Гонка за невинностью | 18+

Стефания

Прошла неделя. За это время страх перестал быть чем-то пугающим — он стал привычным, как старый диван, об который больше не бьешься ногами в темноте.

Одна неделя с той самой ночи в гараже. Одна неделя с момента, когда мы нашли тот конверт с фото здания. И неделя с тех пор, как Скарлетт Донован на прощание бросила мне: «Наслаждайся, пока можешь».

Я и наслаждалась. Старалась делать вид, что всё нормально, хотя это было опасно.

За это время всё улеглось. Юристы Марка разобрались со Скарлетт — она исчезла из моей жизни, а газеты забыли моё имя. Зейн Конти тоже начал поправляться, я видела его по новостям. А вот о Крее старались вообще не вспоминать, будто он — просто надоедливая муха.

Но главное — Марк начал со мной разговаривать. Не как безумный монстр, а как обычный человек. Мы сидели на кухне допоздна. Он рассказывал про свой первый старый мотоцикл, про жизнь до того, как стал знаменитым гонщиком. Иногда говорил о прошлом, о том месте в Неваде, где его держали. А я просто слушала. Мне казалось, я была для него чем-то вроде жилетки, в которую можно выплакаться.

Тем утром всё было как обычно. Я проснулась, потрогала цепочку на шее — она была на месте. Всё спокойно.

Я спустилась на кухню. Розалинда варила кофе, а Мария уже завтракала.

— Доброе утро, — сказала Розалинда, приглядываясь ко мне. — Ты сегодня выглядишь выспавшейся. Даже ночью почти не кричала.

— Привыкаю, наверное, — ответила я, садясь за стол.

Розалинда усмехнулась:

— Или просто Марк наконец нашел с кем поговорить, вот и перестал держать всё в себе.

Я покраснела, а Мария понимающе улыбнулась.

— Кстати, Марк уже в кабинете, — добавила Розалинда, переходя на деловой тон. — Приехал врач, доктор Харрис. Скоро у Марка гонки в Филипп-Айленде, нужно пройти осмотр.

Я сразу напряглась. Мне показалось, что Розалинда как-то странно произнесла фамилию врача. Не с той теплотой, что раньше.

— А где же Виктор? — спросила я, стараясь не выдать своего интереса. Хотя на самом деле я знала, но просто не подвала виду. — Почему новый врач?

Розалинда с силой хлопнула яйца на сковородку. Видно было, что она злится.

— Марк его выгнал. Еще неделю назад, на гонках в Лагуне. Прямо при всех.

— Я что-то слышала об этом, — кивнула я. — А что случилось?

Розалинда помолчала, переворачивая яичницу, а потом тихо сказала:

— Виктор вколол ему что-то без спроса. Марк пришел в бешенство. Он кричал, что больше никто и никогда не будет ничего вводить в его тело без его разрешения. Стеша, я работаю тут сто лет, но такой ярости у Марка никогда не видела. Раньше он терпел все уколы, а тут... будто его что-то внутри переклинило.

Она осеклась, поняв, что наговорила лишнего.

— Неважно, — отрезала она. — Ешь давай, работы полно.

Я больше ничего не спрашивала. Розалинда закрыла тему, и спорить было бесполезно. Но внутри меня засел холодный страх. Что именно произошло в той клинике в Неваде? И почему новый врач кажется Розалинде подозрительным?

Весь оставшийся завтрак я то и дело поглядывала на дверь, ожидая появления доктора Харриса. Спокойствие, которое я так берегла последние недели, вдруг показалось мне очень хрупким — как тонкий лёд, под которым бурлит тёмная вода.

Доктора Харриса я увидела только ближе к полудню. Я как раз несла корзину с бельём в гардеробную на втором этаже, когда он спускался по лестнице. Невысокий, аккуратный мужчина лет пятидесяти в дорогом костюме. В руках — кожаный чемоданчик, типичный атрибут врача для очень богатых людей. У него было такое гладкое, «никакое» лицо, которое совсем не выдавало мыслей. Он поправил очки золотым пальцем — жест показался мне слегка нервным, хотя, может, я просто искала подвох там, где его не было.

— Доброе утро, — бросил он, проходя мимо. Вежливо, но так, как обычно обращаются к мебели или коврам — без тени интереса.

— Доброе утро, доктор, — ответила я, опустив глаза и стараясь быть максимально незаметной.

Он ушел, и я проводила его взглядом до самой машины. Внутри меня боролись два желания: пойти дальше по своим делам или броситься за ним, чтобы схватить за рукав и спросить: «Для чего вы здесь? Какие еще проверки?». Конечно, я этого не сделала. Просто пошла в гардеробную, пытаясь убедить себя, что я слишком мнительная. Слишком много плохого я видела в жизни, вот и жду удара в спину даже там, где его нет.

Но сомнения никуда не делись, они только усилились, когда я столкнулась с Марком.

Он вышел из кабинета сразу после ухода врача. Я как раз шла по коридору со стопкой полотенец, когда увидела его. Марк выглядел совсем не так, как обычно. Да, он часто уставал после тестов на трассе, но тогда в его взгляде была ярость, драйв, ясность. А сейчас он казался каким-то... выжатым. Будто у него отобрали что-то важное, оставив внутри пустоту. Под глазами залегли тени, а двигался он дёргано, совсем не по-своему.

— Марк? — окликнула я его, нарушая все правила дома. В коридоре никого не было, и я не выдержала. — Ты как? Всё в порядке?

Он остановился, обернулся, и мне показалось, что он не сразу понял, кто перед ним стоит. В его глазах мелькнула странная рассеянность.

— Стеша, — сказал он, запинаясь, будто мое имя пришлось на секунду вспоминать. — Да, всё нормально. Просто этот Харрис вымотал меня до нитки. Анализы, вопросы про гормоны перед гонкой... Нудная бюрократия.

— Ты выглядишь очень уставшим, — я сделала шаг к нему, стараясь говорить максимально мягко.

В этот момент он резко дернулся, и в его голосе прорезались холодные, острые нотки:

— Я же сказал — я в порядке! Не надо применять ко мне свои психологические штучки, Стеша. Иногда человек просто устал, а не сходит с ума, ясно?

Он тут же осекся. По его лицу прошла тень раскаяния, он устало потер переносицу рукой.

— Прости, — добавил он тише. — Не хотел срываться. Голова просто раскалывается после всех этих процедур. Забудь, что я сказал.

— Конечно, забыла, — ответила я с легкой улыбкой.

Он прошел мимо, направляясь к лестнице, а я осталась стоять, глядя ему в широкую спину. Внутри меня всё кричало от тревоги. Это не была просто усталость. И дело было не в анализах. Слишком резкая смена настроения, эта странная заминка, когда он назвал моё имя, и этот мгновенный, почти испуганный откат к извинениям...

