Гонка за невинностью | 18+

От автора
Роберт Конти — Влад

Дом стоял высоко в горах, там, где заканчивались нормальные дороги и начинался частный, охраняемый серпантин, ведущий в никуда для всех, кроме тех немногих, кто знал код на воротах. Снаружи — обычное поместье. Белые стены, бассейн, ряды кипарисов вдоль подъездной аллеи. Ничего такого, что могло бы вызвать подозрение у случайного человека, если бы случайный человек вообще мог сюда попасть.

Роберт Конти проснулся рано, ещё до восхода, — привычка, оставшаяся с молодости, когда сон казался ему непозволительной роскошью для человека, пробивавшегося наверх из полной нищеты. Он спустился в кабинет на втором этаже, налил себе кофе из старой, ещё материнской турки, которую хранил как единственную сентиментальную вещь во всём доме, и сел за стол.

Телефон завибрировал прежде, чем кофе успел остыть.

«Прошло две недели с тех пор, как я перевёл деньги. Где мой товар? Мне надоели твои отговорки, Влад».

Роберт медленно прочитал сообщение дважды. Писал Аль-Файед — один из немногих клиентов, чьё недовольство могло стоить по-настоящему дорого. Не потому что он был опасен сам по себе, а потому что за ним стояли люди, чья немилость закрывала двери, которые Роберт годами открывал по одной.

Он набрал ответ коротко:

«Ещё пару дней. Товар особенный, требует деликатности».

Ответ пришёл почти мгновенно, а следом завибрировал сам телефон — Аль-Файед звонил лично, что случалось редко и всегда означало одно: терпение закончилось.

— Слушаю, — Роберт поднёс трубку к уху, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Влад, — на другом конце линии раздался сухой, чуть скрипучий голос с едва заметным акцентом. — Я устал писать сообщения, на которые ты отвечаешь красивыми словами вместо дела.

— Товар готовится, — сказал Роберт. — Она особенная, я объяснял. Девственница, чистая, без единого пятна в биографии. За такую платят втрое, но и готовят её втрое дольше обычного.

— Две недели, — холодно произнёс Аль-Файед. — Ты знаешь, сколько партий я мог бы получить от других людей за эти пару недель? Я начинаю думать, что ты либо потерял хватку, Влад, либо потерял саму девчонку.

Роберт стиснул зубы, но голос его остался таким же ровным.

— Ни то, ни другое. Возникли непредвиденные обстоятельства. Она временно оказалась под серьёзной защитой, но я уже работаю над тем, чтобы эту защиту убрать.

— Под чьей защитой? — в голосе Аль-Файеда прорезался холодный, острый интерес.

— Это неважно, — отрезал Роберт. — Важно, что через две-три недели товар будет у тебя, целый и невредимый.

— Две-три недели, — Аль-Файед издал короткий, невесёлый смешок. — Влад, ты понимаешь, что я мог бы просто заказать эту девчонку у кого-то другого? Что мне мешает?

— Ничего не мешает, — спокойно сказал Роберт. — Кроме того, что я лично гарантирую тебе результат, а другие — нет. Двадцать лет я работаю на этом рынке, и ты знаешь: если Влад обещает, Влад доставляет. Просто дай мне время закончить работу как следует.

На другом конце линии повисла долгая пауза.

— Хорошо, — наконец сказал Аль-Файед. — Три недели. Но если через три недели у меня снова будут только твои красивые слова, я не просто заберу деньги обратно. Я расскажу всем, кому знаю, что твоё слово ничего не стоит. А ты знаешь, Влад, в нашем деле репутация дороже любого товара. А в худшем случае, ты даже глаз не сможешь сомкнуть, потому что будешь бояться.

Связь оборвалась. Роберт медленно опустил телефон на стол и несколько секунд сидел неподвижно, чувствуя, как внутри закипает холодная, тщательно сдерживаемая ярость. Три недели. Он мысленно пересчитал: время поджимало сильнее, чем ему хотелось признавать вслух.

Он поднял трубку внутреннего телефона.

— Луго, зайди, — коротко сказал он.

Через минуту в дверь постучали. Вошёл крупный, молчаливый мужчина с пустыми глазами человека, давно переставшего задавать лишние вопросы. Луго служил Роберту двенадцать лет — не потому что был особенно умён, а потому что умел молчать и делать то, что говорят, без лишних размышлений о морали.

— Звали?

— Аль-Файед снова пишет, — Роберт кивнул на телефон. — У нас три недели. Что с виллой?

— Наши люди дважды объехали периметр за последние сутки, — сказал Луго, доставая планшет. — Восточная стена по-прежнему слабое место — старый пожарный проезд, камера туда не достаёт. Но они добавили патрульных именно на этот участок после наших первых заездов. Кто-то у них соображает.

— Значит, окно закрывается, — Роберт побарабанил пальцами по столу. — А внутри? Есть у нас глаза внутри дома?

Луго на секунду замялся.

— Пока только внешнее наблюдение.

— Пока, — повторил Роберт с нажимом. — Это слово мне нравится больше, чем «нет». Значит, скоро будет иначе.

Он поднялся, подошёл к окну и на несколько секунд замолчал, глядя на светлеющее небо над холмами. Он не нуждался, чтобы кто-то напоминал ему, как всё начиналось. Он помнил каждую деталь сам — делал всё это лично, своими руками, а не через посредников.

— Ты знаешь, что меня бесит больше всего, Луго? — спросил он, не оборачиваясь.

— Что, шеф?

— То, что я сам, лично, четыре месяца переписывался с этой девчонкой под именем Леон. Сам подбирал слова, зная, какие фразы нужны девчонке из глуши, потерявшей дом и родителей. Сам стоял на Юнион-Стейшн, наблюдая, как она озирается в толпе с этим своим потрёпанным рюкзаком. Сам сказал ей, что я — брат Леона, что он в больнице после аварии. Она не поверила сразу, задавала вопросы, упрямилась. Пришлось надавить голосом. Но она поехала. Ради своего Леона.

— И сама сбежала, — тихо добавил Луго, потому что знал: молчать в этом месте разговора было хуже, чем сказать правду.

— Сама сбежала, — согласился Роберт. — Пока я сидел в больнице с собственным сыном.

Он вспомнил ту ночь без всякого желания вспоминать — просто она сама всплывала, стоило закрыть глаза дольше, чем на пару секунд.

Звонок про Зейна застал его прямо посреди разговора с Аль-Файедом. Кто-то из команды на заброшенном аэродроме сообщил: сын разбился на нелегальной гонке, без сознания, «скорая» уже везёт его в больницу. Роберт помнил ту секунду абсолютной, оглушительной паники — не деловой, не расчётливой, а самой обычной, отцовской. Он бросил всё: ноутбук, недопитый бокал, девчонку в запертой комнате — и вылетел из квартиры, даже не подумав, что оставляет ключ торчащим в замке снаружи двери.

— Она сама выбралась, — сказал он вслух. — Пока я был в больнице.

— Наши люди хватились её только через час после вашего возвращения, — тихо подтвердил Луго. — Камеры в холле показали: взяла какую-то железку из косметички, поддела замок изнутри, вытолкнула ключ на пол в коридоре, подтянула его обратно через щель под дверью с помощью сорванного со стены плаката. Простой трюк. Сработал, потому что вы сами в спешке облегчили ей задачу.

Роберт поморщился. Ему не нравилось, когда кто-то, пусть даже человек, служивший ему двенадцать лет, указывал на его собственную ошибку. Но спорить было не с чем.

— Убежала в чужом платье, босиком, под дождём, — продолжил Луго. — Мы искали её всю ночь по соседним кварталам. Как в воду канула. А потом узнали, где она.

— Через неделю, в день гонки, — тихо сказал Роберт, глядя в окно на первые лучи рассвета. — Наш человек в паддоке услышал разговор про загадочную девушку без документов на вилле у гонщика Марка Рейна. Навели справки. Совпало по описанию.

— Того самого, что выиграл вчерашнюю гонку, — добавил Луго.

— Того самого, — Роберт коротко улыбнулся, но в этой улыбке не было веселья. — И знаешь, что забавнее всего, Луго? Между мной и этим домом старые счёты. Гораздо старше, чем эта девчонка. Настолько старые, что я сам иногда забываю, с чего всё началось. Но я тебе как-нибудь расскажу. Не сегодня.

Луго не переспросил — он давно научился не переспрашивать, когда голос Роберта опускался до этой особенной, глухой тишины.

— Зачем мы вообще так долго возимся с одной девчонкой? — спросил Роберт вслух, скорее размышляя, чем спрашивая Луго. — Обычные беглянки просто теряются в городе. Их либо находят копы, либо они сами пропадают — замерзают в переулке, попадают к кому-то похуже нас. Эта — нет. Эта нашла себе целого чемпиона мира, который теперь охраняет её лучше, чем президент охраняет дочь.

— Может, просто повезло, — предположил Луго.

— Может быть, — Роберт покачал головой. — А может, дело в том, что она особенная. Аль-Файед хотел именно её не просто так. Её смазливое личико очень понравилось ему. Он хочет сделать её не просто своей игрушкой, он хочет сделать её своей женой. Девственница — редкий товар для таких клиентов, как он. За неё обещали втрое больше обычной цены. Я не могу просто списать эти деньги и забыть. Речь не только о деньгах. Речь о моей репутации.

Луго помолчал, потом решился сказать то, что явно давно вертелось у него на языке.

— Может, стоит списать её как убыток, шеф? Найти Аль-Файеду замену, извиниться, отработать деньгами. Гонщик серьёзно её охраняет — целая команда, камеры, люди с оружием. За это время мы потратили на эту девчонку больше человеко-часов, чем на десяток других сделок вместе взятых.

