Глава 12
Марк
Я проснулся не от будильника, а от собственного крика — глухого, оборвавшегося где-то между горлом и подушкой звука, который не сразу узнал как свой. Несколько секунд я лежал неподвижно, глядя в потолок, расчерченный полосами раннего серого света сквозь неплотно задёрнутые шторы.
Сон был короткий и ясный, как фотография: больничный коридор, женщина у окна, укачивающая меня, совсем маленького, на руках, и колыбельная на языке, которого я никогда не знал наяву. Я поднял руку, коснулся щеки — мокрая. Я плакал во сне. Впервые с одиннадцати лет.
Потом пришла боль — тупая, пульсирующая, от ладоней. Неровные, уже подсохшие порезы на подушечках пальцев, кое-где сочащиеся сукровицей. Во сне я снова сжимал кулаки. Я сел на кровати, и только тогда взгляд наконец сфокусировался на комнате целиком.
Она выглядела так, будто в ней произошёл взрыв.
Осколки зеркала рассыпались по ковролину, ловя серый утренний свет десятками мелких бликов. Тумбочка опрокинута, торшер превратился в груду пластика у стены. Стул с обломанной ножкой валялся посреди комнаты — им будто пользовались как тараном. Простыни сорваны и скручены в жгуты, подушки распороты, и белые перья медленно оседали на весь этот хаос при каждом движении воздуха от кондиционера. Рядом с растоптанным планшетом темнело бурое пятно — там, где вчера ночью я, не чувствуя боли, наступил босой ногой на осколок.
Я закрыл лицо ладонями, стараясь не тронуть порезы, и с минуту просто дышал, вспоминая. Не отрывочно — целиком, во всех деталях, что само по себе было почти чудом после подобного эпизода. Виктор со шприцем, солгавший про физраствор. Полный протокол под видом электролитов. Штопор на скорости, которая должна была меня убить. Голос Тени в голове: «твоя жизнь — моя, та девчонка — моя». Разгром номера. Слёзы во сне.
Это была не амнезия. Хуже. Это было полное, безжалостное воспоминание о том, как я потерял себя — и о том, что делали мои руки вместо меня.
За годы работы с докторами я усвоил простую вещь: чем подробнее вспоминаешь эпизод сразу после пробуждения, тем меньше шансов, что память сама начнёт редактировать себя к вечеру, сглаживая острые углы. Я заставил себя прокрутить в голове весь вчерашний вечер медленно, по кадрам. Как вошёл в номер после конференции, ещё оглушённый собственным признанием перед камерами про Стешу. Как разделся, лёг, долго не мог заснуть, слушая гул кондиционера и собственное сердце. А потом — то самое ощущение, когда сон вдруг перестаёт быть сном, когда изнутри поднимается нечто, чему нет названия, и ты становишься наблюдателем в собственном теле, запертым за стеклом, пока чужие руки — твои руки — крушат вокруг тебя мир.
Телефон на полу, чудом уцелевший среди осколков, показывал без четверти шесть утра. Гонка начиналась в восемь вечера. Четырнадцать часов, чтобы собрать себя заново.
Я поднялся, стараясь не наступать на стекло, и прошёл внутренний чек-лист — за годы он стал почти религиозным ритуалом.
Помню ли, как заснул? Да, хотя и с трудом.
Помню ли ночь без провалов? Да — и в этом был весь ужас: провала не было, было ясное сознание собственного бессилия, пока чужая воля крушила комнату моими руками.
Дрожат ли руки сейчас? Дрожат, но не сильнее, чем должны после бессонной ночи.
Марк ли я? Да. Не то существо с чужими, сузившимися глазами, что смотрело на меня вчера из разбитого зеркала.
Я подошёл к окну, раздвинул шторы и смотрел, как встаёт солнце над контурами трибун, — тот самый восход, который по детской привычке обещал себе не пропускать перед важной гонкой. Смотрел до последнего луча, будто это глупое суеверие могло что-то исправить.
Потом набрал номер Хавьера.
— Марк? — его голос был бодрым, но настороженным, будто он ждал этого звонка. — Как вы?
— Мне нужна новая комната. Прямо сейчас, пока не начали разносить завтраки. И мне нужно, чтобы ты сам, без горничных, убрал старую. Всё — в мешки. Никто не должен видеть.
Пауза — не удивлённая, а такая, какая бывает у человека, давно переставшего удивляться подобным просьбам и уже просчитывающего логистику.
— Понял. Через двадцать минут буду с ключом от нового номера. Скажу администрации, что вас залили соседи сверху — протечка, срочный переезд без объяснений. Так меньше вопросов. И вызову клининг отдельным контрактом, не через отель — знаю бригаду, которая умеет молчать. Дороже обычного, но того стоит.
— Делай, как считаешь нужным. Деньги не проблема.
— Марк, — он вдруг замолчал, где-то на заднем плане хлопнула дверь его номера, — с вами точно всё в порядке?
Я посмотрел на свои изрезанные ладони, на разгромленную комнату, на бледное лицо в единственном уцелевшем осколке зеркала.
— Нет, — честно ответил я. — Но сегодня будет в порядке. Мне нужно, чтобы было.
Он ничего не сказал на это — просто повесил трубку. Через несколько секунд по коридору застучали быстрые, целенаправленные шаги. За шесть лет Хавьер видел меня уставшим до предела, злым после проигранной гонки, пьяным один-единственный раз на вечеринке спонсоров. Таким, как сегодня, — никогда.
Он появился через восемнадцать минут — я засёк время машинально, как перед стартом, — в рабочей футболке вместо обычной рубашки, будто заранее знал, что придётся работать руками.
— Четыреста пятый, тот же этаж, тот же вид, — сказал он, стараясь не смотреть на разгром за моей спиной, хотя брови дёрнулись при виде осколков. — Идите туда, я всё сделаю здесь.
— Пару минут, — я поднял с пола дорожную сумку, простоявшую ночь в шкафу и не пострадавшую. — И, Хавьер... руки.
Он посмотрел на кое-как перебинтованные полотенцем ладони и молча полез в рюкзак за маленькой аптечкой, которую всегда возил на случай моих гоночных ссадин.
— Сядьте, — сказал он тоном, не терпящим возражений. Я сел. Он промыл порезы перекисью, ничего не спрашивая, и перебинтовал каждую ладонь аккуратно — оказывается, за годы выучил и это. — Держите крепче бинт под перчатками на старте. Иначе к середине гонки снова начнут кровоточить.
— Спасибо. За всё, не только за это.
— Это моя работа, — он слабо улыбнулся, впервые за это утро. — Идите в четыреста пятый.
Новый номер оказался зеркальным двойником старого. Пока Хавьер деликатно, без единого вопроса, перетаскивал вещи, я сидел на краю чужой ещё кровати и звонил на виллу.
— Диего. Как она?
— Спит, босс. Или делает вид. Розалинда говорит, полночи пересматривала повтор вашей квалификации. Разбудить?
— Нет. Пусть спит. Вечером я приеду домой, что бы ни случилось на трассе.
— Скажу, — в его голосе появилась серьёзность. — Что-то случилось ночью?
Я долго молчал, глядя на свои руки.
— Виктор солгал мне вчера на квалификации. Сказал, что колет физраствор, а влил полный протокол. Тень взяла управление на втором и третьем секторе. Рекорд трассы поставил не я. А потом, ночью... — я не договорил.
— Понял вас, босс, — тихо сказал Диего, и в этой короткой фразе была вся тяжесть понимания. — Что мне делать?
— Пока ничего. Мне нужно самому разобраться с ним сегодня, до гонки. Но если со мной что-то случится — если не выйду на связь после финиша — ты знаешь, что делать с архивом на него.
— Знаю, босс. Копии на трёх независимых серверах, одна в юрисдикции, куда его адвокатам не дотянуться. Если понадобится — спортивной федерации, антидопинговой комиссии, паре журналистов, которым доверяю. Но я очень надеюсь, что сегодня выяснять это не придётся.
— Я тоже.
— Босс, — он вдруг заговорил тише, будто отошёл туда, где его не могли услышать. — Личный вопрос? Не как аналитик — просто по-человечески. Вы сказали «если со мной что-то случится». Про аварию — или про неё?
Я долго смотрел в окно нового номера на тот же восход, что уже видел час назад из старого.
— Не знаю. Наверное, про оба. Виктор говорит, вчерашняя доза могла разбудить её сильнее обычного. Что сегодня, без химии, она может подняться сама. Не знаю, как это будет выглядеть на скорости двести пятьдесят.
— Тогда один совет непрофессионального аналитика, — сказал Диего. — Если почувствуете, что теряете контроль по-настоящему, а не на секунду, — сходите с трассы. Не с гонки — с конкретного круга. Пит-стоп, техническая проблема, что угодно. Дэвид придумает легенду. Титул — ничто по сравнению с тем, что было бы, если бы вы сегодня действительно кого-то убили. Берегите себя. И не садитесь на байк, если он снова попытается обмануть вас с иглой.