Я чувствовала, что Харрис привез с собой не просто лекарства. Он привез нечто такое, что начало медленно отравлять привычный мир этого дома. И как бы я ни старалась «обходить мебель в темноте», я понимала: буря, которую я так долго ждала, наконец-то подошла совсем близко.

Я кивнула и пошла в гардеробную. Работа горничной тем и хороша — она почти механическая, и ты можешь погрузиться в свои мысли так глубоко, что реальность вокруг просто перестаёт существовать.

Я развешивала полотенца, аккуратно расправляла каждую складку на рубашках Марка, перебирала стопки постельного белья, и всё это время в голове крутилась одна и та же мысль: «Харрис. Виктор. Уколы. Согласие». Я так сильно ушла в эти раздумья, пытаясь сопоставить факты, что не заметила, как солнце сменило положение, а тишина дома стала какой-то другой — тяжёлой и обеденной.

Я даже не поняла, сколько времени провела в этой гардеробной. Казалось, прошло минут десять, а на деле — часы. Я словно вынырнула из глубокого колодца, когда услышала в коридоре приглушённый гул шагов.

Взглянула на настенные часы в холле, мимо которых проходила по пути обратно: середина дня. Обед.

Я не просто проворонила время — я как будто выпала из реальности. Я даже не помнила, как догладила остатки вещей и убрала корзину. В голове всё ещё звучал голос Марка, его странная заминка, когда он не сразу вспомнил моё имя.

Я машинально поправила форму, пригладила волосы и направилась к лестнице, чувствуя, что этот день рассыпается на куски. Марк должен был вот-вот выйти к обеду, и теперь, когда я осознала, сколько времени потеряла в своих мыслях, мне стало не по себе. Я должна была выглядеть как ни в чём не бывало — просто горничная, которая идеально делает свою работу, а не девушка, которая пытается разгадать тайну этого дома, стоящую за дверью кабинета.

Я спустилась по лестнице, стараясь, чтобы каждый мой шаг был размеренным и тихим. Моя форма была в полном порядке, руки не дрожали, лицо сохраняло то самое выражение «полезного, но почти невидимого аксессуара», которое требовалось от горничной на вилле Марка Рейна. Но внутри всё горело. Я только что видела его — Марка, который выглядел так, будто в его сознании образовалась огромная, зияющая дыра.

Обед прошел странно. Марк так и не вышел к общему столу. Розалинда лично отнесла ему поднос с едой в кабинет. Когда она вернулась, её лицо было как застывшая маска. — Он занят документами команды, — сказала она коротко, не глядя на нас с Марией. Но в её голосе я услышала ту самую фальшь, которую чувствуешь, когда человек пытается скрыть страх за напускным спокойствием. Она произнесла это слишком гладко, как будто повторяла заранее заученную фразу.

Я решила, что лучший способ спрятать собственное волнение — это погрузиться в работу. Весь остаток дня я провела на втором этаже, меняя постельное бельё в гостевых спальнях. Мне хотелось занять руки чем-то монотонным, чтобы шум в голове наконец утих. Но время тянулось мучительно медленно.

Когда солнце начало клониться к закату, я направилась вниз с пустой корзиной для белья. Проходя мимо кухни, я услышала голоса. Дверь в кладовую была приоткрыта, и оттуда доносился встревоженный шёпот Розалинды.

— ...говорю тебе, Мария, он сегодня забыл про звонок с Аной, — голос Розалинды был таким тихим, что мне пришлось остановиться и затаить дыхание. — Она сама позвонила, спрашивала, почему он не вышел на связь по поводу брифинга для Филипп-Айленда. А он... он вообще не помнил, что вчера вечером они договаривались о звонке. Я стояла рядом, когда он с ней говорил. Знаешь, какое у него было лицо? Как будто из его головы просто вырезали кусок вчерашнего дня.

Мария, которая обычно была готова оправдать Марка в любой ситуации, на этот раз отозвалась не сразу.

— Может, он просто вымотан гонками? — спросила она, но в её голосе слышалось сомнение.

— Несколько лет, Мария, — прошептала Розалинда. — Несколько лет я здесь работаю. Я знаю, как он выглядит, когда просто устал. А здесь — другое. И этот тик на плече... он ведь вернулся сегодня утром. Я видела это за завтраком. Его не было уже много месяцев, а сегодня дёргалось так, что невозможно было не заметить.

Я замерла в коридоре, вцепившись пальцами в край бельевой корзины до побелевших костяшек. Холод прошил меня насквозь. Провалы в памяти. Нервный тик. Раздражительность, которую я сама видела пару часов назад в коридоре. Все кусочки этого пазла, которые я собирала последние недели, внезапно сложились в одну страшную картину. Что-то в Марке начинало крошиться. Что-то, что было гораздо серьезнее обычной усталости.

Я не стала слушать дальше. Тихо, стараясь не скрипнуть ни одной половицей, я отступила вглубь коридора и ушла в прачечную. Там было тепло, гудели стиральные машины, пахло свежестью и порошком, но меня била мелкая дрожь. Я прислонилась спиной к прохладной стене, закрыла глаза и заставила себя дышать глубоко.

Мой «внутренний аналитик» — голос, который годами помогал мне выживать в одиночестве в Кинг-Сити — сейчас молчал. Ему не нужны были факты, он просто знал правду. Я видела таких людей раньше. Людей, которые держатся из последних сил, людей, которые пытаются скрыть трещины в своей психике, пока не становится слишком поздно. Я видела это в глазах пьяных посетителей заправки, видела в срывах людей, которые годами копили в себе боль, а потом в одну секунду превращались в осколки.

Вечером Марк так и не пришёл на кухню. Последнюю неделю эти поздние посиделки стали нашим тайным ритуалом, но сегодня длинный деревянный стол пустовал. Я сидела одна, тупо уставившись в чашку. Чай давно остыл, покрывшись тонкой плёнкой, а я всё помешивала его ложкой, вздрагивая от каждого шороха. Сердце каждый раз ухало вниз, когда в коридоре раздавались шаги, но это были то Мария, то Розалинда.

Розалинда видела, что я сама не своя. Она молча пододвинула ко мне тарелку с домашним печеньем, потрепала по плечу и ушла спать. На кухне стало совсем тихо. Только холодильник уныло гудел да за окном в густой южной темноте надрывались цикады.

Около десяти часов вечера тишину разрезал знакомый звук. На улице, со стороны заднего двора, кто-то быстро, тяжело шёл по асфальтовой дорожке. Шаги направлялись к спортзалу — он стоял отдельно, сразу за бассейном. Это был второй спортзал, обставленный разными тренажерами. Огромное здание из стекла и бетона, забитое тренажёрами и медицинским оборудованием для реабилитации. Дэн как-то проболтался мне, что Марк уходит туда в самые хреновые ночи.