Роберт посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, и Луго моментально пожалел о сказанном.

— Ты знаешь, почему я не могу её просто отпустить?

— Из-за денег? — уже осторожнее спросил Луго.

— Деньги здесь вообще ни при чём, — Роберт покачал головой. — Дело в том, что если я позволю одной беглянке уйти безнаказанно, весь остальной товар в моих точках содержания об этом узнает. А знаешь, что случается, когда товар узнаёт, что побег возможен, а наказания за него нет?

Луго промолчал.

— Начинается хаос, — продолжил Роберт. — Начинают бежать все подряд, начинают верить, что у них есть шанс. Одна беглянка, оставшаяся безнаказанной, стоит мне дороже, чем десять проданных девушек. Это не про Стефанию. Это про порядок во всей системе, которую я строил двадцать лет.

— Понял, — тихо сказал Луго.

— И есть личный момент, — добавил Роберт уже мягче. — Гонщик, который её приютил, — не случайный человек для меня. Между нашими семьями старая история, Луго. Такая, что я иногда думаю: может, эта девчонка просто оказалась не в том доме случайно, а её дорога сама привела её туда, куда должна была привести — прямо ко мне, через него. Считай это ещё одной причиной, почему я не отступлю, пока не закончу начатое. А после того, что случилось с Зейном на прошлой неделе, у меня появилась ещё одна причина. Ты можешь быть свободен.

Луго молча кивнул и вышел из кабинета, прикрыв за собой дверь до щелчка.

Телефон на столе завибрировал снова. На экране высветилось имя, от которого Роберт каждый раз испытывал лёгкое, привычное раздражение: «Зейн».

Он подумал было не отвечать, но всё же поднял трубку.

— Слушаю.

— Папа? — голос сына звучал слабо, устало и обиженно одновременно. — Ты вообще собираешься приезжать? Меня выписывают завтра, а ты за неделю не появился ни разу.

— Я в отъезде по делам, ты знаешь, — ровно ответил Роберт. — Как ты себя чувствуешь?

— Как будто меня избили железным прутом. Потому что меня действительно избили. Врачи говорят, рёбра срослись бы дольше, если бы не повезло с углом удара. Папа, кто это сделал? Ты обещал разобраться.

Роберт закрыл глаза на секунду.

— Разбираюсь. Люди, которые это сделали, уже вычислены. Но это долгий разговор, сынок, и не телефонный.

— Долгий разговор, — эхом повторил Зейн, и в его голосе прозвучала откровенная злость. — Ты знаешь, что говорят в паддоке? Что это связано с твоими делами. Что кто-то что-то не поделил с тобой, а расплачиваться пришлось мне.

Роберт напрягся. Слухи дошли до сына быстрее, чем он рассчитывал.

— Слушай меня внимательно, — сказал он тихо, но твёрдо. — Не повторяй эти слухи никому. Ни журналистам, ни команде, ни друзьям. Пусть все думают, что это было случайное ограбление. Ты меня понял?

— А если это правда было связано с тобой? — тихо спросил Зейн, и в этом вопросе прозвучал не только страх, но и что-то похожее на догадку.

— Зейн, — Роберт понизил голос ещё сильнее, — я хочу, чтобы ты выздоровел и продолжил гоняться. Хочу, чтобы у тебя была нормальная жизнь, свободная от той грязи, в которой мне пришлось барахтаться, чтобы дать тебе эту самую нормальную жизнь. Но для этого тебе нужно молчать. Просто молчать. Ты можешь это сделать ради меня?

Долгая, тяжёлая пауза.

— Хорошо, — наконец сказал Зейн. — Буду молчать. Но, папа... если это правда была ты, если ты правда организовал это, чтобы меня попугать или заткнуть, я хочу, чтобы ты знал: я никогда тебе этого не прощу.

Связь оборвалась раньше, чем Роберт успел ответить. Он положил трубку и долго сидел неподвижно, глядя на тёмный экран.

Где-то в глубине, в том самом месте, которое он давно приучил себя не слушать, снова что-то шевельнулось — на этот раз чуть сильнее обычного. Он привычно задавил это чувство и потянулся за новым бокалом виски.

Он не мог перестать думать об этом звонке. «Что говорят в паддоке». «Если это правда была ты». Сын начинал складывать два и два, и хуже того — сын начинал делиться этими подозрениями с кем-то ещё, раз слухи вообще дошли до него в палате, куда пускали только близких и врачей.

Роберт поднял трубку и набрал Джону. Джон был оперативником, который выполнял любой его приказ. Они с Луго пришли к Роберту вместе и с тех пор служат ему верно, словно псы.

— Зейн слишком много думает, — сказал он, едва тот ответил. — И слишком много слушает то, что болтают в паддоке. Он всё ещё в больнице?

— Выписывают завтра утром, — сказал Джон.

— Значит, у нас есть только сегодняшняя ночь, — тихо произнёс Роберт, глядя в тёмное окно. — Мне нужно, чтобы кто-то напомнил ему, что молчание — не просьба, а условие. Организуй ещё один визит. В палату. Тихо, без шума, без камер в коридоре — я знаю, что в этом крыле есть слепые зоны, мы их уже проверяли, когда решали вопрос с его первой госпитализацией.

Джон на мгновение замолчал — достаточно долго, чтобы Роберт понял: даже он, человек, исполнявший любые приказы без вопросов, на этот раз не решается сразу согласиться.

— Ещё раз, шеф? — тихо переспросил он. — Он и так едва живой. Рёбра только начали срастаться.

— Именно поэтому это сработает, — жёстко ответил Роберт. — Испуганный, ещё не оправившийся от первого и второго раза человек забывает про геройство куда быстрее здорового. Мне не нужны новые переломы, Джон. Мне нужен страх, свежий, острый, такой, чтобы он забыл, что вообще слышал слово «паддок» применительно к моему имени. Пусть это будет тихо. Пусть выглядит как случайность — не выдержавшая крепления капельница, шум в коридоре, пара минут без сиделки. Достаточно один раз наступить на уже сломанные рёбра, чтобы человек замолчал на очень, очень долгое время.

— Понял, — сказал Джон после паузы, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то похожее на сомнение, тут же спрятанное обратно за профессиональной бесстрастностью. — Кто пойдёт?

— Те же, кто работал в первый раз, — сказал Роберт. — Они уже знают график смен, знают охрану этажа. Пусть войдут через технический коридор для персонала. И, Джон — на этот раз пусть будет тише. Ни слова. Никаких разговоров с ним. Только напоминание.

Он положил трубку и ещё долго сидел в темноте кабинета, ощущая внутри что-то тяжёлое и вязкое, отдалённо похожее на то, что другие люди назвали бы совестью, если бы решились произнести это слово вслух применительно к нему. Роберт не произносил. Он просто налил себе ещё виски и стал ждать отчёта.

***

Тот пришёл через два часа — короткое сообщение от Джона:

«Сделано. Тихо. Никто не заметил.»

Роберт прочитал его дважды, потом стёр из телефона и вышел на балкон, вдыхая холодный воздух гор. Где-то далеко внизу, в стерильной больничной палате, его собственный сын, вероятно, снова лежал в темноте, чувствуя новую, свежую боль в тех же самых рёбрах, что едва успели начать срастаться, — и, возможно, только сейчас по-настоящему понимал, что молчание — не просьба.

Утром пресса получит официальную версию: осложнение после операции, случайное падение при попытке самостоятельно дойти до ванной, ничего криминального, ничего, что связывало бы это с именем Роберта Конти. А Зейн, когда проснётся и заново почувствует эту боль, поймёт куда лучше любых слов, что отец не шутил.

Через полчаса в кабинет вошёл человек, которого Роберт про себя называл просто Доктор — хотя настоящий медицинский диплом у этого человека давно был отозван за нарушения, о которых лучше было не вспоминать вслух. Он был из тех редких визитёров, кого пускали в дом без предварительного звонка Луго на воротах.

— Доктор, — Роберт кивнул на кресло напротив. — Садись. У меня мало времени.

Доктор сел, аккуратно поставив на колено потёртый кожаный портфель.

— Я слышал про Зейна, — сказал Доктор. — Жестоко. Даже для тебя.

— Не начинай, — оборвал его Роберт. — Ты здесь не для того, чтобы читать мне мораль.

— Разумеется, — Доктор слегка улыбнулся. — Я здесь, потому что ты сам меня вызвал. У меня для тебя новость, которая может изменить весь расклад.

— Слушаю.

— Личный врач гонщика, Виктор Бельман, — сказал Доктор, и в его голосе появилась почти нежная нотка узнавания. — Ты знаешь, что я знаком с ним не первый год?

Роберт замер, не донеся бокал до губ.

— Откуда?

— Оттуда же, откуда я знаю тебя, Роберт, — Доктор развёл руками. — Невада. Я работал там задолго до того, как встретил тебя. Виктор был моим младшим ассистентом на программе. Молодой, амбициозный, талантливый парень, который очень хотел собственную клинику и очень боялся закончить карьеру раньше, чем начать её по-настоящему.

— И как он оказался личным врачом Рейна?

— Ричард Аграновский финансировал программу, — сказал Доктор. — Когда он забрал мальчика, ему нужен был свой человек рядом с ребёнком — кто-то, кто понимает природу расстройства, кто-то, кому можно доверить самые тёмные детали протокола. Я порекомендовал Виктора. Он умел молчать не хуже твоего Луго, только за куда более образованными словами. Но Ричард погиб, когда мальчику было десять. А затем Марк вышел на него сам в свои девятнадцать.

Роберт медленно опустил бокал на стол, и что-то в его лице на секунду изменилось — едва заметно, но Доктор, знавший его слишком давно, чтобы не замечать таких вещей, всё же уловил перемену.