— Не сяду, — пообещал я, хотя сам не был уверен, что сдержу это, если дойдёт до выбора между честной ездой и позором на глазах у всего мира.
Стеша позвонила сама, когда я уже сидел за завтраком, который не мог есть, — просто отодвигал вилкой яичницу.
— Диего сказал, ты хотел, чтобы я поспала, — её голос был ещё хриплым со сна. — Но я всё равно проснулась. Что-то не так? Голос у тебя другой.
Я взвесил, насколько честным стоит быть за считанные часы до старта.
— Виктор обманул меня. На квалификации. Я думал, что проехал круг сам, а он вколол полный протокол под видом физраствора. Тень водила байк, Стеша. Не я.
Она молчала так долго, что я испугался, не прервалась ли связь.
— Ты в порядке? — спросила наконец, и в голосе не было ужаса, только ровная, сосредоточенная тревога. — Физически. Руки, голова.
— Руки порезаны. Я разгромил номер ночью. Помню — и это было хуже, чем не помнить, — но не мог остановиться. А потом видел сон про маму. Впервые в жизни. И плакал.
— Расскажи. Если хочешь. Не обязательно сейчас.
Я закрыл глаза, снова возвращаясь в тот короткий, обжигающе-ясный образ.
— Больничный коридор. Женщина у окна. Укачивала меня на руках, пела на языке, которого я никогда не слышал наяву. Но во сне понимал каждое слово. И проснулся в слезах, впервые с одиннадцати лет.
— Это твоя мама, — сказала она без тени сомнения. — Марк, знаешь, что я нашла в архивах клиники в Неваде после нашего разговора? Не хотела говорить перед гонкой, но сейчас, кажется, время. Твоя мать пыталась забрать тебя оттуда. Дважды. Посещения прекратились, когда тебе было девять — примерно тогда же, по словам доктора, появилась Тень.
Я замер.
— Прекратились почему?
— Не знаю точно. Записи обрываются. Ты посещал клинику и раньше, но, видимо, разум это стёр. В одиннадцать тебя поместили туда насовсем. Я думаю, тот сон сегодня — не случайная картинка. Это первый раз, когда ты позволил себе вспомнить, что тебя любили, до всего того, что случилось потом.
Я долго молчал, чувствуя, как к горлу подкатывает что-то тяжёлое — совсем не похожее на страх перед гонкой.
— Не знаю, как с этим быть. У меня через двенадцать часов старт, а ты рассказываешь такое.
— Прости. Может, не стоило сегодня. Держи это где-то рядом с сердцем вечером. Не как груз — как что-то, ради чего стоит вернуться домой целым.
— Спасибо, что сказала.
Она помолчала, потом вернулась к более насущному.
— Что с Виктором? Уже видел его?
— Ещё нет. Иду через полчаса. Хочу разорвать контракт до гонки, а не после.
— Ты уверен, что это разумно — прямо сегодня?
— Стресс уже есть. Вопрос только, добавлю ли к нему ещё и ложь себе — вид, что доверяю человеку, который меня предал. Мне нужно закрыть это до старта, иначе буду думать об этом на трассе.
— Хорошо, — сказала она после паузы. — Ты знаешь себя лучше меня. Только слушай внимательно: ты не обязан сегодня прощать Виктора. Не обязан понимать, откуда взялась твоя Тень. Тебе нужно только одно — пережить эти пятьдесят два круга своими собственными руками, а не его химией. Всё остальное подождёт.
— А если не смогу? — тихо спросил я, впервые вслух произнося страх, что грыз меня с самого пробуждения. — Если без протокола просто не удержу байк на этой скорости? Если вчерашний рекорд — единственное, на что я способен, и он принадлежит не мне?
— Тогда ты приедешь не первым, — просто сказала она. — И я всё равно буду ждать тебя на веранде, и никто из нас не будет любить тебя ни на грамм меньше. Ты уже показал мне, кто ты без Тени — тем утром на свободной практике, когда поставил личный рекорд без всякой химии. Это было реальностью. Вчерашнее — кража, а не твоя правда. Не позволяй Виктору убедить тебя в обратном.
Что-то тугое в груди чуть ослабло.
— А если она поднимется на трассе? — спросил я вдруг. — Не просто шевельнётся — действительно поднимется. Что делать?
Стеша ответила не сразу, будто подбирала слова с той же осторожностью, с какой сам подбирал траектории.
— Помни, кто ты. Не борись с ней, как с врагом, которого нужно уничтожить, — Виктор сам говорил, что это никогда не работало. Помни, что она тоже часть тебя — испуганная, очень старая часть, которая когда-то спасла тебя, пусть и такой ценой. И помни обо мне. О доме. О том, что тебя здесь ждут не потому что ты чемпион, а потому что ты — Марк.
— Спасибо. Я позвоню перед стартом.
— Буду ждать. И возвращайся домой целым. Во всех смыслах.
Я нашёл Виктора в тренировочном зале отеля в половине восьмого — он раскладывал металлический кейс на массажном столе с той же педантичной аккуратностью, что и накануне, будто вчерашнего разговора у моторхоума никогда не было.
— Доброе утро, Марк, — сказал он, не поднимая взгляда. — Как самочувствие после триумфа?
Я взял его кейс обеими перебинтованными руками и захлопнул крышку у него под пальцами — не настолько сильно, чтобы прищемить, но достаточно резко, чтобы он посмотрел на меня.
— Ты вколол мне полный протокол вчера. Под видом физраствора. Смотрел мне в глаза и лгал, зная, что я специально просил этого не делать.
Виктор медленно выпрямился, и на его лице впервые за годы не было привычной невозмутимости — только усталость.
— Да, — сказал он просто. — Сделал.
— И не собираешься извиняться?
— Собираюсь, — он опустился на край скамьи для растяжки. — Я солгал тебе, Марк, и это было предательством твоего доверия. Но пойми правильно: я не мог допустить, чтобы ты проиграл поул из соображений, которые считал сентиментальностью. Ты сам, девятнадцатилетний, нанимая меня, поставил одно условие превыше всех — побеждать любой ценой. Я выполнил условие контракта.
— Тот девятнадцатилетний не знал ничего о собственной голове, Виктор. Не знал, что внутри живёт кто-то ещё. Он просто хотел доказать миру, что заслуживает быть здесь. А ты этим воспользовался.
— Я знал о Тени задолго до того, как ты сам это осознал, — тихо сказал он, и у меня внутри всё похолодело. — Твой первый год в команде. Помнишь заезд в дождь, когда ты прошёл последние три круга со временем, которое инженеры отказывались комментировать вслух? Тогда я впервые увидел твои глаза после финиша — и понял, что имею дело не с обычным гонщиком.
— И вместо того чтобы сказать мне, — голос дрогнул, — решил превратить это в инструмент.
— Решил, — сказал он с горькой прямотой, которой я никогда прежде от него не слышал, — что если это уже есть внутри тебя, лучше пусть будет управляемо, чем неуправляемо. Я ошибался. Вижу это только сейчас, глядя на твои перебинтованные руки.
— Контракт расторгнут. Прямо сейчас. Сегодня ты не подойдёшь ко мне ни с одной ампулой. После гонки найду другого врача для команды.
Что-то в его лице дрогнуло — не гнев, а нечто более сложное, похожее на облегчение пополам с горем.
— Хорошо. Это твоё право. Хочешь честно, раз уж мы сегодня решили говорить без прикрас? Часть меня рада. Семь лет я нёс это в одиночку — знание о том, что живёт в тебе, и о том, что я делаю, чтобы держать это под контролем. Это была тяжесть, которую я не мог разделить ни с кем: признание означало бы конец карьеры, а возможно, и тюрьму. Когда ты сказал «контракт расторгнут», часть меня почувствовала, что можно наконец поставить чемодан на землю.
Я смотрел на него, не зная, что чувствую сильнее — презрение или что-то похожее на жалость.
— Но последний совет, Марк. Не как врач — как человек, слишком долго наблюдавший за тем, что в тебе происходит. Вчера, форсированная искусственно, твоя Тень получила дозу вдвое выше обычного протокола. Она не просто проснулась — вырвалась с силой, с которой я не сталкивался все эти годы. Это не проходит бесследно за одну ночь разгрома номера. Она голодна. И сегодня, на пятидесяти двух кругах реальной опасности, без единого грамма стимулятора, который раньше хоть отчасти держал её управляемой, она может подняться сама — от адреналина, боли, страха, — и сильнее, чем когда-либо, именно потому что вчера попробовала настоящую свободу.
Холод скользнул по позвоночнику.
— Ты хочешь сказать, что сделал только хуже.
— Хочу сказать, что не знаю, что будет сегодня, — он посмотрел прямо, без обычной защитной маски. — Возможно, впервые за семь лет говорю тебе чистую правду: я не контролирую последствия того, что сделал. Если она поднимется без химии, без моего протокола, я не смогу остановить её извне. Тебе придётся справляться самому.