«Босс просто выжигает своих демонов на беговой дорожке, пока не упадёт без сил», — вспоминала я его слова.

Я честно пыталась остаться на месте. Повторяла себе, что лезть к нему опасно, что Розалинда предупреждала меня не открывать закрытые двери. Но липкий, холодный страх, который преследовал меня с самого утра, погнал меня к окну.

В спортзале горел свет. Яркий, ядовито-белый, похожий на освещение в операционной. Сквозь стеклянные стены я чётко видела силуэт Марка. Он бежал. Бежал на какой-то запредельной, сумасшедшей скорости. Это не было тренировкой. Это была отчаянная, дикая попытка убежать от самого себя, заглушить внутри то, что орало слишком громко.

Я смотрела, не мигая, пока не случилось то, от чего у меня перехватило дыхание.

Марк резко споткнулся, его едва не размазало по движущемуся полотну дорожки. Он устоял, в секунду затормозил, а затем с диким, звериным замахом впечатал кулак прямо в панель управления тренажёра. Даже через двойное стекло до меня донёсся хруст ломающегося пластика.

Разум отключился. Мой внутренний аналитик орал: «Беги в комнату, запрись!», но ноги уже сами несли меня через чёрный ход прямо в темноту двора.

Дверь в спортзал была приоткрыта. Я влетела на порог, задыхаясь от быстрого бега, и тут же замерла. Из глубины зала доносились звуки, от которых волосы вставали дыбом. Тяжёлые, глухие удары железа о железный пол, скрежет разрываемого металла и страшное, утробное, судорожное рычание. Так не мог рычать человек. Этот звук вибрировал в груди, он был слишком низким, грязным и жутким.

Мне хотелось развернуться и бежать без оглядки обратно в свой безопасный трейлер в Кинг-Сити, забыть этот дом как страшный сон. Но я сделала шаг вперёд и толкнула дверь.

Внутри была настоящая бойня. Беговая дорожка лежала раскуроченной: пластиковый экран разбит в хлам, провода торчали наружу, тяжёлое резиновое полотно было перекошено и вырвано с мясом. Мощная силовая стойка валялась на боку, тяжёлые стальные блины с грохотом раскатились по резиновому полу. Но хуже всего было боксёрское зеркало во всю стену. На его месте сияла огромная паутина трещин, а из центра этой паутины медленно, густыми каплями стекала свежая, ярко-красная кровь.

Марк стоял спиной ко мне посреди этого хаоса. Его белая футболка полностью взмокла от пота и липла к лопаткам. Всё его тело — каждый мускул, каждая жила на широкой спине — тряслось в крупной, дикой, неконтролируемой дрожи. Правая рука, которой он разнёс зеркало, свисала вниз. Кожа на костяшках была содрана до мяса, кровь обильно текла по пальцам и капала на пол, но он даже не шевелился. Он просто стоял и хрипел, как загнанный зверь.

— Марк, — позвала я его. Голос сорвался, но я попыталась сделать его как можно мягче и спокойнее.

Он развернулся так резко, что я отпрянула. И то, что я увидела, заставило меня похолодеть.

Это был не Марк. И это не была та холодная, расчётливая Тень, которую я видела в гараже. Это было нечто среднее — жуткий, уродливый гибрид, застрявший в процессе раскола. Лицо Марка исказила судорога, словно внутри одной черепной коробки прямо сейчас дрались два абсолютно разных существа, и каждое тянуло мышцы лица на себя. Один его глаз — левый — был нормальным, карим, полным смертельного ужаса и боли. А правый глаз... его зрачок расширился до предела, превратившись в бездонный колодец, в котором не было ничего человеческого. Левое плечо Марка непрерывно, бешено дёргалось. Это был не мелкий тик, который замечала Розалинда. Плечо ходило ходуном, судорога колотила его без остановки.

— Уходи... — вытолкнул он из себя. Звук шёл одновременно из двух разных регистров. Его привычный баритон мешался с чужим, вибрирующим, утробным голосом Тени. — Стеша... пожалуйста... беги отсюда. Я не... я не могу её удержать...

— Я никуда не уйду, — упрямо повторила я, хотя внутри всё сжималось от ужаса. Я сделала осторожный шаг по осколкам. — Марк, посмотри на меня. Давай, как обычно. Четыре счёта на вдох. Помнишь?

— Не сегодня! — дико закричал он и замотал головой. Движения были такими ломаными, дёргаными, будто кто-то невидимый с силой рвал за ниточки марионетку. Обычный человек так не двигается. — Сегодня всё по-другому, Стеша! Она сильнее... Она разрывает меня! Ей тесно внутри!

Он с хрипом схватился обеими руками за голову, запуская окровавленные пальцы в волосы, и согнулся пополам. Было видно, как под кожей на его висках бешено бьются вены.

— Она орёт... орёт, что цепь порвалась! Что кто-то открыл клетку и отпустил её с поводка! Что ей теперь всё можно! — выл Марк, качаясь из стороны в сторону.

Эти слова ударили меня под дых. Отпустил с поводка? Кто? Но у меня не было времени думать об этом. Марк терял себя. Расщепление происходило прямо у меня на глазах, грубо, болезненно, ломая его психику и тело.

— Марк, кто отпустил? — я попыталась подойти ближе, удерживая ровный тон. — О чём ты говоришь?

Он не ответил. Он вдруг сделал шаг в мою сторону — ломаный, спотыкающийся шаг. Он шёл не как хищник, а как тяжелораненый человек, который ищет спасения.

— Помоги мне... — прошептал он, и в этом звуке пробился настоящий, испуганный Марк. — Стеша, умоляю, помоги... Я не хочу, чтобы она... только не при тебе... не надо...

Я шагнула к нему вплотную, наплевав на осколки зеркала, которые хрустели под моими кроссовками. Я протянула руки и крепко схватила его окровавленную, дрожащую ладонь. В нос ударил резкий, тяжёлый запах пота, адреналина и железистый привкус свежей крови. Его кожа была огненной, будто у него начался сильнейший бред.

— Дыши со мной, — я заставила его поднять на меня взгляд. Эти два разных глаза смотрели на меня в упор, и это зрелище выбивало почву из-под ног. — Давай. Вдох. Раз... два... три... четыре. Медленный выдох. Марк, ты главный. Ты держишь руль. Ты пилот, слышишь меня? Борются все, но ты сильнее.

Он попытался сделать вдох, но его лёгкие словно заклинило. Из горла вырвался страшный, захлёбывающийся хрип, похожий на предсмертный. Марк закинул голову назад, его глаза на секунду закатились так, что видны были только белки, а потом...