— Ричард, — тихо повторил Роберт, и в его голосе прозвучало что-то, чего Доктор давно не слышал: не деловой холод, а что-то куда более старое.

— Ты всё ещё думаешь о нём, — заметил Доктор без вопросительной интонации. — После стольких лет.

— Я думаю не о нём, — жёстко ответил Роберт. — Я думаю о том, что каждый раз, когда я произношу это имя, мне хочется вбить его в землю ещё раз, хотя он и так уже там. Значит, все эти годы Виктор держал Рейна на препаратах.

— Он держал в нём вторую личность, — поправил Доктор, решив не развивать тему, которую сам же случайно затронул. — Синтетический раствор перед каждой гонкой, чтобы будить хищника, когда он нужен на треке. Нейролептики после, чтобы усыпить его, когда гонка закончена. Виктор — не просто врач. Он архитектор равновесия, на котором держится вся жизнь твоего Марка Рейна.

— Тогда почему ты рассказываешь мне это только сейчас? — резко спросил Роберт.

— Потому что раньше не было повода, — Доктор пожал плечами. — А теперь есть. У меня есть человек в фармацевтической компании, поставляющей препараты для протокола Виктора. В последний месяц заказы резко сократились. Похоже, твой чемпион решил снизить дозы, а может, и вовсе отказаться от протокола. Влюблённые мужчины иногда совершают такие глупости — им начинает казаться, что любовь лечит лучше, чем химия.

Роберт медленно кивнул, начиная понимать, к чему клонит собеседник.

— Какая любовь? И что мне с этим делать?

— Подумай сам, — Доктор говорил медленно, явно наслаждаясь моментом. — Расстройство личности у гонщика все эти годы держалось под контролем именно благодаря химии. Если он резко бросает протокол, начинается процесс, который мы называем нестабильностью отмены. Любая психика, годами привыкшая к искусственной поддержке, начинает вести себя непредсказуемо, когда эту поддержку резко убирают. Особенно если добавить стресс. А насчёт любви — он влюбился в девушку, которую «приручил».

— А стресса у него сейчас достаточно, — тихо проговорил Роберт.

— Более чем достаточно, — подтвердил Доктор. — Скандал с бывшей невестой. Избиение сына на глазах у всего паддока. Слухи про девушку без документов на вилле. Если добавить ещё немного давления в нужный момент, есть неплохой шанс, что его вторая личность выйдет из-под контроля сама по себе.

— Ты предлагаешь просто ждать, пока он сам себя уничтожит? — уточнил Роберт.

— Я предлагаю не ждать, — Доктор наклонился вперёд. — Я предлагаю подтолкнуть. Аккуратно. Медицински грамотно. Так, чтобы никто, кроме нас двоих, никогда не узнал, что это было не случайностью, а планом.

— Объясни, — коротко сказал Роберт.

— Виктор снижает дозы стабилизирующей терапии — это факт, который мы уже знаем, — Доктор достал из портфеля тонкую папку и положил на стол, не раскрывая. — Что, если вместо того, чтобы просто снижать, кто-то начнёт незаметно менять состав? Не убирать препарат совсем — это было бы слишком заметно на анализах, слишком грубо. А постепенно подменять активное действующее вещество на менее эффективный аналог. Достаточно похожий по внешнему виду, достаточно похожий по вкусу и запаху, чтобы ни Марк, ни сам Виктор, если он не будет знать о подмене, ничего не заподозрили сразу. Разница проявится не сразу. Она проявится в самый неподходящий момент — на публике, перед камерами, в присутствии прессы или спонсоров.

Роберт слушал внимательно, не перебивая.

— А стимулирующий раствор перед гонками? — спросил он. — Тот, что будит его хищника?

— Тоже можно скорректировать, — кивнул Доктор. — Немного изменить пропорции адренергической группы. Не настолько, чтобы это убило его физически — нам не нужен труп, труп бесполезен, — но настолько, чтобы порог возбуждения снизился. Чтобы вторая личность начинала просыпаться не только на треке, а от любого достаточно резкого раздражителя. От чужого прикосновения. От громкого звука. От слова, сказанного не тем тоном.

— И как быстро мы получим первый срыв?

— При грамотной, постепенной коррекции — недели за две-три, — сказал Доктор. — Раньше рискованно, слишком заметно на анализах, если кто-то догадается их проверить. Мы играем в долгую игру, Роберт, но у нас нет другого выбора — грубая работа оставляет следы, а нам нужно, чтобы Виктор мог с честными глазами объяснить любому, кто спросит, что дозировка соответствует протоколу.

— И для всего этого мне нужен Виктор, — медленно произнёс Роберт.

— Для всего этого тебе нужен Виктор, — подтвердил Доктор. — Я могу с ним поговорить. Мы не разговаривали пятнадцать лет, но такие связи не забываются. Особенно если у одного из собеседников есть основания напомнить другому о его старых грехах.

— Какие у тебя основания?

Доктор впервые за весь разговор широко улыбнулся — и в этой улыбке не было ничего доброго.

— Виктор допустил ошибку в самом начале карьеры. Смерть пациента на экспериментальном этапе протокола, ещё в Неваде, задолго до Марка. Его тогда прикрыли — я лично подделал часть документов, чтобы спасти его лицензию. С тех пор он должен мне. И он это знает.

Роберт долго молчал, обдумывая услышанное. Потом кивнул.

— Поговори с ним. Но осторожно. Мне не нужна паника раньше времени.

— Как скажешь, — Доктор убрал папку обратно в портфель и поднялся. — Есть ещё кое-что, что тебе стоит услышать, прежде чем я уйду.

— Что?

— Если этот план сработает, у тебя в руках окажется не просто скомпрометированный гонщик, — сказал Доктор, стоя уже у двери. — У тебя окажется человек с задокументированной, клинически подтверждённой историей насилия, диссоциации и потенциальной опасности для окружающих. А это, друг мой, прямой путь к принудительной госпитализации. Есть суды, которые выносят такие решения за считаные дни, если есть достаточно веские медицинские основания и достаточно влиятельные люди, готовые их подписать.

Роберт медленно поднял взгляд.

— Ты про Неваду.

— Я про ту самую клинику, где всё началось, — Доктор кивнул. — Она до сих пор существует, только теперь называется по-другому и принадлежит другим людям на бумаге. У меня там остались связи. Что может быть красивее, Роберт? Мальчик, которого выковали в подвале военной психиатрии, закончит свою жизнь там же, откуда начал, — за теми же белыми кафельными стенами, только на этот раз без единого шанса выйти оттуда живым чемпионом.

После ухода Доктора Роберт не сразу поднял телефон, чтобы звонить Юристу, как собирался. Вместо этого он налил себе ещё виски, сел обратно в кресло и позволил себе то, что делал крайне редко — по-настоящему вспоминать.

Ричард. Это имя всегда возвращалось, стоило только приблизиться к теме Марка Рейна ближе, чем на расстояние деловой сделки.

Двадцать три года назад Роберта Конти ещё звали иначе. Роберт Медведев — так его записали при рождении в маленьком приморском городке, откуда он выбрался в семнадцать лет с одним чемоданом и твёрдым намерением никогда туда не возвращаться. В Штатах он появился без документов, без языка, без единого знакомого лица — и первым человеком, который протянул ему руку, оказался Ричард Аграновский.

Тогда Ричард ещё не был тем респектабельным меценатом с идеальной репутацией, каким его знал весь паддок много лет спустя. Тогда он был всего на несколько лет старше самого Роберта — молодым, но уже опасно амбициозным человеком, только начинавшим выстраивать собственную сеть контрабандных поставок через порты западного побережья. Роберт, голодный, злой и умный, оказался для него находкой: он умел считать, умел молчать, умел смотреть человеку в глаза и лгать так, что тот верил каждому слову.

Они работали вместе четыре года. Не как хозяин и слуга — как партнёры, хотя формально Ричард всегда стоял на полшага впереди. Роберт помнил те годы с той особой, почти болезненной ясностью, с которой помнят время, когда были моложе, беднее и, как ни странно, счастливее, чем когда-либо потом.

Он помнил Василису.

Она появилась в их жизни как официантка в баре, куда они с Ричардом заходили после каждой удачной сделки, — темноволосая, резкая на язык девушка с южным акцентом и смехом, из-за которого Роберт впервые за много лет почувствовал себя не контрабандистом, не беглецом, не человеком с чужим именем, а просто собой. Он влюбился в неё так, как влюбляются только один раз в жизни — целиком, без остатка, безоговорочно. Девушка была родом из России, она училась и подрабатывала в Штатах. Полгода они встречались тайно, потому что Роберт, при всей своей уже тогда холодной расчётливости, боялся спугнуть то немногое хорошее, что у него было. Он копил деньги на кольцо. Он, наивный двадцатидвухлетний мальчишка под маской взрослого мужчины, всерьёз думал о будущем — о доме, о детях, о жизни, в которой ему больше не нужно будет никого обманывать.

А потом он на две недели уехал по делам в Мексику — важная поставка, которую нельзя было доверить никому, кроме себя.

Когда он вернулся, Василисы не было в их обычном баре. Не было в её квартире. А через месяц он узнал — от общего знакомого, не от неё самой, — что она вышла замуж. За Ричарда.

Роберт до сих пор помнил тот вечер, когда пришёл к Ричарду разбираться, — и то, с каким спокойным, почти ласковым безразличием тот ему ответил.