— Тогда скажи хотя бы одно, — сказал я, чувствуя отчаяние, спрятанное за деловым тоном. — Есть ли способ говорить с ней? Не подавлять — говорить. Ты столько лет наблюдал за ней со стороны.
Виктор долго молчал, глядя в пол.
— Она реагирует на угрозу. Не физическую угрозу тебе — угрозу утраты контроля. Каждый раз я видел её проявления в моменты, когда ты, а не она, боялся потерять что-то важное. Победу. После аварии Ланга в позапрошлом сезоне, на пресс-конференции, я видел, как её глаза мелькнули в твоих на долю секунды, когда журналист спросил, не ты ли виноват. Она появляется, когда обычный Марк чувствует себя загнанным в угол.
— И как мне не чувствовать себя загнанным в угол на скорости двести пятьдесят?
— Не знаю, — честно признался он. — Может быть, тебе нужно перестать видеть в каждом опасном повороте угрозу, а начать видеть просто поворот. Часть трассы, а не часть битвы за выживание. Я не психиатр. Я всего лишь врач, который слишком долго решал проблему неправильными инструментами.
— Ты знаком с доктором Каллахан? Восемь лет назад.
Виктор чуть напрягся, и это выдало его больше любых слов.
— Читал её заключение, когда меня нанимали. Твой отец предоставил его как часть медицинской истории. Она писала о диссоциативном расстройстве личности на почве тяжёлой детской травмы, связанной с длительной госпитализацией. Рекомендовала долгосрочную терапию, а не спортивную карьеру с её стрессовыми пиками.
— Она говорила мне это в лицо, — тихо сказал я, вспоминая кабинет с приглушённым светом. — Я не послушал. Мне было восемнадцать, и я хотел только скорости. Ощущения, что контролирую хоть что-то в своей жизни.
— Ирония в том, — сказал Виктор с горькой усмешкой, — что именно скорость, возможно, единственное место, где ты можешь научиться контролировать её по-настоящему, а не просто подавлять. Каллахан была права насчёт терапии, но не права, полагая, что трасса и исцеление исключают друг друга. Может, тебе нужны были оба: терапия — и что-то вроде сегодняшнего дня. Возможность встретиться с ней лицом к лицу, а не убегать.
— Тогда почему не сказал мне об этом тогда, а не решал всё шприцем?
Он долго молчал, глядя на свои руки.
— Потому что это было проще, — признался он с обнажённой честностью, которую я видел у него впервые. — Управлять симптомом химически куда проще, чем помогать человеку выстроить отношения с частью себя, которую он боится. Я выбрал лёгкий путь и называл это профессионализмом. Это было трусостью, если называть вещи своими именами.
— Значит, справлюсь. Один.
— Не один, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на настоящую заботу. — У тебя есть команда. И, возможно, впервые за много лет — у тебя есть ты сам, целиком, без моего вмешательства. Может быть, сегодня ты наконец узнаешь, чего это стоит.
Я повернулся к двери, но у выхода остановился.
— Виктор. Ты когда-нибудь думал, что я мог бы стать чемпионом и без всего этого? Без Тени, без твоего протокола? На своём собственном таланте?
Он посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом.
— Думал об этом каждую ночь последние шесть лет. И никогда не узнаю ответ, потому что сделал так, что мы никогда не сможем его проверить. Это, возможно, самое страшное, что я у тебя отнял. Не только контроль. Возможность узнать, кто ты на самом деле.
Я вышел из зала, чувствуя, как в груди одновременно уживаются ярость, страх и странная, почти невозможная решимость — доказать сегодня, на этой трассе, что Виктор ошибался.
Хавьер ждал у выхода с чашкой кофе, которую я не просил, но принял с благодарностью.
— Как прошло?
— Контракт расторгнут. Он не сопротивлялся. Кажется, был даже рад в глубине души.
— А вы? Легче?
Я ощупал внутреннее состояние так, как ощупывают свежую рану.
— Не легче. Но честнее. Не знаю, как объяснить точнее.
— Понимаю, — кивнул он, хотя я сомневался, что кто-либо мог по-настоящему понять то смешение облегчения и ужаса, которое я испытывал. — Комната для брифинга готова, Дэвид и Ана уже ждут.
Короткий брифинг с Дэвидом и Аной начался в девять и сразу пошёл не так, как я предполагал.
— Значит, без протокола вообще, — Дэвид отложил планшет с телеметрией и посмотрел поверх очков тем взглядом, каким смотрел на меня разве что в самые сложные моменты нашей семилетней работы. — Марк, понимаешь, что это значит для стратегии по пит-стопам? Весь сезон мы закладывали расчёт выносливости с учётом протокола Виктора. Без него твоя усталость к сороковому кругу может оказаться выше расчётной на пятнадцать-двадцать процентов.
— Понимаю. И всё равно еду без него.
— Можно спросить, почему именно сегодня? — вмешалась Ана, закрывая тонкую сегодня папку. — Не в смысле осуждения — готовы ли мы к вопросам прессы, если результат резко отличается от вчерашнего рекорда. Журналисты уже строят теории.
— Виктор солгал мне о том, что было в шприце, — сказал я коротко, решив, что эти двое заслуживают хотя бы части правды. — Контракт расторгнут. Сегодня еду абсолютно чисто. И, честно говоря, предпочитаю проиграть чисто, чем выиграть так, как выиграл поул вчера.
Дэвид и Ана переглянулись — не удивлённо, а с тем понимающим, тревожным выражением, какое бывает у людей, давно подозревавших нечто подобное.
— Ладно, — сказал Дэвид после паузы. — Пересчитываем стратегию. Экономия резины станет критичной уже с двадцатого круга, если форма начнёт проседать раньше расчётного. Предложу более консервативный темп на первых пятнадцати — пусть Крей и остальные тратят себя на атаки, а мы побережём и байк, и тебя.
— Согласен.
— Марк, — Ана заговорила мягче, отложив папку окончательно. — Про Виктора больше не спрашиваю — не моё дело. Но есть хорошая новость, и хочу, чтобы ты услышал её сейчас, до остального сегодняшнего стресса. Юристы Донована подписали соглашение утром. Пять миллионов неустойки за нарушение NDA о твоём разрыве со Скарлетт, плюс полный запрет на упоминания её имени в связи с тобой в подконтрольных им медиа. Мы победили в этом раунде, безоговорочно.
— Хорошая новость, — я слабо улыбнулся, чувствуя, как хотя бы эта тяжесть отступает. — Спасибо, Ана. За всё, что сделала.
— Это моя работа, — она пожала плечами, но похвала явно была приятна. — Готовься к брифингу с механиками. Через час.
Брифинг с механиками прошёл спокойнее, чем я ожидал — давление в шинах, температура асфальта, прогноз ветра, — и я старательно прятал перебинтованные ладони под столом.
Символическая прогулка по пит-лейну для журналистов оказалась тяжелее, чем я думал. Десятки камер, вопросы со всех сторон — большинство про технику, но были и такие, что задевали за живое.
— Марк, вчера вы установили рекорд трассы, но выглядели бледным после финиша, — крикнул один из журналистов. — Это связано со здоровьем?
— Просто интенсивная гонка, — коротко ответил я, чувствуя, как перебинтованные ладони начинают ныть под курткой. — Сегодня всё будет в порядке.
Обед, к которому не притронулся, прошёл почти в тишине. Долгие часы ожидания в моторхоуме тянулись с той особой вязкой медлительностью, что бывает только перед действительно важными событиями.
В один из таких часов ко мне заглянул молодой Бьянки — постучал так робко, что я едва расслышал стук за гулом кондиционера.
— Марк, прости, что беспокою перед стартом. Знаю, что так не принято, но можно на пару слов?
Я впустил его, слегка удивлённый: за все годы в чемпионате никто из молодых пилотов не решался беспокоить меня в такие часы.
— Что случилось, Бьянки?
— Вчера на квалификации я видел твой второй сектор на большом экране. Тайминг был нечеловеческим, Марк. Я гоняю с двенадцати лет, видел лучших пилотов планеты, но то, что ты показал вчера, не укладывается в логику физики мотоцикла. Не хочу лезть не в своё дело, но это меня напугало. Не как соперника — как человека, который восхищался тобой всю жизнь.
Я долго молчал, глядя на этого двадцатидвухлетнего парня, чьи глаза выдавали больше проницательности, чем позволял его возраст.
— Ты прав, что напуган, — сказал я наконец, решив, что честность сегодня стала единственной валютой, которой готов расплачиваться со всеми, кто спрашивал напрямую. — То, что ты видел вчера, не было полностью мной. Сегодня я еду иначе. Полностью собой, каким бы ни оказался результат.
Бьянки медленно кивнул, будто эти слова подтвердили смутную догадку, вынашиваемую всю ночь.
— Тогда рад, что сегодня буду соревноваться с настоящим тобой, — сказал он просто. — Даже если это значит, что однажды смогу тебя обогнать по-честному.
Он улыбнулся — без всякой рисовки — и вышел так же тихо, как вошёл.
Ана нашла меня около пяти, когда команда уже переодевалась в комбинезоны.
