала. Ради меня.

Именно в эту секунду девушка взмахнул флагом.

Я среагировал на долю мгновения позже остальных — привычный рефлекс сработал, рука сама вдавила газ, но эта крошечная заминка, этот один-единственный удар сердца промедления, оказался фатальным. Крей рванул со старта первым, вырвавшись на полкорпуса вперёд ещё до первого поворота, и я не смог его достать. Не в этот раз. Не сегодня, когда моя голова была там, у обочины, а не на трассе.

Трасса аэродрома была короткой, злой, размеченной на глазок фарами внедорожников и редкими бочками с горящей паклей вместо нормальных фонарей — три с половиной километра растрескавшегося бетона, петляющего между остовами старых ангаров и воронками от давно забытых учений, восемь кругов на выносливость, а не на технику, где побеждал не столько мастер, сколько тот, у кого крепче нервы и меньше причин бояться собственной смерти.

На первом круге Диабло попытался протиснуться между мной и ограждением у третьего поворота — узкая, почти невозможная щель, куда ни один здравомыслящий гонщик не полез бы на такой скорости, — но в последний момент дрогнул и отвалился назад, обиженно взревев мотором. Я прошёл эту связку чисто, на автомате, привычным телом, но голова моя оставалась там, у обочины трассы, у той самой хрупкой фигуры в наспех наброшенной куртке, и этот раскол между руками, которые знали своё дело, и разумом, который отказывался сосредоточиться, отзывался внутри меня тупой, ноющей тревогой.

На втором круге Гиена подрезал меня на выходе из связки поворотов, явно проверяя, не дрогну ли я под давлением, но я удержал линию и не позволил ему протиснуться внутрь. Он что-то прокричал мне вслед — слов было не разобрать за рёвом двигателей, но интонация не оставляла сомнений в его разочаровании.

На третьем круге Феникс достала меня на прямой, поравнявшись почти вплотную, — я слышал сквозь визор её ровное, спокойное дыхание, будто она вовсе не участвовала в гонке не на жизнь, а на смерть, а просто каталась субботним днём по пустому шоссе. Я отпустил её вперёд на входе в шпильку, срезал апекс изнутри и вышел из поворота на полкорпуса впереди — чисто, привычно, без малейшего усилия, но эта лёгкость почему-то не приносила облегчения. Обычно в такие моменты во мне просыпалось холодное, хищное удовлетворение Тени, спортивная злость, обостряющая каждую реакцию. Сегодня внутри была только пустота, вязкая и рассеянная, будто кто-то выключил во мне звук.

Крей держался впереди ровно, без рывков, экономя резину для решающего рывка на последних кругах — он всегда был расчётливее, чем хотел казаться со стороны, и сегодня эта расчётливость играла против меня вдвойне.

На четвёртом круге ко мне пристроился Волк, попытавшись зайти изнутри на длинной дуге перед разбитым ангаром. Я закрыл траекторию плечом байка, не дав ему протиснуться, и он отвалился назад с досадливым рёвом мотора. А наушник в рации, спрятанной под подкладкой шлема — старую привычку я так и не бросил даже здесь, на нелегалке, — донёсся смех молчуна, наблюдавшего за гонкой с трибуны из старого грузового контейнера.

— Держись, Тень! — донеслось сквозь помехи. — Крей сегодня как бешеный!

На пятом круге я попытался достать Крея на длинной дуге перед разрушенным диспетчерским пунктом, зашёл изнутри, почти поравнялся колесом к колесу, — и в эту самую секунду мой взгляд, помимо воли, метнулся в сторону, туда, где у края освещённого пятна стояла Стеша, вцепившись в рукав куртки Диего.

Этой доли секунды хватило.

Байк вильнул подо мной — не критично, не настолько, чтобы упасть, но достаточно, чтобы потерять набранную скорость, чтобы почувствовать, как заднее колесо на мгновение теряет сцепление с потрескавшимся бетоном. Крей тут же воспользовался этой заминкой, поддал газу и оторвался на добрых три корпуса вперёд, а я, выравнивая байк, чувствовал, как внутри меня закипает бессильная, обращённая на самого себя злость. Я ненавидел эту слабину в себе. Ненавидел то, что впервые за много лет не мог полностью управлять собственным вниманием, — но одновременно, где-то на самом дне этой злости, теплилось абсурдное, постыдное облегчение от того, что причиной этой слабины была она, а не химия Виктора и не выходка Тени.