Потом его левый, человеческий глаз тоже потемнел. Зрачок стремительно, за долю секунды, сожрал карию радужку. Лицо в один миг разгладилось, потеряв всю человеческую боль, и на нём заиграла та самая жуткая, кривая, хищная усмешка. Тень полностью взяла контроль.

— Она уже здесь, — раздался низкий, бархатистый, но пугающе вибрирующий голос. Пальцы Марка, которые я держала, внезапно сжались со страшной, титанической силой. Я едва не вскрикнула от боли — казалось, он сейчас просто раздробит мои кости. — Стефания Ланская... Наш маленький, упрямый цветок. Ты снова пришла к нам сама. Тебе нравится играть с огнём?

Я стиснула зубы, терпя боль в зажатой руке, и заставила себя не отводить глаз. Я вспомнила всё, что читала в старых медицинских книгах по психиатрии. При диссоциативном расстройстве идентичности, когда одна личность сменяет другую, бесполезно драться физически. Нужно говорить с той частью, которая вышла наружу.

— Я тебя не боюсь, — выдохнула я, хотя сердце колотилось где-то в районе горла. — Я знаю, кто ты. Ты — его защита. Ты появилась, чтобы спасать его, когда ему было слишком больно. Но сейчас ему не больно. Я не причиню ему вреда. Здесь нет врагов. Только я. Отпусти мою руку, пожалуйста.

Тень наклонила голову набок — абсолютно неестественным, птичьим движением, словно гриф, разглядывающий падаль. Усмешка стала ещё шире и злее.

— Защита? О, цветочек, сегодня мне тесно в этой роли, — прошипела Тень, и её голос упал до интимного, жуткого шёпота. Она наклонилась к самому моему уху, обдавая меня горячим дыханием. — Кто-то сломал замок, Стефания. Кто-то перетасовал всю химию в этой больной голове. Раньше нас держали на прочной цепи. Старые доктора, таблетки, правила... Мы сидели тихо. А сегодня цепь ослабла. Кто-то сделал это нарочно. Кто-то очень хочет, чтобы я выходил наружу как можно чаще. Чтобы я разнес этот дом. Чтобы я до смерти напугал тебя, и ты сбежала... Сбежала так же, как бегала от своего прошлого монстра.

По моей спине продрал леденящий, парализующий ужас. Не от того, как сильно сжимались его пальцы на моей руке, а от осознания того, что происходило. Это был не просто сбой в голове гонщика. То, о чём говорила Тень, идеально ложилось на утренние страхи Розалинды, на провалы в памяти, на этот дикий приступ раздражительности. Психика Марка трещала по швам, потому что его внутренние механизмы защиты сошли с ума. Болезнь, которая дремала годами, сейчас взрывалась с жестокостью фугасного снаряда. Ему сносило крышу, и этот процесс был необратим.

— О чём ты говоришь? — тихо, умоляюще спросила я, пытаясь удержать ускользающую нить разговора с Тенью. — Кто хочет, чтобы я сбежала? Кто сломал замок?

Но Тень не успела ответить. Вдруг всё тело Марка снова свело дикой, конвульсивной судорогой. Его лицо исказилось от невыносимой судороги, мышцы вокруг рта задрожали, а чёрная пелена в глазах начала стремительно отступать, обнажая утопающую в слезах и боли радужку. Настоящий Марк пробивался обратно, буквально выдирая контроль над собственным телом из лап Тёмной стороны. Это было физически больно — видеть, как человек сражается с собственной головой.

— Стеша... — его голос вернулся, но это был жалкий, надорванный хрип. Сила Тени ушла, и его пальцы наконец разжались, отпуская мою израненную руку. — О господи... Стеша... Что я наговорил? Что она тебе сказала? Что со мной происходит?!

Он тяжело задышал, переводя взгляд с разбитого зеркала на свои окровавленные кулаки. На его лице отразился такой дикий, первобытный ужас перед самим собой, какой бывает только у людей, теряющих рассудок.

— Ты сказал... — я с трудом сглотнула слюну, растирая онемевшие пальцы. — Ты сказал, что цепь порвалась. Что приступы становятся сильнее, потому что внутри что-то изменилось. Марк, это... это просто сильнейший приступ. Твоё раздвоение... оно прогрессирует. Ты теряешь контроль над ней.

Марк замер. Он посмотрел на меня широко раскрытыми, безумными глазами. В них было столько отчаяния, что мне захотелось выть. Его дыхание стало прерывистым, лицо мгновенно побледнело, приобретя землистый, мертвенный оттенок.

Он не выдержал. Сама тяжесть осознания того, что он сходит с ума, что его собственная голова больше ему не принадлежит, подкосила его. Марк медленно, как подкошенный, опустился на колени прямо на резиновый пол, среди осколков разбитого стекла и капель собственной крови. Он обхватил голову руками, сжимая ладонями виски так сильно, будто пытался удержать разлетающийся на куски череп.

— Нет... нет, нет, нет... — шептал он, раскачиваясь взад-вперёд на коленях. Из его глаз брызнули слёзы, смешиваясь с потом и кровью на щеках. — Это опять начинается. Невада... клиника Кляйна... белые стены. Она жрёт меня изнутри, Стеша! Я схожу с ума. Я больше не контролирую это тело. О боже, я схожу с ума...

Это была чистая, неприкрытая жестокость человеческой природы — видеть, как ломается сильный, непобедимый чемпион, превращаясь на полу спортзала в испуганного, сломленного ребёнка, запертого в клетке со своим главным кошмаром.

Марк продолжал раскачиваться на полу, издавая тихие, скулящие звуки, от которых у меня разрывалось сердце. Я никогда не видела его таким беззащитным. Человек, который на скорости триста километров в час управлял ревущим гоночным монстром, сейчас не мог справиться с собственной тенью на полу.

При раздвоении личности каждый такой «перехват контроля» — это колоссальный удар по нервной системе. Мозг просто выгорает от перегрузки. Я знала из книг, что после таких мощных приступов наступает фаза полного истощения, когда сознание готово отключиться, лишь бы спастись от боли.

Я медленно опустилась на колени рядом с ним, аккуратно переступая через острые осколки зеркала.

— Марк, — позвала я его, протягивая руку и осторожно касаясь его дрожащего плеча. — Посмотри на меня. Приступы можно остановить. Мы найдём выход. Ты не один.

Он медленно убрал руки от лица. Его взгляд был абсолютно блуждающим, затуманенным. Он смотрел на меня, но казалось, видел сквозь меня те самые белые стены из своего прошлого.

— Она права... — прошептал он, и его губы задрожали. — В этот раз я не справлюсь, Стеша. Я чувствую, как она забирает всё больше места. Раньше я мог запереть её, а теперь... дверь сорвана с петель. Мой мозг просто взрывается. Каждая мысль причиняет боль.