— Что с прессой насчёт девушки? — спросил я.
— Затихло после твоего вчерашнего заявления. Никто больше не рискует напрямую спрашивать про «женщину на вилле» после того, как ты пообещал разобраться лично. Болельщики в восторге, журналисты в ужасе. Идеальный баланс для рыцарского образа.
— Я не хотел создавать образ. Просто хотел, чтобы её оставили в покое.
— Иногда это одно и то же, — она слегка сжала моё плечо, необычный для неё жест. — Готовься. Через час стартовая процедура.
Диего прислал короткое сообщение около шести: «Внедорожник больше не появлялся. Дельгадо звонила — офшор частично раскрыт, юридическая фирма подтвердила связь с клиникой в Неваде. Подробности вечером, после гонки. Стеша с Розалиндой на кухне, ждут трансляцию».
Я прочитал дважды. Паутина вокруг нас продолжала плестись, но, по крайней мере, сегодня не подступила ближе. Оставшись на несколько минут в одиночестве, я позволил себе то, чего не делал уже много лет: просто посидеть неподвижно, закрыв глаза, дыша медленно, пытаясь собрать воедино все разрозненные части себя — гонщика, сына, любящего человека, испуганного ребёнка, — прежде чем облачиться в тонкую броню гоночного комбинезона.
***
К семи вечера паддок наполнился той наэлектризованной энергией, которую невозможно спутать ни с чем: рёв прогревающихся двигателей пятнадцати прототипов, гул забитых до отказа трибун, вспышки камер вдоль пит-лейна, запах горячей резины, машинного масла и разогретого асфальта — запах, который я узнавал ещё до того, как открывал глаза, с первых заездов восемнадцатилетним юнцом.
Я позвонил Стеше за десять минут до того, как надевать шлем.
— Как ты? — спросила она сразу, без предисловий.
— Собран. Насколько это вообще возможно сегодня.
— Помни, что я сказала. Ты не один. И что бы ни случилось там — все будут тобой гордиться, потому что ты уже выбрал ехать честно. Это само по себе победа, даже до того, как погаснут огни.
— Спасибо, — сказал я тихо, зная, что за спиной стоит Хавьер с полотенцем, притворяясь, что не слышит.
— Ты сможешь, — прошептала она. — Иди, побеждай. Или не побеждай. Просто возвращайся.
Я убрал телефон и подошёл к мотоциклу, пока механики в последний раз проверяли давление в шинах, и слушал, как диктор объявляет пилотов: «Марк Рейн! Обладатель поул-позиции! Новый рекорд трассы!» — и толпа взревела так, что я почувствовал вибрацию сквозь подошвы ботинок.
Часть 6: Красные огни Лагуна-Секи
Пятнадцать мотоциклов выстроились в два ряда на стартовой решётке. Я занял первую позицию — рекорд обязывал. Крей встал вторым, его зелёная «Кавасаки» уже подрагивала от нетерпеливых оборотов. Бьянки на третьей выглядел собраннее, чем вчера, — я видел, как он несколько раз глубоко вдохнул перед тем, как опустить визор. Сато на четвёртой методично проверял перчатки. Аль-Сайед на пятой что-то коротко обсуждал с механиком через открытый визор.
Воздух над раскалённым асфальтом дрожал от жара. В ушах стоял сплошной рёв пятнадцати тысячекубовых прототипов. Порезы на ладонях саднили под кожей перчаток, но эта резкая боль была сейчас моим единственным спасением. Она напоминала: я ещё человек. Я контролирую себя сам, без инъекций Виктора.
Крей резко сорвал байк с места, подъехал вплотную к моей позиции, притормозив у линии на несколько секунд дольше положенного, и рванул визор вверх.
Вчерашнего напускного уважения профессионала в его глазах не было. Только злость — сухая, личная, злость человека, у которого перед носом украли дело всей жизни.
— Рейн, — выплюнул он, перекрикивая гул моторов. — Вчера ты ехал так, будто тебе всё равно, разобьёшься или нет. Сегодня в глазах что-то другое. Что случилось? Химия кончилась?
Он бил туда, где, как ему казалось, у меня нет защиты.
— На трассе нет твоих адвокатов. Здесь только ты, я и пятьдесят два круга. Дашь слабину — размажу тебя по поребрику в первом же повороте.
Я посмотрел на него сквозь визор. Его злость была настоящей — чистой, спортивной, без интриг Виктора, без шприцев и манипуляций. Вызов, который я готов был принять.
— Долгая история, Крей, — крикнул я в ответ, спокойнее, чем ожидал сам. — Расскажу после финиша. Если удержишься за мной до конца.
Он сузил глаза, отъезжая назад на свою позицию. Двигатель взревел с новой силой, выплёвывая сизый дым.
Формейшн-лап прошёл в тишине сосредоточенности — медленный ритуальный круг, зигзаги для прогрева резины, колени, вжимающиеся в горячий асфальт на поворотах. Проходя шестой поворот, тот самый «Штопор», я на мгновение поймал себя на том, что смотрю на слепой обрывающийся каскад асфальта иначе, чем ещё вчера: не с азартом первооткрывателя, а с настороженностью человека, который уже знает цену потери контроля.
«Не сегодня, — сказал я себе, возвращаясь на решётку и глуша двигатель на финальную паузу. — Сегодня только я».
Чек-лист ещё раз: помню ли последний час без провалов — да. Онемение в пальцах, знакомый холод в затылке — пока нет, только обычное предстартовое напряжение. Ощущаю ли себя единым — да, тем самым Марком.
— Марк, все системы в норме, — раздался в наушниках голос Дэвида, спокойный, но с едва уловимой напряжённостью. — Температура резины идеальная, асфальт продержится сухим весь вечер. Помни про двенадцатый — «зелёный» асфальт снаружи всё ещё держится.
— Принято, — коротко ответил я, чувствуя, как весь остальной мир — Скарлетт, конверт с фотографией клиники, мать, Виктор, даже Стеша — начинает отступать на второй план, освобождая место для той кристальной концентрации, ради которой я стал гонщиком когда-то давно.
Огни один за другим начали загораться.
Красный. Красный. Красный. Красный. Красный.
Погасли.
Я отпустил сцепление в идеальный момент. Заднее колесо на долю секунды проскользнуло по разогретому асфальту, прежде чем резина нашла сцепление и байк рванул вперёд, вжимая меня в седло. Крей рванул почти одновременно, его «Кавасаки» на полкорпуса опередила меня на первых пятидесяти метрах — старая, известная тактика.
Первый поворот мы прошли колесо в колесо. Я почувствовал, как что-то во мне, глубоко под слоем расчёта, начинает напрягаться — первый едва ощутимый отголосок хищника, поднимающийся без всякой химии, просто от чистого адреналина борьбы на скорости за двести километров в час.
«Здесь я, — мысленно сказал я. — Но руль держу я. Помоги удержать байк, а не отобрать его».
Крей вошёл во второй поворот чуть агрессивнее, чем позволяла траектория. Я поднял байк выше по внутреннему радиусу, забрал апекс третьего и вышел из связки первым, с преимуществом в полкорпуса.
— Отлично! — раздалось в наушниках. — Первый на выходе из третьего, Крей плотно сзади, Бьянки держится третьим!
Первые пять кругов прошли в напряжённой, но контролируемой борьбе. Крей наседал, не давая создать отрыв. Бьянки, к удивлению паддока, зацепился за нас двоих с отчаянной юношеской смелостью. На третьем круге, на выходе из девятого поворота, он предпринял дерзкую атаку на Крея изнутри — на мгновение все три байка оказались настолько близко, что трибуны разразились гулом задолго до конца манёвра.
— Осторожнее с молодым, — предупредил Дэвид. — Катает агрессивнее, чем вчера.
— Понял, — я вписался в десятый поворот с плавностью, наработанной годами, стараясь беречь резину даже в разгар борьбы.
На седьмом круге Сато, экономивший резину в начале гонки со своей хладнокровной методичностью, начал приближаться к нашей тройке, и темп борьбы невольно ускорился — никто не хотел отдавать позицию японцу, известному выносливостью на поздних этапах.
Настоящий хаос развернулся на двенадцатом, когда Мендес, атакуя Ланга в шпильке пятнадцатого поворота, слишком поздно затормозил и коснулся заднего колеса немецкого ветерана. Падения не случилось, но оба потеряли секунды, пропустив группу преследователей вперёд.
— Жёлтые флаги в четвёртом секторе, — сообщил Дэвид. — Падения нет. Держи концентрацию.
Проходя мимо места инцидента на пониженной скорости, я мельком увидел, как Ланг жестикулирует в сторону Мендеса, и подумал о том, насколько хрупка граница между спортивным азартом и настоящей опасностью — граница, которую мне самому предстояло переступить куда более страшным образом, хотя тогда я об этом ещё не знал.
К двадцатому кругу резина начала показывать признаки деградации. На выходе из шестого поворота Крей предпринял первую по-настоящему серьёзную атаку сезона, зайдя внутрь моей траектории на скорости, заставившей меня затаить дыхание. Мы прошли поворот борт в борт, колени почти соприкасались. На выходе он оказался чуть впереди.