На шестом круге Диабло не удержал байк на входе в шестой поворот — заднее колесо сорвалось в занос, он поймал его чудом, в последний момент, но потерял почти секунду и всякий шанс на подиум. Толпа взревела ещё громче, почуяв запах возможной аварии, — эти люди приезжали сюда не только ради денег, но и ради того самого щекочущего нервы предвкушения чужой беды, и я в очередной раз почувствовал к ним ту же самую брезгливость, что и всегда.

На седьмом круге Крей, почувствовав мою неуверенность, как хищник чует запах крови, окончательно отпустил тормоза — он влетал в повороты на пределе возможного сцепления резины, рискуя всем ради того, чтобы окончательно закрыть вопрос сегодняшней ночи. Я пытался достать его на последней прямой, вжимаясь в бак байка так, что ветер выл в ушах даже сквозь плотный шлем, но это была уже борьба не со временем и не с соперником, а с собственной раздвоенностью, а в такой борьбе я в ту ночь оказался слабее.

На последнем повороте он ушёл от меня окончательно, вырвавшись на добрых полкорпуса вперёд, и первым пересёк финишную черту под оглушительный, торжествующий рёв толпы.

Я финишировал вторым.

Крей не стал снимать шлем сразу — он сделал победный круг почёта прямо у финишной прямой, вскидывая кулак в воздух, впитывая каждый крик, каждый свист восхищения этой пьяной, безумной толпы, будто это была не подпольная гонка на разбитом военном аэродроме, а финал чемпионата мира. Он подъехал к организаторам, спрыгнул с байка одним пружинистым движением и сорвал шлем с диким, торжествующим смехом, тряхнув мокрыми от пота волосами.

— Вот так, козел! — заорал он в мою сторону, вскидывая руки над головой, пока толпа скандировала его имя. — Наконец-то, чёрт возьми, наконец-то!

Я тоже остановил байк, но не спешил слезать, сидя неподвижно, наблюдая за его торжеством с той странной, отстранённой пустотой, которая всегда приходит после проигрыша, когда адреналин уже схлынул, а обида ещё не успела прийти ему на смену. Крей, окружённый восторженной толпой, принимал поздравления, хлопки по плечу, чей-то протянутый бокал шампанского, из которого он тут же начал жадно пить прямо на ходу, обливая себе подбородок и грудь.

— Наливай ещё! — заорал он кому-то в толпе. — Сегодня я плачу за всех! Плачу деньгами Тени, между прочим!

Толпа заржала, а Крей, довольный собственной шуткой, повернулся, чтобы принять очередные поздравления.

И вдруг он замер.

Его взгляд, скользивший по толпе с ленивым самодовольством победителя, зацепился за фигуру у края освещённого пространства — за Стешу, которая так и стояла там, вцепившись обеими руками в рукав куртки Диего, глядя на трассу расширенными от страха и облегчения глазами.

Крей медленно опустил бокал.

Что-то в его лице изменилось — торжество сменилось узнаванием, а узнавание, в свою очередь, странной, почти суеверной растерянностью. Он сделал несколько шагов в её сторону, будто под гипнозом, не сводя с неё глаз.

— А я тебя помню, — медленно произнёс он, подходя ближе, и в его голосе прозвучало нечто среднее между удивлением и хищным интересом. — Та самая девчонка. В переулке.  — он осёкся, будто сболтнул лишнее, но тут же продолжил, уже увереннее: — Тогда еще был дождь, помнишь? Маленькая, потерянная, в том секси платье. Я ещё подумал тогда — надо же, какая экзотика для наших краёв.

Стеша побледнела ещё сильнее, отступая на полшага назад, и я видел, как в её глазах, помимо страха, зажигается что-то ещё — узнавание. Она вглядывалась в его лицо, в этот старый, неровный шрам, тянущийся от уха до подбородка вдоль левой щеки, и я почти физически чувствовал, как в её голове складывается картинка.