Я видела, как тяжело ему даётся каждое слово. Левое плечо всё ещё мелко подёргивалось, выдавая остаточное напряжение в нервных узлах. Это была классическая картина психосоматического шторма. Личности внутри него рвали сознание на части, и если это не остановить прямо сейчас, его разум мог просто не выдержать нагрузки и уйти в глубокую кому или необратимый психоз.

— Пойдём в дом, — сказала я как можно увереннее, хотя у самой внутри всё дрожало. — Тебе нужно обработать руки и лечь спать. Мозгу нужен отдых, Марк. Слышишь? Просто отдых. Завтра всё будет казаться не таким страшным.

Он слабо кивнул, соглашаясь скорее от полного бессилия, чем от понимания моих слов. Я помогла ему подняться. Он опирался на меня, и я кожей чувствовала, какой он тяжёлый и как сильно его бьёт крупная дрожь. Мы медленно побрели к выходу из разрушенного спортзала.

Мы медленно брели по темной дорожке от спортзала к вилле. Марк был тяжелым, почти безжизненным, его тело то и дело прошивали судороги. Я поддерживала его, чувствуя, как его пот и кровь пачкают мою форму, но не смела отстраниться.

Когда мы дошли до террасы, Марк внезапно замер. Он остановился так резко, что я чуть не упала. Его хватка на моем плече — его пальцы впились в ткань до боли — внезапно сменилась чем-то иным.

Я подняла голову, чтобы спросить, всё ли в порядке, и у меня внутри всё оборвалось. Тот же взгляд. Опять. Зрачки мгновенно поглотили радужку, лицо стало пугающе гладким, словно его натянули на череп. Но теперь в этой маске было не просто хищничество, а садистская, холодная ярость.

— Ты думаешь, что ты всё ещё «контролируешь ситуацию», Стефания? — голос прозвучал низко, вибрируя где-то в самой глубине его груди.

Он резко развернул меня к себе и вжал в холодную стену дома. Его рука, вся в засохшей и свежей крови, с невероятной силой сомкнулась на моем горле. Это не было похоже на человеческий жест. Это был захват хищника, который наконец-то прижал добычу к углу.

— Ты вообразила себя ангелом-хранителем? — прошипел он, приближая своё лицо к моему так близко, что я чувствовала жар его дыхания. — Ты лезешь в мой разум, как воровка в чужой дом, разглядываешь мои раны, строишь свои глупые теории о «защите» и «дыхании». Ты хоть представляешь, насколько ты жалка в своей наивности?

Он сильнее вдавил меня в стену, перекрывая доступ воздуха. Я попыталась ухватиться за его запястье, чтобы ослабить хватку, но его рука была твердой, как стальной прут. Мир начал сужаться до туннеля, перед глазами поплыли серые пятна.

— Ты хочешь знать, почему я здесь? — он криво усмехнулся, и эта улыбка была самой страшной вещью, которую я когда-либо видела. — Я — то, что остаётся, когда «Марк» трусливо прячется в углу своего сознания. Я — тот, кто чувствует всё. Каждую секунду той боли, которую он старательно пытается забыть. И теперь... теперь ты тоже это почувствуешь.

Он резко, одним рывком, швырнул меня на каменные плиты террасы. Удар был такой силы, что у меня вышибло дух. Прежде чем я успела вдохнуть, он навис надо мной. Его лицо исказилось в гримасе чистого презрения.

— Психолог, — прорычал он, склонившись ко мне так, что его волосы коснулись моего лица. — Ты ведь любишь изучать людей, Стефания? Любишь копаться в их боли, как в грязном белье? Ну, давай. Изучай мою.

Он схватил меня за волосы и с силой дернул назад, заставляя смотреть на него. Боль была острой, пронзительной, она заставила меня вскрикнуть, но он лишь сильнее сжал пальцы.

— У Марка есть правило: «Не причинять вреда». Он хранит его, как святыню. А у меня нет правил. Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? Я вижу ещё одно слабое, хрупкое существо, которое вечно ищет защиты, вечно пытается быть нужной, чтобы не остаться в одиночестве. Ты — паразит, Стеша. Ты присосалась к этому дому, к его жалости, к его слабости.

Он начал методично, с какой-то извращенной медленностью давить коленом на мое плечо, прижимая меня к холодному камню. Каждое слово отдавалось эхом в моей голове, перемешиваясь с собственным страхом и пульсирующей болью.

— Ты так хочешь помочь? — он склонился еще ниже, его глаза были двумя угольными безднами. — Давай, помоги мне сейчас. Покажи, на что способен твой хваленый аналитический ум, когда ты сама находишься на грани разрыва.

Он ударил кулаком в пол прямо над моей головой. Камень треснул, осколки посыпались.

— Я могу сломать тебя прямо сейчас, — его голос стал ледяным и спокойным. — Одним движением. И никто не узнает. Они скажут, что это был несчастный случай. Что «безумный гонщик» снова сорвался. А ты... ты просто станешь очередным пятном в моей биографии.

Я смотрела в эти пустые, мертвые глаза и понимала: Марка там больше нет. Он заперт глубоко внутри, он тонет в этом океане ненависти, и он не может мне помочь. Тень играла со мной, как кот с полузадушенной мышью. Это было не просто расстройство личности — это была чистая, концентрированная тьма, которая ждала возможности вырваться на волю годы, и теперь, когда «цепь порвалась», она собиралась сполна насладиться своим триумфом.

— Ты дрожишь, — он с издевкой провел окровавленным пальцем по моей щеке. След от его ногтя оставил глубокую, жгучую царапину. — Это твой внутренний аналитик сейчас паникует? Он пытается вычислить вероятность выживания? Подскажу: она стремится к нулю, цветочек.

Он снова схватил меня за горло, приподнимая над полом так, что мои ноги беспомощно заболтались в воздухе. В этот момент я впервые по-настоящему поняла, что такое смерть — она не была абстрактным понятием из книг. Она была здесь, в его глазах, в его сжатых пальцах, в этом холодном, расчетливом безумии, которое медленно, дюйм за дюймом, выжимало из меня жизнь.

— Умоляй, — прошептал он, и в его голосе не было ни капли Марка. — Умоляй меня о пощаде. Давай, Стефания. Покажи мне, насколько ты слабая.

Я смотрела на него, задыхаясь, и в голове билась единственная, самая важная мысль: если я сдамся сейчас, он не просто убьет меня — он уничтожит то немногое, что осталось от настоящего Марка внутри него самого.

— Ты... — прохрипела я, выдавливая из себя звук, — ...ты боишься.

Его пальцы на мгновение замерли.