И вот тогда я впервые почувствовал, как что-то дрогнуло по-настоящему — не паника, а тот узкий момент, когда человеческий страх встречается с чем-то более древним. Тень шевельнулась отчётливее, чем на старте: лёгкое онемение в кончиках пальцев, будто чужая, более холодная воля пыталась просочиться в мои руки.
«Нет, — сказал я себе с той же решимостью, с какой утром разорвал контракт с Виктором. — Не сегодня. Я держу руль».
Онемение отступило — не полностью, но достаточно. Я вошёл в седьмой поворот широкой дугой, доверяя резине больше, чем позволял здравый смысл, и на прямой перед восьмым вернул первую позицию за несколько метров до тормозной зоны.
— Да! — заорал Дэвид. — Снова первый, отрыв полторы десятых!
— Он не отстанет, — прохрипел я в подшлемник. — Настроен серьёзно сегодня.
— Держи темп, экономь резину. Впереди ещё тридцать два круга.
Следующие пятнадцать прошли в изматывающей позиционной борьбе. На двадцать пятом Аль-Сайед, отыгрывая позицию у Петрова, наткнулся на масляное пятно у внешнего края тринадцатого поворота и на мгновение потерял сцепление — мастерски справился, не потеряв позиции.
— Держись внутренней траектории в тринадцатом, — предупредил Дэвид. Я отложил это в тот же слой сознания, где хранились все технические детали, помогавшие ехать быстро, не думая заново о каждом повороте.
На двадцать восьмом Сато совершил рывок, застигнув нас с Крейем врасплох — воспользовался тем, что мы были поглощены собственной дуэлью, и проскользнул между нами на входе в одиннадцатый с точностью хирурга.
— Сато атакует вас обоих! — закричал Дэвид. — Будь осторожен на выходе!
Я мельком увидел жёлтый шлем японца у своего локтя и на долю секунды представил столкновение трёх байков разом. Инстинктивно чуть отпустил газ, освобождая на сантиметр больше пространства, чем требовала идеальная траектория, — решение, которое стоило доли секунды, но которое я даже в разгар борьбы понимал как единственно правильное.
Сато вышел из поворота третьим, обогнав Крея, и трибуны взорвались очередным рёвом.
— Отличное решение уступить пространство, — с явным облегчением сказал Дэвид. — Не всякая борьба стоит риска.
Крей, разозлённый потерей позиции, тут же атаковал Сато, и следующие два круга прошли в напряжённой трёхсторонней борьбе. На тридцатом Бьянки поймал Сато на торможении и вернул себе третье место манёвром, который, как мне рассказали позже, заставил комментаторов вскочить с кресел.
На тридцать пятом Петров, слишком агрессивно войдя в двенадцатый, потерял сцепление на ещё не укатанной части дуги и ушёл в короткое скольжение по гравийной ловушке. Падения не было, но гонка для него закончилась. Машина безопасности вышла на трассу.
Пауза, продлившаяся почти три круга, оказалась подарком для резины, но испытанием для концентрации — держать байк в узком температурном коридоре без привычного форсирования давалось труднее обычного. Чек-лист снова: помню ли последние тридцать пять кругов целиком — да. Онемение — лёгкое, на периферии, но управляемое. Ощущаю ли себя единым — да, хотя усталость уже размывала края этого ощущения.
Перезапуск прошёл именно так, как предсказывал Дэвид: Крей ринулся в атаку сразу на прямой, воспользовавшись коротким хаосом после медленного круга. Я удержал позицию, закрыв внутреннюю траекторию за долю секунды до того, как его переднее колесо успело бы туда просочиться.
— Красиво сработано, — коротко бросил Дэвид, и в его голосе на мгновение прорвалось настоящее облегчение.
К сорок пятому усталость начала по-настоящему давать о себе знать — не только физическая, но и та изматывающая психологическая усталость, что копится от постоянного диалога с частью себя, дремлющей внутри в ожидании малейшей слабины. Порезы на ладонях, спрятанные под перчатками, снова начали открываться от давления на руль. Я сжимал руки только крепче, будто эта боль могла удержать меня на плаву.
— Пульс по телеметрии выше расчётного для этого этапа, — заметил Дэвид на сорок втором. — Всё в порядке?
— Держусь. Просто устал больше обычного. Без протокола организм работает иначе.
Крей продолжал наседать, пробуя разные траектории атаки, и каждая попытка забирала чуть больше концентрации, чем предыдущая, будто он методично, по капле, вытачивал мою оборону.
— Он не сдаётся, — сказал я в какой-то момент скорее себе, чем команде.
— Никогда не сдаётся, — ответил Дэвид. — Осталось семь кругов.
И вот тогда, на входе в четырнадцатый поворот сорок седьмого круга, произошло то, что впоследствии я мысленно назвал самым страшным моментом карьеры.
Крей, отчаянно пытаясь вернуть первую позицию до финала, атаковал меня в связке тринадцатого-четырнадцатого поворотов с той же рискованной решимостью, что и на старте. Наши мотоциклы соприкоснулись — короткое, резкое касание переднего колеса его «Кавасаки» с моим задним обтекателем. Байк рванулся в сторону, теряя устойчивость на скорости, которая в любой другой момент карьеры почти наверняка закончилась бы падением.
Боль от удара волной прошла через открывшиеся порезы на ладонях, вспыхнув острым сигналом тревоги, — и именно эта боль, а не сам занос, стала триггером, которого весь день ждала Тень.
Она поднялась рывком — так, как не поднималась ещё никогда без искусственного форсирования. Холодная острота хлынула по позвоночнику, будто кто-то распахнул дверь, которую я весь день удерживал закрытой на пределе сил. Периферийное зрение вспыхнуло неестественной чёткостью, звук мотора отдалился, превратившись в глухой замедленный гул. Мои руки на руле на мгновение перестали быть моими.
«Разминка, — раздался в голове её голос, ледяной и тихий. — Всё, что было вчера, — только разминка».
Байк дёрнулся резче, чем требовала траектория, — не мой расчёт, не мои рефлексы, а её хищная воля. Мы уже проходили четырнадцатый бок о бок с Крейем, и я — вернее, она, действуя моими руками, — вместо того чтобы уступить или мягко удержать линию, резко довернула руль внутрь, забирая апекс так, что Крею не оставалось пространства для манёвра.
Заднее колесо его «Кавасаки» коснулось моего переднего обтекателя — на этот раз не случайно.
— МАРК, ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! — заорал в наушниках Дэвид, но голос прозвучал будто через толщу воды.
Крей, чтобы избежать столкновения, резко сбросил газ и ушёл с траектории на «зелёный» асфальт у самого края трассы, на мгновение потеряв сцепление обоих колёс. Каким-то чудом удержал мотоцикл, но потерял полторы секунды и позицию. Трибуны разразились единым потрясённым вскриком, будто весь стадион разом задержал дыхание и тут же выдохнул.
И именно в этот момент — в момент чужой опасности, не моей собственной, — что-то во мне сработало сильнее любого протокола Виктора. Я не был Марком, наблюдающим через мутное стекло. Я вдруг увидел, будто со стороны, как мои собственные руки едва не отправили другого человека в аварию на скорости за двести пятьдесят, — и этот образ ударил сильнее любой физической боли.
«Нет, — крикнул я — не вслух, а туда, вглубь себя, туда, где властвовала она. — Не через это. Не ценой чужой жизни».
Это не было мягким диалогом, которому пыталась научить меня доктор Каллахан. Это была настоящая, отчаянная борьба за руль — две воли на одной скорости, где промедление в долю секунды означало смерть для нас обоих.
«Он бы сделал то же самое с тобой, — прошептала Тень, и хватка на моих руках на мгновение усилилась. — Слабость убивает тебя, Марк. Не я».
«Он соперник, а не враг, — я вложил в эту мысль всю силу, какая осталась после сорока семи кругов на пределе. — Я не хочу побеждать так. Даже если проиграю».
«Ты всегда так говоришь, — голос стал вкрадчивым, почти нежным, что пугало сильнее любой ярости. — А потом приходишь ко мне, когда становится по-настоящему страшно. Кто вёл тебя через дождь? Кто держал байк на асфальте, когда твои руки готовы были сдаться? Ты меня ненавидишь, но без меня ты давно был бы никем. Забытым мальчиком из клиники, которого никто не пришёл забрать».
Эти слова ударили больнее, чем я ожидал, — в них была крупица правды, которую я не мог отрицать даже сейчас, на грани катастрофы.
«Может быть, — мысленно ответил я, чувствуя, как к глазам подступают невозможные сейчас, но реальные слёзы. — Может, ты действительно спасала меня когда-то. Но не сегодня. Сегодня ты не спасаешь меня — ты используешь меня, чтобы причинить боль кому-то другому. Это не одно и то же».