— Это вы, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Тогда... в тот вечер... вы поцеловали меня. Я запомнила ваш шрам.

— Значит, тоже запомнила, — Крей провёл пальцем по старому рубцу на щеке почти машинально, будто эта привычка жила в нём отдельно от разума. — Приятно, когда тебя помнят, детка. Особенно после такой ночи, как сегодня. Что скажешь, отпразднуем? У меня есть шампанское получше того дешёвого пойла, которым нас тут поливают.

Он потянулся рукой, чтобы коснуться её плеча, и этот жест — небрежный, самоуверенный, лишённый малейшего уважения к её праву на личное пространство — сработал во мне как спусковой крючок.

Я не помню, как слез с байка. Помню только, что в следующую секунду уже стоял между ними, а моя рука перехватила запястье Крея в воздухе, в паре сантиметров от её плеча, сжимая его с такой силой, что он поморщился.

— Убери руки, — процедил я сквозь стиснутые зубы, всё ещё не снимая шлема, хотя голос уже почти не пытался скрывать себя.

— Уберите руки, — эхом откликнулась Стеша, отступая от него ещё дальше и упираясь спиной в бок моего мотоцикла.

Крей вырвал запястье из моей хватки резким рывком и отступил на шаг, окидывая меня новым, оценивающим взглядом — на этот раз уже не с прежней ленивой самоуверенностью, а с настороженностью человека, почуявшего в чужом поведении нечто гораздо более личное, чем обычная защита случайной знакомой.

— Ого, — протянул он медленно, скривив губы в кривой ухмылке. — А призрак, оказывается, умеет ревновать. Это что, твоя девушка, что ли? Или просто удобная зрительница на трибуне, которая сорвала тебе концентрацию на старте? Странно, кстати, — он прищурился, — ты никогда не выглядел настолько выбитым из колеи из-за посторонних людей.

— Не твоё дело, Крей, — отрезал я.

— Может, и не моё, — он пожал плечами с наигранным безразличием, но глаза его продолжали цепко скользить между мной и Стешей, явно складывая в голове какую-то собственную, пусть и неполную картину. — Только вот интересно мне, призрак: с каких пор ты вообще нуждаешься в том, чтобы кто-то приезжал за тобой посреди ночи, рискуя собственной шкурой ради встречи на нелегалке? Раньше ты был просто безымянной легендой с трассы. А теперь, оказывается, у легенды завелись слабые места.

Он шагнул ближе снова, будто нарочно проверяя, как далеко можно зайти.

— Может, стоит проверить, насколько сильно ты за неё держишься, — процедил он с наигранной небрежностью. — Что скажешь, детка, пойдём со мной, покажу тебе, каково это — праздновать с настоящим победителем, а не с вечно вторым?

— Я никуда с тобой не пойду, — резко ответила Стеша, вскидывая подбородок. — Отойди.

Крей рассмеялся, но в этом смехе уже слышалось раздражение.

— Гордая какая, — протянул он. — Ладно, детка, не хочешь — не надо. А может, ты любишь по жестче?

— Ещё одно слово, Крей, — сказал я тихо, — и я закончу то, что не успел закончить в прошлый раз.

Крей замолчал на секунду, оценивая меня взглядом, а потом всё же отступил, вскинув руки в притворно примирительном жесте.

— Ладно, ладно, — процедил он. — Забирай свою девчонку, призрак. Не больно-то и хотелось. Увидимся, еще малыш, — воскликнул он, одновременно подмигивая.

Он развернулся и пошёл обратно к своей толпе поклонников, но я видел, как он то и дело оборачивался через плечо, продолжая наблюдать за нами издалека с той же самой цепкой, расчётливой настороженностью.

Толпа вокруг постепенно начала терять к нам интерес — праздник победы требовал новых развлечений, и большая часть зрителей потянулась к машинам с колонками, где уже начиналось привычное для таких ночей веселье. Я воспользовался этим моментом, аккуратно взяв Стешу за локоть, и отвёл её чуть в сторону, за угол ближайшего разбитого ангара, подальше от толпы и особенно от пронзительного, слишком уж внимательного взгляда Крея.