— Ты уехал, Влад, — сказал тогда Ричард; он уже тогда называл его этим именем, шутки ради, а имя со временем прижилось и заменило собой настоящее. — Я остался. Вася выбрала того, кто был рядом, а не того, кто обещал вернуться. В нашем деле, знаешь ли, тот, кто рядом, всегда побеждает того, кто в отъезде. Не принимай это на свой счёт. Это просто бизнес человеческих чувств.

Он произнёс это так буднично, так легко, будто говорил не об украденной любви всей жизни Роберта, а об очередной сорванной сделке. И, что было хуже всего, Роберт видел по его глазам: Ричард сделал это не потому, что влюбился в Василису сам. Он сделал это, потому что мог. Потому что хотел проверить, до какой степени способен управлять человеком, которого считал своим лучшим активом. Забрать у Роберта единственное, что имело для него значение, — это был не порыв страсти, а холодный, расчётливый эксперимент над чужой жизнью.

Роберт тогда не убил его — хотя думал об этом каждую ночь на протяжении почти года. Вместо этого он ушёл. Забрал всё, что успел скопить, сменил имя официально на «Роберт Конти» — фамилию, которую выбрал наугад, лишь бы она звучала респектабельно и по-новому, — и уехал строить собственное дело в другом штате, поклявшись себе, что однажды выстроит нечто настолько большое, что имя Ричарда Аграновского будет казаться жалким по сравнению с его собственным.

Он преуспел. Он выстроил сеть, о которой Ричард, при всех его связях, даже не мечтал, — сеть, простиравшуюся через три континента, приносившую миллионы там, где Ричард довольствовался жалкими контрабандными партиями оружия. Но легче от этого не становилось. Каждый раз, читая в прессе очередную статью про «мецената Ричарда Аграновского», чувствовал ту же самую холодную, никуда не девшуюся ярость, что и двадцать лет назад. Он узнал, что они переехали обратно в Россию, где позже он построил карьеры криминального авторитета.

Роберт узнал о существовании Марка Рейна задолго до того, как тот стал чемпионом мира. Узнал и долго наблюдал издалека, выжидая момент, когда сможет использовать это знание с максимальной пользой. И теперь, спустя столько лет, судьба — или, как предпочитал думать Роберт, его собственное терпение — подарила ему шанс, о котором он даже не смел мечтать: уничтожить последнее, что осталось от Ричарда Аграновского в этом мире, руками той самой химии, которую этот человек когда-то профинансировал.

«Ты забрал у меня единственное, что я любил, Ричард, — думал Роберт, глядя в тёмное окно кабинета. — И теперь я заберу у твоего сына то же самое. Только на этот раз — навсегда».

Он допил виски одним глотком и наконец поднял трубку, чтобы позвонить Юристу.

— Юрист, — сказал он, когда на другом конце ответили. — У меня к тебе вопрос. Ты знаешь доктора Дэниела Донована?

— Отца невесты гонщика? — уточнил Юрист. — Знаю. Крупный медицинский магнат, владеет реабилитационным и научно-исследовательским нейроцентром в Калифорнии. Сейчас он, кстати, рассматривает иск против Рейна за моральный ущерб дочери. Но, насколько мне известно, люди гонщика смогли как-то уладить этот момент.

— Отлично, — Роберт слегка улыбнулся. — Значит, у него уже есть личный мотив. Организуй встречу. Скажи, что у меня есть информация, которая интересна ему лично, и что я готов поделиться ею в обмен на небольшую услугу.

— Какую именно?

— Скоро расскажу, — сказал Роберт. — Пока просто организуй встречу. Чем раньше, тем лучше.

— Сделаю, — коротко ответил Юрист и повесил трубку.

Роберт подошёл к окну. Солнце уже полностью встало над холмами, заливая долину ровным, безжалостным светом.

***

Ночь опустилась на поместье внезапно, как это обычно бывает в горах — без сумерек, сразу глухой, беззвёздной темнотой. Роберт сидел в кабинете, когда телефон снова завибрировал. На этот раз звонил Доктор.

— Готово, — сказал он без предисловий.

— Он согласился?

— Он выслушал меня, — Доктор говорил размеренно, почти со вкусом. — Я напомнил ему про Неваду. Напомнил, чьими руками была подделана та экспертиза пятнадцать лет назад. Он молчал минуты две. А потом спросил, сколько я предлагаю.

— И сколько ты предложил?

— Достаточно, чтобы у него закружилась голова, — Доктор усмехнулся. — Пятьсот тысяч сразу, миллион после того, как гонщик окажется там, где нам нужно. Хочешь послушать его собственный голос? Я записал разговор — на всякий случай, чтобы у тебя было чем его придержать, если он вдруг передумает.

— Включи, — коротко сказал Роберт.

Через секунду в трубке зашуршало, а потом раздался незнакомый Роберту голос — усталый, немолодой, с той особой ровностью, за которой обычно прячется внутренняя паника.

*«Пятнадцать лет, Кляйн. Пятнадцать лет я жил тихо. У меня семья, репутация, клиника. Зачем тебе всё это сейчас понадобилось?»*

*«Затем, Виктор, что деньги никогда не бывают лишними, а прошлое никогда не бывает по-настоящему закрытым»,* — ответил голос Доктора на записи.

*«Ты просишь меня отравить собственного пациента. Человека, чей пульс я слушаю каждую неделю уже столько лет».*

*«Я прошу тебя скорректировать дозировку в рамках уже существующего протокола. Формально ты ничего не нарушаешь — ты просто адаптируешь терапию под изменившиеся клинические показатели. Так это будет выглядеть в документах, если кто-то вообще будет их проверять. А по факту... по факту ты просто позволишь природе взять своё. Тень внутри него никуда не делась, Виктор. Она просто спит под твоими таблетками. Тебе нужно всего лишь немного ослабить замок».*

Долгая пауза на записи. Потом снова голос Виктора, тише прежнего:

*«А если он кого-нибудь убьёт до того, как мы успеем его госпитализировать?»*

*«Тогда, — спокойно ответил Доктор, — у нас будет даже больше оснований для госпитализации, чем мы рассчитывали. Виктор, подумай о своей клинике. О своей дочери, которая через два года поступает в медицинский. О репутации, которую ты выстраивал двадцать лет. Одно слово мне — и всё это в безопасности. Одно слово нет — и я лично прослежу, чтобы правда о той первой смерти всплыла на поверхность раньше, чем ты успеешь спрятать документы».*

Ещё одна долгая пауза. А затем — тихое, почти неслышное:

*«Хорошо. Что мне нужно делать?»*

Запись оборвалась. В трубке снова раздался голос Доктора, уже без всякого притворства.

— Слышал?

— Слышал, — Роберт медленно кивнул сам себе, хотя собеседник этого, разумеется, не видел. — Хорошая работа, Доктор. Что дальше?

— Дальше Виктор начинает постепенную коррекцию, — сказал Доктор. — Первые изменения он внесёт уже на этой неделе, во время планового осмотра перед следующим этапом чемпионата. Дальше — вопрос терпения. Психика не ломается за один день. Но она ломается, Роберт. Она всегда ломается, если знать, где давить.

— Я хочу видеть его лично, — вдруг сказал Роберт. — Прежде чем он хоть пальцем тронет протокол. Мне нужно самому посмотреть ему в глаза.

Доктор на секунду замолчал, явно удивлённый.

— Это рискованно, Роберт. Если кто-то из охраны гонщика когда-нибудь свяжет вас с его личным врачом...

— Организуй закрытую встречу, — оборвал его Роберт. — Нейтральная территория, без камер, без свидетелей. Я умею быть осторожным.

Встреча состоялась тем же вечером — в частном крыле одного из отелей Санта-Барбары, куда Виктора привезли под предлогом консультации для несуществующего пациента. Когда Роберт вошёл в номер, Виктор уже сидел в кресле у окна — подтянутый мужчина за пятьдесят, с ровными, будто выутюженными седыми висками и сухими, точными руками хирурга, которые сейчас, впервые за долгие годы, заметно дрожали.

— Мистер Конти, — тихо сказал Виктор, не поднимаясь навстречу. — Я думал, мы будем общаться только через Кляйна.

— Кляйн — посредник, — Роберт сел напротив, не спеша расстёгивая пиджак. — А я предпочитаю смотреть в глаза людям, от которых зависит исход всего дела. Итак. Расскажите мне, что вы собираетесь делать.

Виктор потёр лицо ладонями — жест усталого, загнанного в угол человека.

— Протокол Марка держится на трёх компонентах, — сказал он наконец, тщательно подбирая слова, как будто читал лекцию, которую сам ненавидел. — Атипичный нейролептик — блокирует дофаминовые рецепторы, не даёт альтер-эго перехватывать моторный контроль. Бензодиазепин — снижает общую тревожность, сглаживает переходы. И предгоночный стимулятор — синтетическое производное, разработанное ещё в Неваде, будит агрессивный контур ровно настолько, насколько нужно на треке, и не больше.

— И что вы измените?

— Я подменю активное вещество нейролептика на менее эффективный аналог, — сказал Виктор, глядя в пол. — Внешне идентичный. По анализам крови разница проявится, но только если кто-то будет искать её целенаправленно, а никто не будет — Харрис доверяет мне, он даже не перепроверяет мои назначения последние три года. Дозировка на бумаге останется прежней. Реальная эффективность препарата упадёт примерно на сорок процентов. Достаточно, чтобы контур сдерживания ослаб, недостаточно, чтобы это выглядело как отказ от лечения.

— А стимулятор?

— Немного сдвину баланс адренергической группы, — Виктор говорил всё тише. — Порог возбуждения снизится. Обычно Тень просыпается от угрозы такой силы, которую большинство людей вообще не назвали бы угрозой — но у Марка порог и так патологически низкий. Я сделаю его ещё ниже. Громкий звук, резкое движение, чужие руки на человеке, которого он считает своим, — этого будет достаточно.