«Ты не понимаешь, что теряешь, — в её голосе на мгновение прорвалось что-то похожее на боль под высокомерием. — Я не хочу навредить тебе, Марк. Я хочу только одного — чтобы нас больше никогда не заперли. Не привязали к кровати, не кололи препаратами, от которых ты забывал собственное имя на три дня. Помнишь белую комнату? Я помню. Я помню каждую секунду, которую ты сам похоронил слишком глубоко».
От этих слов внутри что-то оборвалось — я действительно не помнил, о чём она говорит, и это незнание было страшнее любого воспоминания.
«Я не знаю про белую комнату, — ответил я, чувствуя, как байк под нами вибрирует на пределе сцепления резины с асфальтом. — Но знаю одно: то, что ты делаешь сейчас, не защищает нас. Это то же насилие, от которого ты якобы пытаешься нас уберечь. Ты становишься тем, чего боишься».
Она замолчала. В этой тишине хватка на руле дрогнула — не от слабости, а от чего-то похожего на растерянность, будто мои слова застали её врасплох так же, как её признание застало врасплох меня.
Пятнадцатый поворот стремительно приближался — финальная шпилька перед выходом на прямую. Рука на тормозном рычаге замерла в нерешительности на границе двух воль: одна тянула тормозить раньше, безопаснее; другая толкала войти с тем же безжалостным презрением к границам возможного, что вело меня через «Штопор» накануне.
Байк вошёл в поворот на скорости, слишком высокой для меня и недостаточно точной для неё, — компромисс двух воль на одном руле, — и переднее колесо на мгновение сорвало в лёгкий, но опасный дрифт. Сердце пропустило удар. Трибуны снова ахнули.
И в этот самый момент — не раньше, не позже — я вспомнил не голос Виктора, не тренировки, а лицо из сегодняшнего сна. Женщину у окна больничного коридора, укачивающую меня на руках. Испуганного, никогда не виданного мной девятилетнего мальчика — того, кто, вероятно, создал эту Тень когда-то давно не ради победы, а ради простого выживания.
«Ты не хочешь причинять боль, — подумал я, обращаясь уже не с приказом. — Ты просто боишься, что если отпустишь руль, тебя снова запрут в темноте. Как заперли его. Как заперли меня в Неваде».
Ответа не последовало — как и всегда, ни голоса, ни отдельной воли, — но хватка на моих руках вдруг ослабла, не полностью, но достаточно, чтобы контроль начал возвращаться, медленно, будто испуганный ребёнок, которого наконец не гонят прочь, а просто просят подвинуться.
Я довернул руль сам, своими дрожащими руками, выравнивая мотоцикл на самом краю гравийной ловушки, и вышел из пятнадцатого, сохранив первую позицию, хотя сердце колотилось так, что казалось, вот-вот пробьёт защиту комбинезона.
— Марк, ты меня слышишь?! — кричал в наушниках Дэвид, паника в голосе была неприкрытой. — Что произошло на четырнадцатом? У судей мигает красный флаг разбирательства! Крей держится, не упал, но потерял почти две секунды! Ответь мне!
— Я здесь, — прохрипел я, чувствуя, как по вискам стекает пот вперемешку с чем-то похожим на слёзы. — Держу байк. В порядке.
— Что случилось на четырнадцатом?
— Потом, Дэвид. Сейчас — трасса.
Оставшиеся пять кругов я провёл в состоянии, которое сложно описать словами: не полная победа над Тенью, но и не поражение — что-то зыбкое, требующее постоянного изматывающего внимания к каждому её движению, будто я вёл байк вдвоём с кем-то, кто в любую секунду мог снова перехватить руль.
На сорок восьмом она снова шевельнулась — слабее, чем на четырнадцатом, но достаточно ощутимо.
«Думаешь, можешь держать меня так вечно? — прошептала она где-то на границе сознания. — Пятьдесят два круга — только начало. Впереди целая карьера. Ты не сможешь бороться со мной на каждом повороте до самой смерти».
«Может, и не смогу, — мысленно ответил я, стараясь не дать этому диалогу отвлечь меня от реальной траектории. — Но сегодня руль держу я. Этого достаточно на сегодня».
Она не ответила — просто отступила, как отступает волна перед следующим накатом, оставив после себя лишь лёгкий тревожный след холода в затылке.
На пятидесятом Бьянки предпринял отчаянную попытку атаковать Крея за вторую позицию, и на несколько секунд весь паддок замер, наблюдая за этой дерзостью. Крей удержал позицию, но борьба получилась настолько красивой, что даже я, поглощённый собственной внутренней битвой, не мог не восхититься.
На последнем круге, входя в тот самый шестой поворот, где я едва не потерял себя окончательно на «Штопоре» и где сегодня сдерживал её с таким трудом, я вдруг поймал себя на мысли, что впервые за много лет боюсь не разбиться, а причинить боль кому-то ещё. Не подиуму. Не титулу. Другому человеку на трассе, который доверял мне свою жизнь так же, как я доверял ему свою в каждом повороте на скорости за двести километров в час.
Я прошёл «Штопор» широко, аккуратно, отдавая приоритет безопасности перед скоростью, теряя, возможно, две-три десятые секунды, но чувствуя, как это осознанное решение — моё собственное, без всякого вмешательства извне — возвращает мне что-то важное, что я едва не потерял на четырнадцатом.
Финишная прямая пронеслась мимо ревущих трибун, и когда я пересёк линию первым, с отрывом от Крея в две целых восемь десятых секунды, я не почувствовал того чистого восторга, что заранее себе представлял. Только облегчение вперемешку с ужасом — облегчение, что удержал байк, и ужас от того, насколько близко подошёл к тому, чтобы причинить кому-то реальный вред собственными руками.
Бьянки финишировал третьим, установив личный рекорд карьеры. Сато — четвёртым. Аль-Сайед — пятым.
— Марк, — голос Дэвида дрожал от смеси облегчения и не улёгшейся тревоги. — Ты первый. Но нам нужно поговорить о четырнадцатом. Серьёзно. Как только снимешь шлем.
— Знаю, — коротко ответил я, чувствуя, как дрожь во всём теле начинает медленно уступать место глубокому, костному изнеможению.
Круг почёта я проехал медленно, поднимая руку в знак приветствия, но мысли метались между двумя образами: лицом Стеши на вилле и лицом Крея, соскальзывающего на «зелёный» асфальт по моей вине.
Заезжая в закрытый парк, я едва удерживал руль дрожащими руками. Адреналин выгорал, оставляя в теле мертвенную пустоту. Пятьдесят два круга позади. Тень всё-таки прорвалась на четырнадцатом, едва не закончив трагедией.
Я заглушил мотор. Не успел перекинуть ногу через сиденье, как ко мне направился Крей. Шлем уже сдёрнут, светлые волосы мокрые от пота, лицо перекошено бешеной яростью. В глазах не осталось и капли спортивного азарта — только ненависть человека, которого едва не отправили на тот свет.
— Ты что творишь?! — заорал он, стягивая перчатку резким движением и швыряя её в приборную панель моего байка. — На четырнадцатом ты меня чуть не убил! Выставил локоть и подрезал на торможении при двухстах пятидесяти!
Я медленно снял шлем. Воздух показался обжигающе холодным. Нас уже облепляли камеры, но мне было всё равно.
— Я знаю, — сказал я тихо, глядя ему в глаза. — И не собираюсь оправдываться. Это была ошибка. Настоящая, серьёзная ошибка. Не тактический риск.
Крей явно ожидал стандартной отговорки про износ резины. Моё прямое признание застало его врасплох, но ярость вспыхнула с новой силой. Он шагнул ближе, почти упираясь в мой комбинезон.
— Какая ошибка?! Ты никогда так не ездил. Даже в наших худших дуэлях в Мисано ты бодался жёстко, но не был жестоким. А сегодня в твоих глазах было что-то такое, чего я за пятнадцать лет в гонках ни у кого не видел.
Я невольно скосил глаза в сторону боксов. Там стоял Виктор, скрестив руки на груди, с едва заметной довольной ухмылкой. Он получил то, что хотел.
— У меня есть медицинское состояние, Крей, — глухо сказал я, впервые открывая это перед соперником. — Большинство в паддоке о нём не знает. Сегодня из-за него ты чуть не улетел в отбойник. Я не прошу прощения словами. Сам пойду к стюардам. Пусть разбирают эпизод максимально жёстко. Вплоть до дисквалификации задним числом.
Крей на секунду замолчал, будто переваривая услышанное. Потом на его губах появилась злая, торжествующая усмешка.
— Медицинское состояние, значит, — он хрипло рассмеялся, придвинувшись ближе и понизив голос, чтобы микрофоны не поймали слова. — Мне плевать, что там у тебя сломалось. Но на трек ты больше не выйдешь. Я дойду до президента федерации, покажу все повторы. Стюарды выписали три секунды штрафа — это смех. Я этого так не оставлю.
Он ткнул пальцем мне в грудь.