Я снял шлем только там, в относительной темноте, повесив его на изгиб локтя, и наконец позволил себе посмотреть на неё в упор, без стекла между нами.

— Зачем ты приехала? — спросил я, и в моём голосе смешались одновременно облегчение и раздражение, страх и что-то ещё, чему я до сих пор не мог подобрать точного названия. — Ты представляешь, что могло случиться, если бы кто-то из этой толпы узнал в тебе ту самую девчонку, которую ищут по всему городу? Или если бы Влад пустил своих людей именно сюда, на аэродром, где ты стоишь у всех на виду?

— Я не могла остаться, — тихо ответила она, обхватывая себя руками за плечи, будто пытаясь согреться, хотя ночь была тёплой. — Не могла лежать там, в кровати, зная, что ты сорвался неизвестно куда в таком состоянии.

— Так это у тебя плохое состояние, Стеша, — почти рявкнул я, чувствуя, как злость и страх переплетаются во мне в один тугой узел. — Это ты упала в обморок несколько часов назад! Это тебя должны были осматривать врачи! А вместо этого ты подняла себя с кровати, обманула Диего, каким-то образом добралась сюда, на другой конец города, посреди ночи, совсем одна! Как ты вообще сюда доехала?

— Я не обманывала его, — она слабо, виновато улыбнулась, хотя в глазах у неё всё ещё стояли слёзы. — Он просто не смог меня остановить. Я услышала, как ты завёл мотор и уехал, и я просто... не смогла усидеть на месте. Взяла такси у ворот. Заплатила последними наличными, которые нашла в твоём кабинете.

— Ты хоть понимаешь, что тебя могли заметить те же самые люди Влада на въезде в этот район? — я потёр лицо ладонью, пытаясь унять внутреннюю дрожь. — Здесь полно чужих глаз, Стеша. Это не игра.

— Мне всё равно, каково моё состояние, — тихо, но твёрдо перебила она меня, и в её голосе прозвучала та самая упрямая решимость, которая всегда обезоруживала меня быстрее любых аргументов. — Мне важно было узнать, что с тобой всё хорошо, Марк. Только это. Больше ничего.

— А если бы с тобой снова что-то случилось по дороге сюда? — я взял её за плечи, глядя ей прямо в глаза. — Ты хоть представляешь, что бы я чувствовал?

— То же самое, что чувствовала я, когда услышала, как ты уезжаешь, — ответила она тихо. — Вот такое же чувство. Только умноженное в сто раз, потому что я знала, куда именно ты едешь и зачем.

Я замолчал, глядя на неё сверху вниз, и что-то во мне, какая-то последняя, тонкая нить сопротивления, натянутая между разумом и чувствами, окончательно оборвалась.

За углом ангара, там, где тень от ржавой стены скрывала силуэт от посторонних глаз, стоял Эрик Крей. Он неслышно подошёл следом за нами, привлечённый не столько любопытством, сколько застарелой, привычной подозрительностью человека, который давно уже не доверяет никому в этом городе ни на грош, и теперь стоял, вжавшись плечом в холодный металл ангара, вслушиваясь в каждое слово нашего разговора с жадностью человека, почуявшего запах чужой сенсации.

Услышав имя, произнесённое Стешей — простое, короткое «Марк», — Крей замер, и по его лицу пробежала волна абсолютного, оглушительного узнавания. Он медленно моргнул, будто пытаясь убедиться, что не ослышался, а затем прижался плотнее к стене, задержав дыхание, будто боялся спугнуть эту невозможную, невероятную догадку, только что сложившуюся в его голове.

Марк. Не просто Марк. Тень был не безымянным ниоткуда взявшимся психом с подпольной трассы. Тень был Марком Рейном — легендарным чемпионом МотоГП, его официальным заклятым соперником на всех настоящих гоночных этапах мира, тем самым Железным чемпионом, который годами не давал ему добраться до титула, тем самым Марком Рейном, портреты которого висели на рекламных щитах всего Лос-Анджелеса.

Эрик Крей стоял в темноте, зажимая себе рот ладонью, чтобы не выдать вырвавшегося наружу изумлённого вздоха, а в его голове одна за другой рассыпались в прах все прежние теории и объяснения этой многолетней загадки.