— Сколько времени до первого срыва? — спросил Роберт.

— Не могу сказать точно, — Виктор наконец поднял взгляд, и в его глазах читалось что-то похожее на настоящий, неподдельный страх — не перед Робертом, а перед самим собой. — Психика — не механизм с гарантированным временем отказа. Но я наблюдаю Марка много лет. Он уже сейчас на грани — влюблён, испуган, окружён угрозами со всех сторон. Я бы сказал, недели через две-три после начала коррекции что-то случится. Вопрос только, где и с кем.

— Это меня устраивает, — Роберт слегка улыбнулся. — А что вас беспокоит, доктор? У вас лицо человека, который вот-вот передумает.

Виктор долго молчал.

— Меня беспокоит то, что я слушаю его пульс каждую неделю уже семь лет, — тихо сказал он. — Что я видел, как он вырос из напуганного, замкнутого мальчишки в человека, который отдаёт половину своих призовых в фонды для покалеченных гонщиков. Он не идеален, мистер Конти. Но он не заслуживает того, что вы с ним собираетесь сделать.

— А те, кого не заслуживают, могут это заслужить, доктор, — жёстко ответил Роберт, вставая. — Скажите мне вот что: вы уже пятнадцать лет живёте с грузом того, что случилось в Неваде. Готовы прожить ещё пятнадцать лет, зная, что могли остановить катастрофу, но предпочли молчать снова?

Виктор ничего не ответил. Он лишь опустил голову, и этого было достаточно.

— Начинайте на следующей неделе, — сказал Роберт, направляясь к двери. — И, доктор... если вы вдруг решите предупредить его или полицию — вспомните, что у Кляйна хранится оригинал той самой экспертизы. А у меня — копия вашего сегодняшнего голоса на диктофоне.

Он вышел, не дожидаясь ответа.

Роберт приехал обратно в особняк, параллельно разговаривая со своим финансовым агентом. Едва Роберт положил трубку, как в дверь кабинета постучал Луго — на этот раз с планшетом в руках, на экране которого мигал красный индикатор.

— У нас движение на восточном участке, — доложил он, не тратя времени на приветствия. — Двое наших людей у пожарного проезда. Судя по рации, кто-то из охраны виллы их заметил.

Роберт мгновенно подобрался.

— Выведи звук.

Луго переключил канал. В динамике зазвучали быстрые, напряжённые голоса — плохое качество связи, треск помех, тяжёлое дыхание.

*«Вижу двоих у стены, восточный сектор!»* — раздался незнакомый мужской голос, судя по тону, один из охранников виллы. *«Диего, у тебя есть визуал?»*

*«Иду»,* — коротко ответил другой голос, спокойный и жёсткий. Роберт узнал бы этот тон где угодно — так говорят люди, для которых чужой страх давно перестал быть чем-то значимым.

Дальше — звук бегущих шагов, треск сминаемых кустов, и почти сразу — глухой удар, чей-то короткий, оборванный крик.

*«Один у меня, второй бежит к машине!»* — крикнул Диего.

*«Не стреляй, живым бери!»* — рявкнул кто-то ещё, судя по всему, старший смены.

Ещё несколько секунд возни, тяжёлое сопение, звук, похожий на подламывающийся под весом тела куст, — а потом снова голос Диего, уже спокойнее:

*«Готово. Держу его. Второй ушёл, номер машины частично разглядел — передам вам».*

Роберт слушал молча, стиснув зубы. Луго выключил звук.

— Твой человек попался, — тихо сказал он.

— Наш человек попался, — жёстко поправил Роберт. — Что с ним будет?

— Полиция, скорее всего, — сказал Луго. — Или собственное разбирательство гонщика, если он решит не впутывать копов. У него достаточно денег, чтобы решить вопрос по-своему.

— Он ничего не знает о наших планах на девчонку, — Роберт побарабанил пальцами по столу, обдумывая ситуацию. — Он нанят через три посреднических слоя, максимум, что он может сказать, — имя человека, который его нанял, а этот человек уже давно вне зоны досягаемости. Пусть попадается. Это ничего нам не будет стоить.

— А второй? Тот, что ушёл?

— Свяжись с ним немедленно, — сказал Роберт. — Мне нужен полный отчёт о том, что они успели увидеть, прежде чем их заметили.

Луго кивнул и вышел из кабинета так же быстро, как вошёл.

Роберт остался один, глядя в тёмное окно. Провал на восточной стене не был катастрофой — он предвидел, что рано или поздно кто-то из его разведчиков попадётся. Но это означало одно: гонщик теперь знает точно, что кто-то охотится за его домом. Это ускорит события. Он вспомнил момент, который произошел пару дней назад.

Он подошёл к сейфу, спрятанному за одной из картин, достал тонкую папку и полистал её, пока не нашёл нужный лист — старую, немного пожелтевшую фотографию психиатрической клиники в Неваде.

— Луго, — сказал он в трубку внутреннего телефона. — Подготовь курьера. Эту фотографию нужно оставить у ворот виллы вместе с конвертом. Обычным способом — так, чтобы никто не смог связать это с нами напрямую. Пусть наш чемпион получит небольшое напоминание о том, откуда он родом. Ничего не пиши на словах. Достаточно самого снимка.

— Когда? — спросил Луго.

— В ближайшую ночь, — сказал Роберт. — Пусть проснётся утром с этим подарком у ворот.

Он выбрал двух человек для этой задачи не из основной команды, а из тех, кого держал на подхвате для простых, малозаметных поручений — курьер по имени Расти, работавший на него уже три года, и молодой парень по имени Тед, недавно взятый на испытательный срок именно для таких мелких заданий. Задача выглядела предельно простой: подъехать к воротам виллы поздней ночью, оставить конверт с фотографией на территории, уехать так, чтобы камеры не зафиксировали ничего, кроме силуэта машины, и раствориться в темноте раньше, чем кто-либо успеет отреагировать.

Расти и Тед подъехали к вилле около двух часов ночи, когда, по их расчётам, охрана должна была находиться на минимальном уровне бдительности после недавнего инцидента на восточной стене — логика подсказывала, что дважды в одну ночь никто штурмовать периметр не станет. Расти оставил машину чуть поодаль, у обочины дороги, ведущей к воротам, и вдвоём с Тедом они пешком приблизились к забору, кинув письмо прямо к кустам.

Конверт лёг на место без единого звука. Задача была выполнена за считаные секунды. Но, разворачиваясь обратно к машине, Тед заметил движение чуть в стороне от главных ворот — там, где невысокая калитка вела к боковой тропе, которой, по данным их разведки, пользовался обслуживающий персонал виллы для короткого пути к соседним постройкам.

— Там кто-то есть, — тихо сказал Тед, хватая Расти за рукав.

В темноте, у самой калитки, действительно виднелся силуэт — невысокая девичья фигура, в черном коротком платье, с распущенными темными волосами, которые в свете далёкого фонаря казались почти такими же, как на фотографии, которую Роберт показывал своим людям месяцами раньше, — фотографии из старого профиля Стефании в социальных сетях, единственной, что у них была.

— Это она, — прошептал Расти, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее. — Господи, это правда она. Одна, без охраны.

Позже, вспоминая эти несколько секунд, ни Расти, ни Тед так и не смогли толком объяснить, почему решились действовать без согласования с Робертом или Луго. Возможно, дело было в азарте — шанс, который выпадает раз в жизни, шанс закончить многонедельную охоту одним движением. Возможно, в страхе — упустить такую возможность значило бы объяснять Роберту, почему они прошли в паре метров от цели и не сделали ничего. А возможно, в самой обычной, спешной, необдуманной жадности до чужой похвалы.

Они бросились к калитке.

Девушка вскрикнула от неожиданности, когда чужие руки схватили её за плечи, но Тед, действуя быстро и грубо, зажал ей рот ладонью прежде, чем крик успел разнестись дальше нескольких метров. Она начала вырываться — отчаянно, изо всех сил, царапая ногтями руку, зажимавшую её рот, лягаясь, пытаясь вывернуться из хватки, — и в какой-то момент, извиваясь всем телом, сумела на секунду мотнуть головой достаточно, чтобы уличный фонарь осветил её лицо целиком.

Расти замер.

Лицо было не то. Черты — мягче, овал лица — другой, а главное, глаза — испуганные и голубые, но совершенно незнакомые, ничего общего с той единственной фотографией, которую он изучал так долго, что, казалось, знал её наизусть.

— Это не она, — выдохнул он, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Тед, это не она!

Но было уже поздно. Девушка, почувствовав секундное замешательство своих похитителей, закричала в полный голос — и этот крик, разрезавший ночную тишину, был куда страшнее для Расти и Теда, чем любая охрана с оружием: он означал, что через считаные секунды сюда сбегутся люди, а вместе с ними и полиция, и провал, который будет невозможно скрыть от Роберта.

Тед, уже не думая ни о чём, кроме необходимости заставить её замолчать любой ценой, коротко и сильно ударил её рукоятью пистолета по голове. Девушка обмякла мгновенно, крик оборвался на середине, и в наступившей тишине Расти услышал только собственное, прерывистое дыхание и далёкий, встревоженный лай соседской собаки.

— Что мы наделали, — прошептал он, глядя на неподвижное тело у их ног. — Тед, что мы, чёрт возьми, наделали.

— Потом, — прошипел Тед, уже подхватывая девушку под руки. — Сейчас — в машину. Быстро.

Они дотащили безвольное тело до автомобиля, оставленного у обочины, и бросили его на заднее сиденье — грубо, второпях, без единой мысли о том, что перед ними не «товар», не абстрактная цель охоты, а живой человек, оказавшийся не в том месте не в то время. Расти рванул с места так резко, что покрышки взвизгнули на асфальте, — звук, который, как он понимал уже в тот момент, наверняка привлёк ещё больше внимания, чем сам крик.