— Ты боишься... что я права, — продолжала я, чувствуя, как сознание начинает меркнуть. — Ты боишься, что он сильнее тебя. Что ты — всего лишь... всего лишь тень...

Он взревел, как раненый зверь, и с яростью швырнул меня в сторону. Я пролетела несколько метров и врезалась в кадку с пальмой, чувствуя, как острые края камней режут кожу. Боль накрыла меня волной, но я осталась в сознании.

Тень стояла надо мной, тяжело дыша. Его лицо снова начало меняться — мышцы дергались, глаза метались от тьмы к свету. Марк боролся. Он пытался прорваться сквозь этот ад, чтобы остановить то, что происходило.

— Нет... — вырвался из его груди стон, уже чистым, человеческим голосом. — Стеша... нет!

Он схватился за голову, падая на колени, и я поняла — сейчас или никогда.

В его глазах на мгновение вспыхнула искра узнавания, боли, отчаяния — того самого Марка, которого я знала. Но в следующую секунду зрачки снова начали расширяться, поглощая свет, а его плечо дернулось в той самой нечеловеческой судороге. Он не был Марком. Он был сосудом, который трещал по швам.

— Беги, — прохрипел он, но это был уже не приказ, а издевательский вызов. Голос Тени, низкий и вибрирующий, заполнил террасу. — Беги, мой маленький цветок. Беги в лес. Лилии так красиво смотрятся в грязи.

Я не стала дожидаться, пока он поднимется. Мои ноги, словно налитые свинцом, сорвались с места. Я бросилась прочь от террасы, перемахнула через низкую ограду сада и понеслась в сторону кромки леса, граничащей с поместьем.

Сердце колотилось в горле, как пойманная птица. Я знала: если я сейчас оглянусь, я увижу, как он настигает меня.

— Стефания! — его голос прозвучал совсем близко, за спиной. — Ты думаешь, темнота тебя спасет? В темноте я вижу лучше, чем днем!

Я врезалась в густые заросли кипарисов, ветки хлестали по лицу, оставляя царапины, но я не чувствовала боли. Только страх — животный, липкий, парализующий. Я чувствовала, как за моей спиной разрывается сама ткань реальности. Марк — или то, что им стало — двигался с невероятной скоростью. Он не просто бежал, он преследовал меня, играя, как хищник, который точно знает, где именно я спрячусь.

Я споткнулась о корень и полетела в овраг, скатываясь по сухой земле и острым камням. Оказавшись на дне, в густом сплетении колючего кустарника, я затаила дыхание. Тишина была звенящей.

— Я знаю, где ты, — его голос донесся сверху. Он не кричал. Он говорил тихо, почти нежно, как будто мы играли в прятки. — Твоя цепочка... она такая маленькая, такая хрупкая. Серебряная лилия на тонкой шейке. Ты знаешь, что лилиям нужно много воды? Но в лесу много другого... грязи, корней, теней.

Я зажала рот рукой, чувствуя, как слезы текут по щекам. Серебряный кулон на груди, который раньше казался мне оберегом, теперь жег кожу, словно раскаленное клеймо.

— Я хочу, чтобы ты поняла одну вещь, — он спрыгнул в овраг. Я услышала хруст веток под его тяжелыми сапогами. — Ты не горничная. Ты не психолог. Ты — мой трофей. Ты пришла в мой дом, ты копалась в моих секретах. Теперь твоя очередь быть в клетке. Я хочу видеть, как твоя лилия вянет в моей темноте.

Я рванула с места, когда он оказался в двух метрах от меня. Он схватил меня за подол платья, ткань треснула, я рванула изо всех сил, оставляя кусок ткани в его руке, и вылетела на поляну.

— Давай! — его смех был полон безумия. — Чем дальше ты бежишь, тем слаще будет момент, когда я сломаю тебе лепестки!

Он настиг меня в три прыжка. Его рука, жесткая и холодная, вцепилась мне в плечо, разворачивая лицом к себе. Его лицо в лунном свете казалось маской демона. Черные, бездонные глаза смотрели прямо в душу.

— Пожалуйста... — прошептала я, чувствуя, как он вжимает меня в шершавый ствол старого дуба. — Марк, вернись!

— Его здесь нет, — прошипел он, проводя окровавленным пальцем по моей скуле. Он надавил сильнее, и я почувствовала, как по щеке потекла теплая струйка крови. — Он слабак. Он позволил тебе подойти слишком близко. А я... я ценю красоту в неволе. Знаешь, лилии в клетке выглядят куда эффектнее, чем в саду.

Он резко схватил меня за цепочку на шее. Металл врезался в кожу.

— Я не отдамся тебе, — прохрипела я, хотя каждое слово давалось с трудом из-за его хватки на горле.

— О, это не вопрос согласия, дорогуша, — его голос стал опасным, низким, вибрирующим. — Это вопрос выживания. Ты хотела знать, что происходит с теми, кто видит слишком много? Ты сейчас узнаешь.

Он ударил кулаком в ствол дуба в сантиметре от моей головы. Кора разлетелась щепками. Я зажмурилась, ожидая удара, но он лишь рассмеялся, отступая на шаг и загоняя меня в тупик — к обрыву, за которым шумел ручей.

— Ты такая хрупкая, — сказал он, изучая меня, как насекомое под стеклом. — Твоя пульсация, твое дыхание... Я слышу каждый удар твоего сердца. Оно бьется для меня. Ты будешь жить здесь, со мной. В моем сознании, в моем доме, под моим присмотром. Больше никаких библиотек, никаких тайн. Только ты и я, и тишина моей клетки.

Он сделал еще один шаг. Рядом, в темноте, бурлила вода.

— Прыгай, если хочешь, — он усмехнулся. — Но даже в воде я найду тебя. Лилия всегда принадлежит садовнику. А я — самый лучший садовник, какой у тебя когда-либо был.

Он снова протянул руку, и на этот раз его глаза вспыхнули не просто тьмой, а каким-то болезненным, собственническим голодом. В этот момент я поняла: он не хочет меня убить. Он хочет меня уничтожить как личность, оставить от меня лишь оболочку, привязанную к нему невидимой, но железной цепью.

— Марк... — выдохнула я, глядя в его безумные глаза. — Ты не можешь... ты не можешь держать меня в клетке. Я человек!

— Нет, — он медленно сократил дистанцию, его рука снова потянулась к моей шее, к кулону. — Ты — цветок, который я сорвал. И теперь я буду решать, как долго ты будешь цвести.

Его пальцы сомкнулись на цепочке. Он дернул — металл не выдержал, цепочка лопнула. Кулон упал в траву. Он поднял его, рассматривая в лунном свете, и его лицо на секунду исказилось чем-то похожим на боль... или гнев.