— И к тому же, — донёсся до него следующий обрывок разговора, произнесённый тихим, взволнованным голосом Марка, — тебя ведь до сих пор ищет Влад. Он не отступится просто так.

Крей за углом стены беззвучно выругался сквозь зубы, чувствуя, как весь его вечер, вся его победа, всё его торжество этой ночи рассыпается в прах перед лицом информации, которая теперь жгла ему изнутри голову похлеще самого крепкого виски. Марк Рейн. Пропавшая девчонка, которую разыскивают по всему городу. Какой-то Влад, которому  нужна была девчонка Рейна.

Только в голове у Эрика пронеслась некая схожесть между этой девушкой и той, о которой все говорят в новостях. Он ничего толком не понимал в деталях, но каждой клеточкой своего расчётливого, циничного нутра чувствовал: он только что случайно наткнулся на нечто гораздо более взрывоопасное, чем простое соперничество на трассе.

Он тихо, стараясь не шуметь, отступил от угла ангара и медленно пошёл обратно к своей компании, то и дело оглядываясь через плечо, будто боялся, что кто-то заметит перемену в его лице.

Я тем временем, не подозревая о притаившемся свидетеле, продолжал смотреть на Стешу, и злость во мне медленно, но неотвратимо уступала место чему-то совершенно иному.

— Идём, — тихо сказал я наконец, беря её за руку. — Я отвезу тебя домой. Немедленно. Пока ты снова не наделала глупостей.

— А ты? — тихо спросила она. — Ты в порядке?

— Буду, — коротко ответил я. — Как только увезу тебя отсюда подальше.

Мы вернулись к моему байку в обход толпы, стараясь держаться в тени. Я помог ей сесть — но не сзади, как обычно садятся пассажиры, а впереди себя, между рулём и собственным телом, чтобы в случае чего успеть удержать её руками, если она вдруг снова почувствует слабость. Она удивлённо взглянула на меня через плечо, но не стала спорить, устроившись в этом непривычном положении, прижавшись спиной к моей груди.

— Держись за руль вместе со мной, если станет страшно, — сказал я, заводя мотор. — Я никуда тебя не отпущу.

— Не страшно, — тихо ответила она. — Рядом с тобой не страшно.

Мы выехали с территории аэродрома медленно, почти бесшумно, оставляя позади себя гул затихающей толпы, неон и запах бензина, и вырвались на пустое, тёмное шоссе, ведущее обратно в город. Ночной воздух был прохладным, пах сухой полынью и далёкой гарью, а звёзды над головой казались неестественно яркими для такого огромного, засвеченного города, будто мир решил именно сейчас, именно для нас двоих, ненадолго вспомнить о собственной, почти забытой красоте.

Через несколько миль, когда шоссе опустело окончательно, а огни города только-только начали появляться на горизонте бледным заревом, Стеша вдруг подняла обе руки в стороны, раскинув их широко, будто пытаясь обхватить ими весь этот бескрайний, продуваемый ветром простор дороги. Полы её куртки затрепетали на ветру, а голова слегка запрокинулась назад, и с её губ сорвался тихий, почти беззвучный смех — тот самый смех абсолютной, детской, ничем не обременённой свободы, который я не слышал от неё ни разу за всё то время, что знал её.

— Что ты делаешь? — спросил я, невольно улыбнувшись впервые за этот безумный день.

— Летаю! — прокричала она сквозь ветер, не оборачиваясь. — Хоть немного, хоть на минуту!

Что-то во мне в эту секунду переклинило.

Я плавно, но решительно сбросил скорость и остановил байк на обочине пустого шоссе, заглушив двигатель. В наступившей тишине было слышно только, как потрескивает остывающий металл да далёкий, едва различимый гул города впереди.

— Что такое? — удивлённо спросила она, оборачиваясь ко мне через плечо, всё ещё с этой улыбкой на губах.

Я не ответил словами. Вместо этого я снял шлем — уже второй раз за этот вечер, но впервые за долгое время без малейшего колебания, без желания спрятаться за тонированным стеклом, — и медленно, осторожно взял её лицо в свои ладони. А затем поцеловал её.