Они проехали почти двадцать минут в полном молчании, прежде чем Тед, проверявший пульс девушки на заднем сиденье трясущимися руками, наконец выдохнул:

— Жива. Просто без сознания.

— И что нам теперь с ней делать? — процедил Расти, вцепившись в руль так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Мы не можем притащить её к Роберту. Он спросит, кто она такая, и что мы вообще делали у калитки вместо того, чтобы уехать сразу после конверта.

— Значит, не притащим, — тихо сказал Тед после долгой паузы, и в его голосе прозвучала холодная, отрезвляющая логика человека, привыкшего искать выход даже из самых безнадёжных ситуаций. — Высадим где-нибудь подальше от виллы. На обочине, в стороне от камер. Очнётся сама, решит, что на неё напал случайный грабитель. Никто никогда не свяжет это с нами, если мы будем молчать.

Они остановились на пустынном отрезке дороги, вьющейся вдоль подножия холмов, в добрых пятнадцати милях от поместья гонщика, — там, где не было ни фонарей, ни камер, ни свидетелей. Тед и Расти вынесли всё ещё бесчувственную девушку из машины и оставили её в неглубоком придорожном кювете, присыпанном сухой травой, — не потрудившись даже толком проверить, насколько серьёзен удар, который она получила.

— Езжай, — коротко сказал Тед, забираясь обратно на пассажирское сиденье. — И, Расти... об этом никому. Ни слова. Даже Луго.

Но скрыть подобное от Роберта оказалось невозможным дольше нескольких часов — не потому что Расти или Тед решили признаться сами, а потому что уже к утру новость облетела все местные новостные каналы: дочь известного медицинского магната, доктора Дэниела Донована, Скарлетт Донован, была обнаружена без сознания на обочине дороги неподалёку от поместья гонщика Марка Рейна с серьёзной травмой головы. Официальная полицейская версия говорила о нападении неизвестных лиц с неясными мотивами; сама Скарлетт, придя в сознание в больнице, не смогла толком объяснить, что произошло, — помнила лишь, что вышла проведать знакомую в доме неподалёку от виллы Рейна, а потом чужие руки схватили её в темноте.

Луго доложил об этом Роберту лично, ворвавшись в кабинет непривычно рано, без стука.

— У нас проблема, — сказал он, положив планшет с новостной сводкой на стол. — Или, если быть честным, шеф — у нас удача, которая выглядит как катастрофа.

Роберт быстро пробежал глазами заголовок, потом ещё раз, медленнее.

— Дочь Донована, — тихо сказал он. — Возле дома Рейна. Избита.

— Расти и Тед перепутали её со Стешей, — мрачно доложил Луго, уже успевший добыть детали через своих людей раньше официальной сводки. — Возвращались после конверта у ворот, заметили девушку у боковой калитки, решили, что это она. Слишком похожи волосы, слишком темно было, чтобы разглядеть лицо сразу. Схватили. Она начала вырываться, закричала — тогда только разглядели, что ошиблись. Тед ударил её, чтобы заставить замолчать, вырубил её, они запаниковали и просто выбросили её на дороге в пятнадцати милях от виллы.

Роберт долго молчал, обдумывая услышанное, а потом, к удивлению Луго, на его губах медленно проступила тонкая, почти задумчивая улыбка.

— Идиоты, — сказал он без особой злости в голосе, — редкостные идиоты, которые чуть не сорвали мне всю операцию собственной инициативой. Но знаешь что, Луго? Иногда идиоты приносят пользу там, где умные люди не справились бы.

— Как это? — не понял Луго.

— Подумай сам, — Роберт поднялся, подходя к окну. — Дочь Донована избита у дома Рейна. Пресса уже наверняка связывает это с общей атмосферой вокруг гонщика — сначала безымянная девушка без документов на его вилле, теперь нападение прямо у его порога на дочь бывшей невесты. Общественное мнение будет искать связь, даже если её формально нет. А Донован, узнав, что его собственная дочь пострадала практически на пороге дома Рейна, получит ещё один, куда более личный и куда более острый мотив помогать мне. Раньше он хотел справедливости за разбитое сердце дочери. Теперь он захочет справедливости за разбитую голову дочери. Это куда сильнее.

— А если Расти и Тед проболтаются? — спросил Луго. — Если полиция выйдет на них?

— Не выйдет, — уверенно сказал Роберт. — Они действовали ночью, в темноте, без свидетелей, машину, полагаю, уже поменяли или спрятали?

— Уже, — подтвердил Луго. — Как только поняли, что натворили.

— Тогда пусть просто исчезнут на пару месяцев, — сказал Роберт. — Отправь их на объекты в Мексику, подальше от прессы и полиции. А мне позвони Юристу — нужно организовать, чтобы информация о состоянии дочери Донована дошла до него не только через врачей, но и через нас, вместе с намёком, кто может быть настоящим виновником всей этой атмосферы вражды вокруг его дочери.

— Ты хочешь свалить вину на Рейна? — уточнил Луго.

— Я хочу, чтобы Донован сам додумался до этой мысли, — поправил Роберт, слегка улыбаясь. — Достаточно намекнуть, что нападение произошло непосредственно у дома гонщика, в то самое время, когда там, по слухам, царит крайне нестабильная, опасная атмосфера. Остальное сделает отцовский страх. Люди, напуганные за своих детей, куда охотнее подписывают судебные распоряжения, Луго. Особенно если эти распоряжения выглядят как способ защитить остальных от той же участи.

Луго покачал головой, отчасти в восхищении, отчасти в неверии.

— Вы всегда находите способ обратить чужую ошибку в свою пользу, шеф.

— Не всегда, — тихо сказал Роберт, глядя в окно на светлеющее небо. — Но достаточно часто, чтобы в это поверить.

К десяти утра Роберт набрал Юристу. Ему нужно было связать все эти события между собой, но все обернулось для него наилучшим образом.

— Донован в бешенстве, — доложил он. — Требует немедленной встречи. Говорит, что готов подписать любые бумаги, лишь бы приблизить момент, когда Рейн окажется там, где ему самое место.

— Он связывает нападение с Рейном напрямую? — уточнил Роберт.

— Не официально, — сказал Юрист. — Но неофициально — да, полностью. Полиция пока не нашла никаких следов, ведущих к самому Рейну, и, честно говоря, я не думаю, что найдёт — слишком чисто сработали твои люди, пусть и случайно. Но Донован не из тех, кто ждёт официальных выводов полиции, когда речь идёт о его дочери. Он уже дал негласное указание своим юристам ускорить процесс подготовки документов для принудительного освидетельствования.

— Отлично, — Роберт удовлетворённо кивнул. — Организуй новую встречу. На этот раз я хочу, чтобы Донован сам предложил условия, а не выслушивал мои.

Он положил трубку, чувствуя странное, почти иронично приятное удовлетворение от того, как нелепая, почти провальная ошибка двух его подчинённых обернулась дополнительным рычагом давления, который он даже не рассчитывал получить так рано. Судьба, подумал он, снова и снова оказывалась на его стороне в этом деле — будто сама вселенная торопилась помочь ему довести дело до конца.

***

На следующее утро Роберт подъехал к частной клинике Донована на своей самой скромной машине — чёрном седане без опознавательных знаков, том самом, что уже примелькался камерам возле больницы шесть недель назад. Он не любил привлекать внимание, когда шёл на встречи, способные определить исход целой войны.

Доктор Дэниел Донован встретил его лично в стерильном, пахнущем антисептиком кабинете на последнем этаже клиники — высокий, седой мужчина с идеально ухоженными руками, но на этот раз с тёмными кругами под глазами и явными следами бессонной ночи.

— Мистер... — Донован замялся, не зная, как обращаться.

— Можно просто Роберт, — Роберт сел напротив, не дожидаясь приглашения. — Прежде всего, примите мои соболезнования по поводу вашей дочери. Надеюсь, она поправляется.

— Врачи говорят, сотрясение средней тяжести, — Донован потёр переносицу. — Она была без сознания почти два часа. Могло быть хуже. Гораздо хуже.

— Именно поэтому я и хотел встретиться с вами как можно скорее, — сказал Роберт, наклоняясь вперёд. — То, что случилось со Скарлетт возле дома Рейна, доктор Донован, — это не случайность в вакууме. Это симптом. Симптом того, какая атмосфера сейчас царит вокруг этого человека и его дома.

Донован сложил руки на столе, слушая внимательно.

— Что вы знаете о прошлом Марка Рейна? — спросил Роберт.

— Официальная версия, — пожал плечами Донован. — Единственный сын Ричарда Аграновского, потомственного мецената. Мальчик рос слабым, застенчивым, но отец разглядел в нём потенциал чемпиона.

— А неофициальная версия, — тихо сказал Роберт, — заключается в том, что его настоящее имя — Марк Аграновский. Сын контрабандиста, убивший собственного отца в десять лет и потерявший мать в одиннадцать. Несколько лет провёл в закрытой программе изучения диссоциативных расстройств личности в военном исследовательском центре штата Невада. Там его называли просто «субъект номер сто семь».

Донован медленно выпрямился в кресле, и на его лице впервые за весь разговор появилось что-то похожее на неподдельный интерес.

— Диссоциативное расстройство личности, — медленно повторил он. — У человека, за которого моя дочь собиралась замуж. У дома которого её едва не убили.

— У человека, который сейчас держит в своём доме девушку неизвестного происхождения, — добавил Роберт, — и чья вторая личность, по имеющимся у меня данным, уже проявляла крайне агрессивное поведение по отношению к окружающим. Включая нападение на его собственного психоаналитика.