— И раз уж ты заговорил про честность — как там твоя новая девчонка? — выплюнул он, и сердце сделало тяжёлый удар. — Слышал, сбежала от отца и прячется у тебя на вилле. Пока ты будешь гнить на медкомиссиях и в судах — твоё место в чемпионате освободится. И я его заберу.
Он наклонился к самому моему уху, голос упал до шёпота:
— И к ней я тоже подберусь, Рейн. Когда тебя вышвырнут из спорта, я приеду. И она поймёт, что ей нужен победитель, а не сломанный псих.
Внутри что-то оборвалось. Тень на дне сознания мгновенно оскалила зубы, готовая рвануть наружу под прицелом сотен камер. Кулаки сжались до хруста в суставах, порезы под перчатками снова закровоточили. Мне стоило нечеловеческих усилий удержать руку от удара.
— Не смей говорить о ней, — процедил я сквозь зубы, голос упал до ледяного регистра. — Если хоть раз приблизишься к ней или к моей вилле — я тебя убью. И это будет не медицинское состояние. Это буду я.
Крей отшатнулся на полшага, заметив, как изменился мой взгляд, но быстро взял себя в руки. Плюнул под колесо моего мотоцикла.
— Посмотрим, как ты запоёшь на дисциплинарном комитете, — бросил он, подбирая перчатку. — Готовь чемоданы.
Он развернулся и пошёл к своим механикам, толкнув плечом подвернувшегося маршала. Я остался стоять один посреди ревущего паддока. Виктор вдали молча смотрел на меня. Война только что перешла в самую грязную фазу.
Я всё ещё сжимал кулаки, глядя вслед удаляющемуся Крею, когда ко мне подбежал взмыленный представитель организаторов и бесцеремонно дёрнул за рукав комбинезона:
— Рейн, быстрее! Выход на подиум через две минуты, тебя уже все ждут!
Пришлось нацепить дежурную маску. Отрезанный от своих мыслей, я на автомате двинулся к лестнице, ведущей на балкон награждения. Внутри всё клокотало от ярости, но многолетняя привычка работать на камеру взяла верх.
За кулисами подиума уже стоял молодой и сияющий Маттео Бьянки. Парень едва сдерживал счастливую улыбку — для него это третье место было сродни чуду. Следом за ним, тяжело дыша, встал Эрик Крей. Он даже не посмотрел в мою сторону, демонстративно разглядывая носки своих гоночных ботинок, но его челюсти были сжаты так, что желваки ходили ходуном.
Гул трибун над трассой заложил уши, когда диктор выкрикнул в микрофон: —
Третье место сегодняшней гонки — Маттео Бьянки, «Ducati Corse»!
Итальянец пулей вылетел на подиум под оглушительный рёв толпы. Он вскинул руки вверх, прыгая от восторга.
— Второе место... Эрик Крей, «Volga red Stars»!
Крей нацепил на лицо фальшивую, натянутую улыбку, помахал рукой трибунам и вышел под свист и аплодисменты. Проходя мимо Бьянки, он коротко хлопнул его по плечу, заняв свою ступеньку.
— И победитель Гран-при Лагуны... Марк Рейн, «Obsidian Racing»!
Я сделал глубокий вдох, шагнул под палящие лучи прожекторов и вспышки сотен фотокамер. Стадион буквально взорвался. Тысячи людей кричали моё имя, размахивая зелёными флагами команды. Я поднялся на верхнюю ступень, вскинул руку, приветствуя фанатов, но взгляд мой невольно скользнул вниз, в паддок. Там, среди механиков, стоял Виктор. Он не аплодировал. Он просто смотрел на меня сверху вниз, как на подопытного, который удачно завершил первый этап теста.
Девушки в фирменных комбинезонах вручили нам тяжёлые, позолоченные кубки. Крей принял свой трофей рывком, даже не взглянув на официальных лиц, и сразу поставил его у своих ног.
Загремел гимн. Я стоял на вершине, прижав руку к груди, слушая знакомую мелодию, но в голове крутились совершенно другие мысли. Этот подиум казался мне декорацией к какому-то дешёвому фарсу. Я выиграл гонку, золото было у меня в руках, но цена этой победы оказалась слишком уродливой.
Едва стихли последние аккорды, как маршалы вручили нам огромные, ледяные бутылки шампанского. Маттео Бьянки сорвал чеку первым, с криком облив своих механиков, стоявших прямо под подиумом. Я повернулся, собираясь по традиции шутливо направить струю в Крея, но Эрик смерил меня таким ледяным, полным ненависти взглядом, что я опустил бутылку.
Крей демонстративно отвернулся, сорвал пробку со своего шампанского и начал яростно поливать вип-ложи, полностью игнорируя меня. Между нами не было привычного подиумного веселья. Бьянки, заметив это напряжение, завертел головой, не понимая, что происходит между двумя титанами чемпионата, но быстро переключился на свою команду, заливая пеной операторов.
Я сделал один глоток прямо из горлышка — ледяной алкоголь обжёг горло, но не принёс облегчения. Облив механиков «Obsidian», которые со слезами на глазах орали от радости внизу, я поставил бутылку. Крей сошёл со своего подиума первым, даже не дождавшись окончания финальной фотосессии, и быстрым шагом скрылся в подтрибунном помещении, оставив свой кубок маршалам.
Праздник был окончен. Впереди ждала пресс-конференция, где Крей явно собирался начать свою грязную игру.
***
Пресс-конференция была куда напряжённее вчерашней. Я сидел за длинным столом рядом с Креем и Бьянки, слушая, как модератор объявляет вопросы.
Итальянский журналист спросил напрямую про инцидент на четырнадцатом повороте сорок седьмого круга — стюарды уже опубликовали официальное решение, запись крутили по всем каналам.
— Марк, можете объяснить, что произошло? Эксперты называют манёвр самым агрессивным за несколько лет.
Я взглянул на Ану — она едва заметно напряглась, готовясь перехватить вопрос, но я покачал головой.
— Это была моя ошибка, — сказал я прямо в камеру, зная, что этот ответ ляжет тяжёлым грузом на репутацию. — Не тактическая находка, не расчётливый риск. Настоящая ошибка, за которую принимаю штраф и приношу извинения Крею. Концентрация подводит даже после сорока семи кругов на пределе. Не буду делать вид, что это было чем-то иным.
По залу прокатился удивлённый ропот — журналисты ждали привычной уклончивости.
— Значит, манёвр был намеренным? — тут же уточнил другой репортёр.
— Я признаю, что не горжусь тем, как прошёл этот поворот, — ответил я, тщательно подбирая слова. — И что Крей заслуживает уважения за то, как удержал байк. Это всё, что готов сказать.
— А сегодняшний темп отличался от вчерашней квалификации? — спросила журналистка из спортивного еженедельника.
— Сегодня я ехал иначе. По причинам, которые предпочту не раскрывать сейчас, но которые не связаны с техническими неполадками или проблемами команды. Возможно, когда-нибудь расскажу подробнее. Не сегодня.
Крей наклонился к своему микрофону. На лице ни следа примирения — только та же ненависть, которой он плевался в закрытом парке. Он играл на камеру.
— Приму его извинения, — процедил он с ледяной, неестественной серьёзностью. — Марк признал ошибку прямо в лицо. Не часто такое видишь в этом спорте. Будем считать вопрос закрытым — по крайней мере здесь.
Он выделил слово «здесь», поймав мой взгляд. Губы дрогнули в короткой усмешке, говорившей яснее слов: на камеру — благородство, за закрытыми дверями — война.
Бьянки, до этого молчавший, подал голос, явно волнуясь.
— Можно мне сказать? Марк был для меня примером с тех пор, как я начал гоняться в младших категориях. Сегодня он показал, что даже великие чемпионы совершают ошибки и умеют их признавать. Думаю, это тоже важный урок. Может быть, даже важнее победы.
Я благодарно кивнул молодому итальянцу, чувствуя неожиданную тёплую благодарность за эту простую поддержку.
Уже в коридоре Ана догнала меня, пока журналисты толпились у выхода.
— Марк, — сказала она тихо. — То, что ты сделал там, — признание вины напрямую, — будет стоить минимум одного крупного спонсорского контракта на продлении. Возможно, двух. Хочу, чтобы ты знал заранее, а не узнавал потом от юристов.
— Ты считаешь, мне стоило солгать?
— Нет, — она покачала головой почти мгновенно. — Я считаю, что ты поступил правильно по-человечески и, как ни странно, правильно даже с точки зрения твоего образа в долгосрочной перспективе. Люди не любят идеальных чемпионов. Они любят тех, кто ошибается и признаёт это. Через полгода этот эпизод будет упоминаться не как пятно, а как момент, определивший твою репутацию честного человека. Но краткосрочно будет неприятно. Готовься к паре разгромных колонок.
— Я готов. Спонсоры переживут. Мне нужно было это сделать для себя. Спасибо, что предупредила.
— Иди к Дэвиду, — она слегка подтолкнула меня в сторону моторхоума. — У него накопились вопросы по твоей телеметрии.
Проходя мимо моторхоума «Кавасаки», я снова наткнулся на Крея — он спорил о чём-то с менеджером и юристами команды. Завидев меня, оборвал фразу на полуслове.