— Смотри, — он швырнул лилию в ручей. — Теперь ты свободна. Но помни: ты никуда не уйдешь. Я всегда буду там, где есть страх. А ты теперь — ходячий страх.

Он сделал еще шаг, загоняя меня прямо в холодную воду ручья, и я поняла, что лес не стал моим спасением.

Холодная вода ручья обхватила щиколотки, пробирая до костей, но я почти не чувствовала этого. Всё моё внимание, всё моё естество было сосредоточено на мужчине, стоящем передо мной. В лунном свете, пробивающемся сквозь кроны деревьев, лицо Марка Рейна выглядело как маска, высеченная из камня и боли.

— Свободна, — повторил он, и этот звук, холодный и вибрирующий, эхом отозвался от стволов деревьев.

Он шагнул в воду, не заботясь о том, что его дорогая одежда промокает. Каждый его шаг был тяжёлым, уверенным, как у хищника, загоняющего добычу в угол. В его глазах по-прежнему плясала та самая бездонная тьма, смешанная с пугающим, собственническим голодом. Он не хотел моей смерти. Он хотел сделать меня своей собственностью, сломанной игрушкой, которую он будет прятать в своих тёмных лабиринтах.

Он оказался так близко, что я чувствовала жар его тела, контрастирующий с ледяной водой. Одной рукой он перехватил мой подбородок, заставляя смотреть прямо в эти черные глаза.

— Ты дрожишь, цветочек, — прошептал он, и в этом голосе, помимо угрозы, вдруг проступила острая, почти болезненная страсть. Он провёл большим пальцем по моей нижней губе, нажимая так сильно, что я почувствовала металлический привкус крови. — Этот страх... он такой сладкий. Ты ведь чувствуешь это, правда? Как он разгоняет кровь в твоих жилах? Как ты становишься такой... живой... именно в моих руках.

Я попыталась отстраниться, но он рывком притянул меня к себе. Его вторая рука легла на мою поясницу, вжимая меня в него. Это было до пугающего странно: в этом жесте было столько неистовой, необузданной страсти, что у меня перехватило дыхание. Он был безумен, он был опасен, он хотел сломать меня, но в то же время его тело требовало близости, требовало присвоения.

— Марк... — прошептала я, и в этом имени было столько мольбы, что он на секунду замер. Его зрачки сузились, на мгновение промелькнуло что-то человеческое, какой-то невыносимый внутренний конфликт.

В этот же миг тишину леса разорвал резкий, сухой хлопок.

Щёлк.

Пуля ударила в ствол дуба в паре сантиметров от его головы, выбив фонтан щепок. В ту же секунду последовал второй выстрел, свистнувший совсем рядом с моим ухом.

Марк среагировал мгновенно. Это не было человеческой реакцией — это было что-то звериное, врожденное, отточенное годами выживания. Он рванул меня на себя, буквально прикрывая своим телом, и одним мощным рывком подхватил на руки.

— Ублюдки, — прорычал он, и в этом звуке не было ни капли Марка, только чистая, концентрированная ярость Тени.

Он бросился бежать сквозь чащу с такой скоростью и маневренностью, словно был ночным призраком. Его руки, крепкие, как тиски, прижимали меня к его груди, не давая ни единого шанса вырваться. Я уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, как бешеный ритм его сердца бьется о мои ребра. Нас преследовали. Я слышала хруст веток позади — кто-то бежал по нашим следам, кто-то, кто не собирался давать нам уйти.

— Тише, — прорычал он мне в волосы, когда мы на секунду припали к земле за огромным валуном. Его дыхание было тяжелым, прерывистым. — Ты моя. Слышишь? Только моя. Я не отдам тебя этим псам.

Он прижал меня к себе так сильно, что мне стало больно, но в этой боли было нечто иное — странное, извращенное чувство защищенности. Даже если он был моим тюремщиком, сейчас он был единственным, кто удерживал меня от смерти.

Свист.

Еще одна пуля прошила воздух над нами, сорвав кору с камня. Марк снова сорвался с места, петляя среди деревьев. Он бежал к обрывистому склону, где лес становился почти непроходимым. Его тело было напряжено, как натянутая струна. Я видела, как по его лицу течет кровь от царапин, как его глаза постоянно сканируют темноту.

— Почему они стреляют? — выдохнула я, вцепившись в его куртку.

— Потому что знают, что я сейчас слаб, — прорычал он, резко сворачивая в сторону узкого расщелья между скалами. Он опустил меня на землю, но тут же прижал к каменной стене, загораживая собой. — Стеша, слушай меня. Если они доберутся до нас...

Он не закончил. Его глаза внезапно потемнели, лицо исказилось. Он прижал ладонь к моему рту, заставляя замолчать. Он слушал. Его слух был обострен до предела.

— Они окружают, — прошептал он, и в его голосе проскользнула пугающая, предвкушающая улыбка. — Они думают, что загнали меня в угол. Они не знают, что в темноте зверь становится только опаснее.

В этот момент из-за деревьев показались тени. Люди с оружием, двигающиеся слаженно, профессионально. Это не были случайные бандиты. Это были те, кто знал, за кем пришел.

Марк оттолкнул меня чуть дальше в расщелину, закрывая своим телом. Его рука потянулась к спрятанному в кармане ножу — я даже не знала, что он у него есть.

— Оставайся здесь, — прорычал он, и в его глазах снова вспыхнула та самая тьма. — Если ты выйдешь... я найду тебя первой. И поверь, клетка покажется тебе раем по сравнению с тем, что я сделаю.

Он был прекрасен и ужасен одновременно. Залитый кровью, в разорванной одежде, с лицом, на котором боролись две личности, он выглядел как падший ангел, готовый к последней битве.

— Марк, не надо... — шепнула я, хватая его за рукав.

Он обернулся. На долю секунды тьма отступила, и я увидела его глаза — испуганные, живые, полные боли за то, что он вынужден был меня в это втянуть.

— Живи, — сказал он своим настоящим голосом, который дрожал от нежности и отчаяния. — И прости меня.

Он резко развернулся и прыгнул прямо в темноту, навстречу вооруженным теням.

Я осталась одна в расщелине, слыша крики, звуки борьбы, глухие удары и редкие выстрелы, которые разрывали ночную тишину леса. Я была не просто свидетельницей. Я была той, за кого он сражался — и той, кого он хотел запереть в своей личной клетке страха. Самое страшное было не то, что я его боялась. Самое страшное — несмотря на этот страх, я всё ещё не могла заставить себя перестать бороться за настоящего Марка.

Я не могла больше сидеть в этой холодной каменной западне. Звуки схватки — утробные стоны, хруст ломаемых костей, яростные выкрики Марка — терзали мне душу. Я должна была увидеть. Должна была помочь.