— У вас есть доказательства?

— Скоро будут, — сказал Роберт. — Я работаю над этим с человеком внутри его медицинской команды. Пока могу предложить вам вот это.

Он подвинул листы к Доновану. Тот пробежал их глазами — старая, пожелтевшая копия клинической карты, часть архива Невады, с печатью исследовательского центра и фамилией «Аграновский», выведенной аккуратным медицинским почерком.

— Это подлинник? — тихо спросил Донован, не отрывая взгляда от бумаг.

— Копия подлинника, — уточнил Роберт. — Оригинал в надёжном месте. Могу предоставить его вашим юристам, если вы согласны на сотрудничество.

— Какого рода сотрудничество вас интересует?

— Ваша клиника имеет право инициировать процедуру принудительного психиатрического освидетельствования при наличии достаточных медицинских оснований, — Роберт наклонился вперёд. — Особенно если пациент представляет опасность для себя или окружающих, а его состояние подтверждено независимой документацией. После того, что случилось с вашей дочерью буквально у ворот его дома, доктор Донован, у вас есть все моральные основания требовать, чтобы этот человек оказался под наблюдением прежде, чем он причинит вред кому-то ещё.

Донован долго молчал, разглядывая листы перед собой, и его пальцы едва заметно дрожали.

— А что вы получаете от всего этого? — спросил он наконец. — Не поверю, что вы делаете это из чистого альтруизма, мистер Роберт.

Роберт слегка улыбнулся.

— У меня свои счёты с этой семьёй. Достаточно давние и достаточно личные, чтобы вам не стоило в них вникать. Скажем так: наши интересы на этом этапе полностью совпадают.

Донован ещё раз посмотрел на документы, потом медленно кивнул.

— Хорошо. Я подключу своих юристов. После того, что случилось со Скарлетт, мне не нужны дополнительные доказательства, чтобы поверить в то, что этот человек опасен. Но для суда потребуется больше, чем старая клиническая карта.

— Доказательства будут, — уверенно сказал Роберт, вставая. — Скоро он сам их вам предоставит. Вам останется только вовремя оказаться рядом с камерой.

Вечером того же дня Роберт снова спустился в подвал соседнего коттеджа — того самого, что был замаскирован под гостевой домик для персонала. Делал он это редко, стараясь держаться подальше от прямого контакта с товаром, но иногда считал нужным лично проверить, как идут дела.

Внутри было чисто, даже уютно на первый взгляд — светлые стены, мягкий свет, отдельные комнаты вместо общих камер. Роберт всегда следил, чтобы условия содержания выглядели прилично: испорченный, измождённый товар стоил дешевле, а клиенты платили за красивую, ухоженную видимость, даже если знали правду о том, что скрывается за этой видимостью.

Охранник по имени Гэри встретил его в коридоре с планшетом в руках.

— Как обстановка? — спросил Роберт.

— Спокойно, — сказал Гэри. — Девятая готова к четвергу, как вы просили. Двенадцатая всё ещё отказывается есть, но врач поставил капельницу утром, состояние стабилизировалось.

— Хорошо, — Роберт кивнул, но остановился у одной из дверей. — Что с той, из Монтерея? Той, что мы взяли на три дня назад для запасного лота?

— В третьей комнате, — сказал Гэри. — Тихая. Не доставляет проблем.

Роберт на секунду замер у двери, но заходить не стал. Что-то — то ли усталость, то ли остатки того чувства, что он давно перестал в себе узнавать, — заставило его просто кивнуть Гэри и направиться к выходу.

— Скажи ей, — произнёс он на пороге, не оборачиваясь, — что послушное поведение сокращает срок ожидания. Остальное её не касается.

— Понял, — сказал Гэри.

Роберт вышел на улицу и глубоко вдохнул, будто пытаясь выветрить из лёгких затхлый запах чужого отчаяния, который, казалось, въедался в лёгкие сильнее любого табачного дыма.

Ближе к полуночи в кабинет снова заглянул Луго — на этот раз с последней на сегодня сводкой.

— Пойманного на восточной стене человека забрала полиция, — доложил он. — Как мы и предполагали, он ничего не знает о структуре заказа. Второй, что сумел уйти, доложил: они успели заснять расположение новых камер и график смены охраны. Полезная информация для следующей попытки.

— Хорошо, — Роберт кивнул. — Что с Виктором? Когда начинаем?

— Доктор сообщил, что первый визит состоится через два дня, во время планового осмотра перед следующим этапом чемпионата, — сказал Луго.

Роберт подошёл к окну, обдумывая что-то, а затем медленно заговорил — не столько для Луго, сколько для самого себя, вслух проговаривая план, который уже давно складывался у него в голове.

— Луго, штурм виллы — это дурацкая, кровавая работа для дилетантов. Слишком много охраны, слишком много камер, слишком много шансов, что кто-то из наших людей погибнет или попадётся, а девчонку в итоге просто эвакуируют в закрытую программу защиты свидетелей, и мы потеряем её навсегда. Мне не нужен штурм. Мне нужно, чтобы она ушла оттуда сама. На своих ногах. По собственной воле.

— Как вы себе это представляете? — спросил Луго.

— Представь, что чувствует девчонка, которая уже однажды сбежала от одного монстра, — Роберт слегка улыбнулся, — а потом обнаруживает, что нашла убежище у другого. Виктор снижает эффективность его сдерживающей терапии. Каждую неделю — чуть больше. Гонщик становится раздражительнее, непредсказуемее, опаснее. Сначала это будут мелочи — сорванный голос, разбитая посуда, слишком крепкая хватка на запястье. Потом — приступы, которые он больше не сможет скрывать от неё. Рано или поздно эта Тень, которую он так старательно прячет, покажет себя во всей красе прямо перед ней. И тогда, Луго, наивная девочка, которая уже однажды бежала посреди ночи от человека, показавшего ей истинное лицо, побежит снова. Только на этот раз — прямо в руки к нам.

— А если она просто останется? — спросил Луго. — Влюблённые женщины иногда терпят страшные вещи ради любви.

— Тогда мы поможем ей принять правильное решение, — Роберт пожал плечами. — Немного подтолкнём в нужный момент — сообщением, звонком, случайной встречей на улице, которая напомнит ей, каково это, снова остаться совсем одной и понять, что бежать больше некуда. Испуганный человек, поставленный перед выбором между известным ужасом и неизвестностью, почти всегда выбирает неизвестность. Особенно если неизвестность выглядит как шанс на спасение.

— А когда она побежит? — уточнил Луго.

— Мы будем ждать, — тихо сказал Роберт. — Наши люди будут держать периметр её привычных маршрутов под постоянным наблюдением — магазин, дорога от виллы, любое место, куда она может выбраться одна хотя бы на пару минут. В тот момент, когда она окажется за пределами защиты гонщика, испуганная, растерянная, без единой мысли в голове, кроме желания оказаться подальше от него, — мы её заберём. Тихо. Аккуратно. Без свидетелей. И к тому моменту, когда гонщик поймёт, что она вообще исчезла, она уже будет на полпути к новому хозяину.

— К Аль-Файеду, — уточнил Луго.

— К Аль-Файеду, — подтвердил Роберт с холодной, окончательной уверенностью. — И вот тогда, Луго, случится самое красивое во всей этой истории. Она будет думать, что сбежала от чудовища, спасая свою жизнь. А на самом деле она сама, своими собственными ногами, придёт прямо в клетку, из которой уже никогда не выберется. Это куда изящнее любого штурма.

Луго на секунду замолчал, обдумывая план.

— А если Виктор перестарается? — спросил он наконец. — Если вторая личность окончательно возьмёт верх раньше, чем она успеет сбежать? Гонщик ведь физически способен её убить в таком состоянии, если она окажется рядом в неподходящий момент.

Роберт на мгновение задумался — не потому что этот исход его пугал, а потому что взвешивал его практическую пользу.

— Тогда мы просто потеряем товар раньше времени, — сказал он без особых эмоций. — Неприятно, но не смертельно для дела. Хотя, признаюсь, я предпочёл бы получить её живой. Мёртвая девчонка приносит мне ноль долларов. Скажи Доктору, чтобы напомнил Виктору о необходимости соблюдать баланс. Мне нужен зверь на длинном поводке, а не бешеный пёс, сорвавшийся с цепи насовсем. Пусть Тень пугает её достаточно, чтобы она побежала. Не настолько, чтобы её было уже некому ловить.

— Понял, — кивнул Луго.

— Что дальше по плану? — спросил он через секунду.

— Ждём вестей от Виктора, — Роберт побарабанил пальцами по столу. — Параллельно готовим новую партию для показа клиентам, чтобы Аль-Файед и остальные не начали нервничать сильнее необходимого. Донован готовит почву в судебной системе — на случай, если девчонка задержится дольше, чем мы рассчитываем, и придётся выкуривать гонщика из его крепости официальным путём, через принудительную госпитализацию. И следим за расследователями гонщика — если подберутся слишком близко к правде, придётся вмешаться напрямую.

Луго молча кивнул и вышел из кабинета, оставив Роберта одного.

Роберт налил себе ещё виски и подошёл к окну. За стеклом было совсем темно, и где-то далеко внизу, в долине, мерцали огни города — тысячи людей, живущих обычной жизнью, даже не подозревающих, какая паутина протянута прямо у них над головами.

Он думал о девушке, которую все звали Стешей. Он помнил все детали её дела — совсем молодая, испуганная, из бедной семьи в глубинке, куда богатые покупатели никогда бы сами не приехали и где никто не стал бы искать пропавшую девушку слишком настойчиво.