Это не было похоже ни на что из того, что я испытывал прежде. Не на голод Тени, требующей присвоить и запереть. Не на осторожную, выверенную нежность, с которой я обычно позволял себе прикасаться к ней, боясь причинить вред. Это было простое, оглушительное, абсолютно человеческое желание — почувствовать тепло чужих губ, доказать самому себе, что я всё ещё способен на что-то настоящее, не искажённое годами боли и чужих экспериментов над моим сознанием.

Когда я отстранился, она смотрела на меня расширенными от удивления глазами, чуть приоткрыв губы, и я, глядя на неё в этой темноте, вдруг почувствовал, как во мне что-то освобождается — какая-то невыносимая, давно копившаяся тяжесть.

— Марк... — прошептала она. — Что это было?

— Я не знаю, что со мной происходит, — тихо произнёс я, всё ещё держа её лицо в своих ладонях. — Не знаю, как объяснить это правильными, разумными словами. Но рядом с тобой я чувствую какое-то совершенно детское тепло. То самое, которого у меня не было очень, очень давно. Которого меня лишили ещё в детстве, задолго до того, как ты вообще появилась на свет. Ты ведь даже не представляла толком, кто я такой, когда впервые оказалась рядом со мной. Просто помогала. Просто была рядом. И именно этим ты меня и зацепила.

Она молчала, боясь спугнуть эти слова неосторожным звуком, а я продолжал, чувствуя, как каждое следующее слово даётся мне всё легче, будто плотина внутри меня наконец-то прорвалась.

— Я люблю тебя, Стеша, — сказал я тихо, но твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — Знаю, это звучит абсурдно. Прошло всего пару недель с того дня, как ты появилась в моём доме. Но я уже не представляю свою жизнь без тебя. Ты стала частью меня настолько незаметно, настолько прочно, что я даже не заметил момента, когда это произошло.

— Марк, — прошептала она дрожащим голосом, — я боюсь в это поверить. Боюсь, что завтра всё изменится.

— Не изменится, — твёрдо сказал я. — Я не из тех, кто говорит такие слова просто так, Стеша. Мне слишком дорого досталось умение вообще их произносить.

Она долго смотрела на меня в полной тишине, а затем на её губах медленно расцвела осторожная, дрожащая улыбка.

— Это случайно не Тень сейчас говорит? — тихо спросила она, и в её голосе прозвучала не насмешка, а настоящая, искренняя тревога.

— Нет, — покачал головой я, и на этот раз в моём голосе не было ни капли сомнения. — Это я. Весь, целиком, настоящий. Такой, какой я есть, без масок и без чужих голосов внутри головы.

— Тогда я тоже тебя люблю, — прошептала она. — Настоящего. Без масок.

Я снова наклонился к ней и поцеловал её ещё раз — медленно, бережно, вкладывая в этот поцелуй всю ту искренность, на которую вообще было способно моё изломанное, но всё ещё живое сердце.

Мы просидели так ещё несколько минут, не говоря ни слова, просто держась друг за друга посреди пустого шоссе, пока небо на востоке не начало едва заметно бледнеть, предвещая скорый рассвет.

— Нам пора, — наконец сказал я, неохотно отстраняясь. — Тебе нужно отдохнуть.

Домой мы вернулись, когда небо на востоке уже начинало сереть, предвещая скорый рассвет. Особняк встретил нас непривычной суетой — свет горел почти во всех окнах первого этажа, а у крыльца стояла машина с логотипом частной клиники. Мои мышцы ныли от усталости, а в голове всё ещё пульсировал ритм гонки, но вид этой машины заставил меня мгновенно подобраться.

Розалинда выбежала нам навстречу, едва мы въехали на территорию. Её лицо было бледным, а глаза метали молнии от плохо скрываемого страха.

— Слава богу, вы вернулись, — выдохнула она, подбегая к нам и помогая Стеше слезть с байка. — Марк, всё очень плохо. Доктор Харрис ждёт тебя в кабинете. Он здесь уже почти час.