Я рванула с места, выскочив из расщелины, как ошпаренная. Лес кружился в безумном хороводе теней. Вспышки выстрелов разрезали тьму, на мгновение ослепляя. Я бежала на голос, на этот звериный рык, который раздавался недалеко от старого дуба.

— Марк! — закричала я, не разбирая дороги.

Но стоило мне выбежать на тропинку, как из густых зарослей, словно черная тень, вынырнула фигура. Мужчина в тактическом костюме, бесшумный и массивный, настиг меня в одно движение. Железная рука легла мне на лицо, зажимая рот, вторая впечатала меня в его грудь, лишая дыхания. Я брыкалась, молотила кулаками по его бронежилету, мычала в его ладонь, пытаясь укусить, но он был слишком силен.

— Тише, птичка, — прошептал он мне на ухо. Голос был холодным, как лезвие ножа. — Наконец-то ты нашлась. Твой хозяин тебя заждался.

У меня внутри всё заледенело. Влад. Имя, которое я стерла из своей памяти, имя, которое было синонимом боли, страха и клетки, снова всплыло в сознании. Люди Влада. Они нашли меня. Этот кошмар, от которого я бежала, настиг меня здесь, в лесу, посреди другой, не менее страшной бойни.

Мужчина потащил меня назад, к краю леса. Я видела, как впереди, сквозь деревья, мелькали фигуры. Они не собирались убивать Марка — они хотели забрать меня.

— Отпусти! — вырывалось у меня сквозь пальцы, но мои крики тонули в шуме леса.

Вдруг я услышала звук, от которого даже мой мучитель вздрогнул. Это был не человеческий крик. Это был рык, пропитанный первобытной, абсолютной яростью. Сверху, с ветвей старого дуба, на нас упала тень.

Марк. Но это был не Марк. Это была Тень, во всей своей разрушительной мощи. Он приземлился на охранника с такой силой, что земля вздрогнула. Удар был жестоким — коротким, точным и сокрушительным. Мужчина выронил меня, и я рухнула в траву.

Марк не просто нападал — он разрывал.

Тень не дала ему опомниться. Марк вцепился в его горло, и это было похоже на захват хищного зверя. С диким, низким рычанием, от которого вибрировала земля, он сжал пальцы — я услышала отчетливый, сухой хруст ломающихся шейных позвонков. Мужчина в тактике обмяк мгновенно, но Марк не остановился. Он был в ярости, которая не знала границ.

Он буквально вколотил лицо врага в каменистую почву, один раз, второй, третий... каждый удар сопровождался звуком бьющегося черепа. Земля под ними быстро пропитывалась темнотой, превращаясь в грязное месиво из крови и раздробленной плоти. Марк рычал, его тело сотрясали судороги, он рвал на охраннике броню, не замечая, как острые края металла режут его собственные ладони. Когда человек под ним окончательно перестал подавать признаки жизни, Марк с каким-то звериным торжеством впечатал последний удар в его голову, превращая всё, что от неё осталось, в бесформенную, залитую кровью массу. Это была не битва, а полное, тотальное уничтожение.

Всё стихло. Тень замерла над поверженным врагом, тяжело и рвано дыша. Его лицо, руки и одежда были покрыты липкой, густой кровью. Он медленно обернулся ко мне. Его черные глаза, казалось, вобрали в себя всю тьму безлунной ночи. Он сделал шаг в мою сторону, и этот шаг был полон угрозы.

— Моя, — прошипел он, и от этого звука у меня внутри всё сжалось.

Но когда он подошел вплотную и его ладонь опустилась на моё плечо, я невольно вздрогнула. И вдруг что-то произошло. Его плечо, которое только что билось в безумных судорогах, внезапно замерло. Он моргнул, словно приходя в себя. Тьма в его глазах начала медленно отступать, уступая место привычному серому оттенку его глаз. Он посмотрел на свои ладони, с которых стекала чужая кровь, потом на меня — и в его взгляде читались такая боль и растерянность, будто он только что очнулся от самого кошмарного сна. Он наконец-то взял себя в руки.

— Стеша... — прошептал он своим обычным голосом. Он звучал слабо, в нем было столько страха. — Боже, что я...

Он потянулся ко мне, но в этот момент мои силы окончательно оставили меня. Мир вокруг начал стремительно плыть, и я поняла, что больше не могу держаться на ногах. Тот ужас, который преследовал меня весь день, настиг меня окончательно, утягивая в забытье.

— Нет! — его крик, полный неприкрытого отчаяния, стал последним, что я запомнила.

Марк успел подхватить меня до того, как я коснулась земли. Его руки, всё еще испачканные в крови, теперь бережно обнимали меня, как будто я была самым дорогим сокровищем. Он прижал меня к себе, прислонившись своим лбом к моему.

— Стеша, очнись! Только не это, пожалуйста, — умолял он. Он рывком поднялся на ноги, крепко прижимая меня к груди.

Он бросился бежать через лес, как сумасшедший. Он двигался быстро и ловко, совершенно не замечая веток, которые хлестали его по лицу и телу. Он был в ужасе. Я чувствовала этот страх каждой частичкой себя — он безумно боялся потерять меня, боялся, что если я сейчас не открою глаза, то его собственный мир окончательно рухнет и он больше никогда не сможет собраться по кусочкам.

Впереди послышались голоса и шум бегущих людей.

— Босс! Босс, мы здесь! — закричал Диего, выбегая из темноты. — Сюда!

— Скорее! — рявкнул Марк. В его голосе не осталось ни капли той жуткой Тени — только отчаянный, дикий страх человека, который теряет самое важное. — Она ранена! Нужна помощь, немедленно!

Нас тут же обступили Диего, Сэм и Дэн. Я чувствовала, как их сильные и надежные руки перехватили меня, но Марк не выпустил мою ладонь из своей даже на секунду.

— Она обязана жить, — сказал он, и это прозвучало не как просьба, а как страшная клятва всему миру. — Сэм, если она не придет в себя, я разнесу этот проклятый лес по щепкам вместе с каждым, кто посмел к ней прикоснуться.

— Мы доставим её в дом, Марк, — твердо ответил Дэн. — Успокойся, у нас всё под контролем.

Мы мчались к особняку, как будто спасались от самого ада. Марк был весь в крови, он не отходил от меня ни на шаг, и его лицо выражало такое отчаяние, что даже его суровые охранники старались лишний раз не смотреть на него. Я была без сознания, но даже в этой пустоте я четко знала одно: я в его руках. В руках того, кто был моим ночным кошмаром и одновременно моим единственным спасением. И теперь, когда я оказалась в его полной власти, я понимала, что он не просто спас меня — он забрал меня себе навсегда.

Тгк: Руна Нуар и ее истории 🖤📚