Именно такие, подумал Роберт, обычно и оказываются самым ценным товаром именно потому, что их отсутствие никто толком не замечает. И именно такие иногда находят в себе неожиданную, упрямую силу для побега — силу, которую никто в них не предполагал.

Он вспомнил ярость, охватившую его в ночь побега, — не просто деловое раздражение от потери товара. Она была куда более личной. Побег означал слабость его собственной системы контроля, а слабость в этом бизнесе означала риск для всего остального.

И вот теперь, спустя время поисков, судьба неожиданно подарила ему шанс вернуть беглянку — да ещё и уничтожить при этом человека, которого он ненавидел давно и глубоко.

***

Через два дня Роберт вылетел в Неваду на своём частном самолёте — один, без Луго, без охраны, взяв с собой только Доктора. Он не любил появляться там лично, но некоторые вещи требовали личного присутствия.

Здание клиники стояло посреди пустыни, окружённое высоким забором и рядами низкорослых, выжженных солнцем кустарников. Табличка у ворот гласила:

«Медицинский центр Сьерра-Крест. Частная реабилитация».

Ничего общего с прежним названием, ничего общего с военной психиатрией — по крайней мере, на бумаге.

— Изменилось немного, — заметил Доктор, пока они шли по внутреннему коридору мимо белых кафельных стен и бьющего по глазам люминесцентного света. — Покрасили стены. Поставили новые двери. Но суть та же. Герметичные блоки. Полное отсутствие окон в закрытом крыле. Персонал, который не задаёт лишних вопросов.

Их встретил невысокий, лысеющий мужчина в белом халате — администратор клиники, представившийся просто как доктор Форд. Он держался нервно, то и дело поглядывая на Доктора с плохо скрываемым уважением, граничащим со страхом.

— Всё готово, как вы просили, — сказал Форд, ведя их по коридору. — Блок для особого содержания, изолированный, с усиленным медицинским персоналом. Мы держим его свободным на случай... особых пациентов.

— Покажите, — коротко сказал Роберт.

Форд открыл тяжёлую металлическую дверь, и они вошли в небольшую комнату — белые стены, узкая кровать, привинченная к полу, отсутствие окон, массивная дверь с смотровым окошком. Роберт медленно обошёл комнату, проводя пальцами по холодной, гладкой стене.

— Здесь всё началось, — тихо сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Именно в этом крыле, если верить архивам. Не в этой самой комнате, разумеется — то здание снесли много лет назад. Но на этом самом месте.

— Символично, не находите? — заметил Доктор, останавливаясь в дверях. — Мальчик, которого превратили в оружие, вернётся туда, где его создали, — только на этот раз в качестве не объекта для изучения, а объекта для содержания. Круг замкнётся.

— Как быстро вы сможете оформить документы, если понадобится экстренная госпитализация? — спросил Роберт у Форда.

— При наличии судебного распоряжения о принудительном освидетельствовании — в течение суток, — ответил тот. — Если распоряжение подписывает достаточно авторитетный врач, вроде доктора Донована, процедура ускоряется. У нас есть все необходимые лицензии для содержания пациентов с диагностированным диссоциативным расстройством личности и подтверждённой опасностью для окружающих.

— Хорошо, — Роберт кивнул, в последний раз обводя взглядом пустую комнату. — Держите это крыло свободным. Скоро оно понадобится.

Они вышли из здания в раскалённый полуденный воздух пустыни. Роберт остановился у машины, глядя на низкое, выжженное здание клиники, растворяющееся в мареве жары.

— Знаете, что забавно, Доктор? — сказал он, не оборачиваясь. — Семнадцать лет назад, стоя на приёме, где Ричард Аграновский впервые похвастался будущим чемпионом, я и представить не мог, что однажды буду стоять здесь, в пустыне, готовя для этого самого чемпиона персональную камеру. Жизнь удивительно закольцовывается, если достаточно долго ждать своего часа.

— Терпение — лучшее оружие делового человека, — согласился Доктор, садясь в машину. — Ты всегда это понимал лучше большинства. Кстати, раз уж мы заговорили о старом... я слышал версию про Василису. Не от тебя, разумеется — ты никогда не был откровенен на эту тему. Но люди в Неваде помнят многое.

Роберт на секунду замер, не садясь в машину.

— Люди в Неваде должны меньше болтать, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучало предупреждение, достаточно ясное, чтобы Доктор больше не поднимал эту тему.

Самолёт поднялся над пустыней ближе к вечеру, и Роберт, глядя в иллюминатор на удаляющуюся линию гор, впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на настоящее спокойствие. План обретал форму. Оставалось только ждать, пока трещина, которую они с таким терпением выращивали в чужой психике, наконец разойдётся во всю ширину.

Телефон завибрировал в последний раз за эту ночь. Звонил Доктор.

— Виктор подтвердил дату, — сказал он без предисловий. — Плановый осмотр перед этапом в Филипп-Айленд. Он начнёт с малого — незначительная коррекция стабилизирующего препарата, почти незаметная на первых порах. Дальше будем наблюдать за реакцией.

— Как быстро мы увидим первые результаты? — спросил Роберт.

— Терпение, Роберт, — в голосе Доктора появилась почти отеческая нотка. — Мы не строим карточный домик за один вечер. Мы выращиваем трещину в фундаменте, который держался двадцать лет. Такие трещины разрастаются медленно, но когда они наконец рвутся — рвётся всё сразу, без предупреждения. И поверь мне: когда это случится, весь мир увидит, кем на самом деле является их золотой чемпион. А после этого дорога в Неваду будет открыта для него так же естественно, как когда-то, много лет назад.

Доктор запнулся на секунду.

— Только есть небольшая проблема.

— Какая ещё проблема? — спросил Роберт, чувствуя, как внутри снова поднимается знакомое раздражение.

— У Виктора закрыт доступ к препаратам, — сказал Доктор, и впервые за весь разговор в его голосе прозвучало что-то похожее на настоящую неуверенность. — Оказывается, после последней гонки в Лагуне Сека между ним и Рейном произошёл серьёзный конфликт. По моим данным, Виктор, следуя старой привычке — вколол Марку предгоночный стимулятор без прямого разрешения, сославшись на протокол, хотя тот в тот день чувствовал себя достаточно стабильно и не просил инъекции. Марк, судя по всему, был в ярости. Кричал, что не позволит больше никому вводить в его тело хоть каплю чего-либо без своего прямого согласия — раньше он никогда так резко не реагировал, что само по себе показательно: контроль, который держал его вторую личность в узде, уже дал первую трещину. Виктор попытался объяснить, что действовал в рамках протокола, но Марк не стал слушать. Уволил его на месте, прямо в паддоке, при свидетелях — команде, механикам, даже паре журналистов, которые, к счастью, не поняли, о чём вообще шла речь, и списали всё на обычную предгоночную нервозность.

Роберт медленно сел обратно в кресло, обдумывая услышанное.

— И теперь у Марка новый врач?

— Временно его наблюдает доктор Харрис из клиники напрямую, без Виктора как посредника, — сказал Доктор. — А это значит, что у нас больше нет человека внутри, который мог бы незаметно менять состав препаратов. Виктор физически отрезан от протокола. Он даже не может попасть на территорию виллы без специального разрешения, которого Марк ему точно не даст в ближайшее время.

— Это меняет весь план, — жёстко сказал Роберт.

— Не совсем, — возразил Доктор. — Виктор всё ещё формально числится в клинике, всё ещё имеет доступ к архивам протокола, к спискам поставщиков, к истории дозировок. Он придумает способ вернуться в игру — я уже говорил с ним сегодня вечером, и, поверь мне, человек, которому есть что терять так же сильно, как Виктору, всегда находит способ. Возможно, через Харриса, если сумеет убедить его в необходимости консультации. Возможно, через фармацевтическую компанию напрямую, минуя врача вообще. Он согласился, Роберт. Он уже завяз слишком глубоко, чтобы просто остановиться из-за одной вспышки гнева гонщика.

— Виктор придумает что-то, он уже согласился, доктор, — спокойно произнёс Роберт, хотя внутри он всё ещё чувствовал раздражение от неожиданной задержки. — Но скажи ему, что у него не бесконечно времени. Три недели, Доктор. Именно столько мне обещал Аль-Файед, прежде чем начать искать другого поставщика. Если план застопорится из-за того, что Виктора выгнали с должности, придётся искать другой путь — более грубый, более быстрый, менее элегантный. А я предпочитаю элегантные решения.

— Понял тебя, — сказал Доктор. — Я передам это Виктору сегодня же. Он найдёт способ. Люди, загнанные в угол, обычно находят.

Роберт положил трубку и ещё долго стоял у окна, глядя на тёмную долину внизу.

«Скоро, Марк Рейн, — подумал он. — Скоро ты узнаешь, что значит потерять всё, что ты любишь, и заодно узнаешь, кем ты был на самом деле, прежде чем чужие деньги переписали твою историю. И, может быть, ты даже узнаешь, чьими руками была написана эта история заново».

За окном тихо шумел ветер в кронах кипарисов, а где-то далеко внизу, в городе, ничего не подозревающий Марк Рейн в этот самый момент, вероятно, спал спокойно, думая, что самое страшное осталось позади.

Он ошибался. Самое страшное только начиналось. И на этот раз оно должно было прийти не со стороны, а изнутри — из вены, из капельницы, из рук человека, которому он доверял свою жизнь уже семь лет. А ещё глубже, за всем этим, стояла тень человека, которого Марк никогда не знал и никогда не встречал, — человека, чья застарелая, никогда не заживавшая рана требовала, чтобы сын Ричарда Аграновского заплатил за грехи, которые он даже не совершал.

Тгк: Руна Нуар и ее истории 🖤📚