Я стянул перчатки, швырнув их на бак. — Что случилось? — мой голос прозвучал хрипло, я чувствовал себя так, будто меня пропустили через мясорубку.

Розалинда замялась, бросив быстрый взгляд в сторону дома. — Кто-то выложил в сеть запись с сегодняшней нелегальной гонки. Видео разлетелось мгновенно. Там тебя отметили — прямо твой профиль, Марк. Ты на старте, а потом... твоё падение концентрации. Все видят, как ты виляешь, как едва не влетаешь в грузовик. Интернет гудит. Спортивная комиссия уже в курсе.

— Наркотики? — переспросил я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Они что, решили, что я под чем-то?

— Хуже, — Розалинда тяжело вздохнула. — Доктор Донован подал официальную заявку на твоё отстранение. Срочное. Он аргументировал это тем, что ты представляешь угрозу для других пилотов из-за «неадекватного психического и физического состояния».

Я застыл. Донован? После того как я закрыл вопрос со Скарлетт, после того как выплатил всё до копейки, чтобы этот конфликт был исчерпан? Это была подлая, грязная ложь.

Стеша взяла меня за руку, её пальцы были холодными, но хватка — уверенной. — Я пойду с тобой, — тихо сказала она.

Мы поднялись по лестнице в кабинет. Доктор Харрис стоял у окна, глядя на рассвет. Когда мы вошли, он обернулся. Его лицо было серым, он выглядел измождённым. Он не сказал ни слова приветствия, просто подошёл к столу и развернул планшет.

— Посмотри, Марк, — сказал он.

На экране шло видео. Качество паршивое, снято из толпы, но момент, когда я едва не врезался в грузовик, был виден идеально. Я видел себя со стороны: как байк дёргается, как я замираю, как совершаю резкий, почти безумный манёвр. Со стороны это действительно выглядело так, будто я находился под воздействием наркотиков или был в глубоком психозе.

— Донован не просто подал жалобу, — Харрис говорил сухо, глядя в пол. — Он приложил к ней заключение независимого эксперта, который по видео сделал «предварительный вывод» об употреблении психостимуляторов. Комиссия не может игнорировать такой хайп. Они требуют немедленного освидетельствования.

— Это подстава, — отрезал я, чувствуя, как Тень внутри меня начинает скрести когтями по рёбрам, требуя крови. — Донован хочет меня убрать, потому что не может победить честно.

Харрис молчал. Он стоял, сцепив руки в замок. В этой тишине чувствовалось что-то чужое. Он явно чего-то не договаривал, что-то, что выходило за рамки этого отстранения. Он даже не пытался спорить, не пытался защитить мою репутацию.

— Харрис, — я сделал шаг к нему. — Что ещё? Ты ведь знаешь Донована. Почему он решил пойти ва-банк прямо сейчас?

Доктор поднял на меня взгляд. В нём была усталость, смешанная с какой-то скрытой виной. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но вдруг сжал челюсти и отвернулся.

— У меня дела, Марк. Слишком много дел, — сказал он быстро, почти на бегу собирая свои бумаги в сумку. — Я не могу больше ждать. Ты пройдёшь полный медосмотр в моей клинике, официально. Это единственный способ заткнуть им рты. Я пришлю машину через два часа. Не опаздывай.

— Ты даже не хочешь обсудить это? — я был в шоке. — Харрис!

Он уже был у двери. — В клинике всё обсудим. Сделай всё, как я сказал, — отрезал он и вышел, не оглядываясь.

Я остался стоять посреди кабинета, чувствуя себя так, будто меня ударили в спину. Стеша подошла ближе и положила голову мне на плечо.

— Он боится, — прошептала она. — Марк, он не просто торопился. Он чего-то боится.

Я смотрел на закрытую дверь, за которой скрылся доктор. В голове пульсировала только одна мысль: Донован не был достаточно умён для такой игры. Кто-то другой дёргал за ниточки, кто-то, перед кем даже Харрис предпочитал молчать. И эта мысль пугала меня больше, чем само отстранение. Мы стояли в тишине, пока солнце окончательно не окрасило небо в тревожный кровавый цвет, понимая, что эта игра только началась.

Тгк: Руна Нуар и ее истории 🖤📚