— Эй, психопат! — крикнул он, не заботясь, что вокруг механики других команд. — На пресс-конференции ты дёшево отделался. Но шоу только начинается. Мои юристы уже строчат протест в Дисциплинарную комиссию FIM.
Я остановился и повернулся к нему.
— Подавай что хочешь, Крей. Стюарды вынесли решение. Если комиссия решит пересмотреть — приму любой вердикт.
— Ты не понял. Я тебя уничтожу.
Мой взгляд стал ледяным. Тень внутри глухо зарычала, но я удержал её стальной хваткой воли. Больше никаких припадков. Только холодный расчёт.
— Если сделаешь хотя бы шаг в сторону моей виллы, — тихо, но так, что каждое слово впилось в него, — ты не просто вылетишь из гонок. Ты исчезнешь. Помни об этом, когда будешь подписывать свой протест.
Крей на секунду осёкся, наткнувшись на эту абсолютную пустоту в моих глазах, зло сплюнул под ноги и отвернулся.
Дэвид ждал с расстроенным, встревоженным лицом.
— Марк, расскажи, что произошло на четырнадцатом. По-настоящему.
Я сел напротив, чувствуя, как усталость всей гонки — физическая и другая, куда более изматывающая — наконец накрывает меня целиком.
— Она поднялась. Без химии, впервые в жизни настолько сильно. Виктор предупреждал утром, что вчерашняя доза могла разбудить её сильнее обычного. Кажется, оказался прав. Я едва не отправил Крея в аварию.
Дэвид долго молчал, вертя в руках маркер.
— Расскажи подробнее. Не для отчёта — я семь лет работаю с тобой. Имею право понимать, с чем мы имеем дело, если хочу продолжать помогать тебе на трассе.
Я рассказал ему всё — про голос в голове, про холод, про ощущение, что руки перестают быть твоими, про борьбу за руль на пятнадцатом, про образ из детского сна, который помог вернуть контроль.
— Господи, Марк, — тихо сказал он. — Я думал, речь о состоянии вроде диссоциации под стрессом. Но то, что ты описываешь, звучит так, будто внутри тебя действительно живёт кто-то ещё.
— Может, так и есть. Доктора называли это защитным механизмом, возникшим из детской травмы. Никогда не позволял себе думать об этом настолько прямо. Сегодня, кажется, не осталось выбора.
— Ты удержал её. В итоге. Это тоже правда, Марк. Ты не дал ей закончить то, что она начала.
— На этот раз. А что будет в следующий? Что, если однажды не удержу?
Дэвид ответил не сразу, а когда заговорил, в голосе была та прямота, за которую я всегда его ценил.
— Тогда, возможно, стоит хотя бы на время уйти с трассы. Не навсегда. Но пока не разберёшься с этим по-настоящему, а не будешь латать дыры протоколами Виктора. Я говорю это не как инженер, беспокоящийся за результаты команды. Я говорю это как человек, который сегодня видел, как ты едва не убил соперника, и который хочет, чтобы ты дожил до старости целым.
— Подумаю. Обещаю.
— Это всё, о чём прошу, — он слабо улыбнулся, впервые за разговор. — А теперь иди домой. К ней. Тебе нужно нормально выспаться хотя бы одну ночь перед тем, как снова начнём готовиться к следующему этапу.
***
Каждый метр подъёма по серпантину к Беверли-Хиллз отзывался в предплечьях резкой пульсирующей болью. Я сжимал руль так, будто пытался его раздавить. Окна опущены, тяжёлый перегретый воздух Лос-Анджелеса бил в лицо, но не помогал остыть.
Внутри всё выгорело. Телефон на приборной панели вспыхивал каждые двадцать минут — Диего строго следовал инструкции.
— Босс, у нас всё чисто, — раздался его собранный голос из динамиков. — Оба въезда перекрыты. Чужих машин, журналистов близко нет. Стеша не находит себе места, ждёт на веранде. Розалинда приготовила моле. Вы как?
— Нормально, — коротко бросил я. Самая наглая ложь за сегодняшний день.
Меня буквально колотило. Стоило на секунду ослабить контроль, как перед глазами всплывало лицо Крея в закрытом парке. Его слова, от которых кровь закипала в жилах.
Я до упора выжал газ, заставляя машину сорваться с места. Тень внутри не просто ворочалась — требовала выхода.
Когда шины наконец зашуршали по гравийной дорожке, телефон ожил снова. Диего заговорил тише, явно уединившись у ворот:
— Марк, я выполнил утреннюю просьбу Стеши. Нашёл специалиста. Доктор Клейн, клиника в Женеве. Работает с глубокими диссоциативными расстройствами у людей, переживших экстремальные нагрузки. Полная анонимность, никаких отчётов для спортивных чиновников или прессы.
Я заглушил двигатель. В тишине было слышно, как остывает раскалённый мотор.
— Спасибо, Диего. Свяжись с ним завтра. Организуй встречу на этой неделе.
— Понял, босс. И с победой. Какая бы она ни была.
Я вышел во двор. Пахло цветущими магнолиями и сухой травой. На краю террасы, подсвеченная мягким жёлтым светом, стояла Стеша. Белое платье. Стоило мне сделать шаг к ступеням, как она почти побежала навстречу.
— Марк!
Усталость пятидесяти двух кругов, помноженная на нервное истощение, ударила по ногам разом.
— Ты победил, — тихо сказала она, останавливаясь в полушаге. В глазах — страх, смешанный с чистой нежностью. — Но на тебе лица нет. Я смотрела трансляцию. Сорок седьмой круг — это было страшно. А потом Диего передал, что ты заходил в трейлер к Виктору. Что там произошло?
Я посмотрел на неё и почувствовал, как последние барьеры рушатся один за другим.
— Тень вырвалась, Стеша. Прямо там, на трассе. Я держал её все круги, пока внутри всё горело от химикатов Виктора. Но Крей пошёл на обгон, зажал меня, и она взяла верх. Моими руками я чуть не убил его на скорости двести пятьдесят. Если бы он не удержался в гравии — мы оба сейчас лежали бы в морге. Я опасен на этом байке. Не имею права туда садиться.
Стеша не дала договорить. Шагнула вплотную и крепко прижалась ко мне, обвив руками шею. Я уткнулся лицом в изгиб её шеи, вдыхая её запах — лаванда, тёплая кожа, что-то бесконечно далёкое от бензина и жжёной резины. Её плечи мелко дрожали, но в этом объятии было столько яростной защиты, что Тень внутри испуганно затихла.
— Пойдём в дом, — прошептала она мне в ухо, чуть отстраняясь. — Расскажешь всё. Мне нужно знать.
На кухне Розалинда деликатно гремела кастрюлями. Бросила на меня короткий понимающий взгляд, поставила на стол тарелку с моле и тортильями, кивнула Стеше и тихо вышла в сад.
Я тяжело опустился на стул. Стеша не села напротив — опустилась на колени прямо передо мной, положив руки мне на бёдра.
— Рассказывай. Начни с Виктора.
— Он знал, что я ищу повод расторгнуть контракт. Утром сказал, что если уйду, сольёт в прессу всю мою медицинскую карту. Все припадки, все случаи, когда Тень брала верх. Хотел уничтожить меня как гонщика.
— И что ты сделал?
— Разорвал контракт прямо там. Сказал, что мне плевать на шантаж. Но на трассе этот стресс сдетонировал. Много лет мой мозг сидел на его препаратах, Стеш. Просто отказал без химии, когда Крей начал давить. А после финиша он набросился на меня в закрытом парке.
Я сделал паузу, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от воспоминаний. Стеша поймала мою руку.
— Что он сказал?
— Кричал, что я психопат. Что подаст протест в FIM и добьётся дисквалификации. Но дело не в этом. На пресс-конференции сыграл в благородство перед камерами, а потом в коридоре подошёл снова. Сказал, что уничтожит карьеру. И заговорил о тебе.
Стеша замерла.
— Обо мне?
— Сказал, что видел заголовки таблоидов. Знает, что ты прячешься у меня. Что когда меня вышвырнут из спорта, ты быстро поймёшь, что тебе не нужен сломанный человек. Что он приедет сюда... — я осёкся, не в силах повторить его слова целиком. — Он говорил о тебе так, будто ты вещь, которую можно забрать. Мне тяжело это повторять, Стеш.
Кухня погрузилась в тишину. Я ждал, что Стеша испугается, но её реакция заставила меня вздрогнуть. Она поднялась, лицо исказилось от чистой ярости. Не была напугана — была взбешена.
— Трус, — процедила она сквозь зубы, меряя шагами кафельный пол. — Обычный, жалкий трус. Марк, послушай, — она остановилась передо мной, снова взяла за руки. — Я читала архивные статьи по психиатрии за эти годы. То, что произошло на сорок седьмом, — классический триггерный срыв под воздействием синдрома отмены и колоссального давления. Твой мозг защищал тебя от угрозы со стороны Виктора. Но ты вернул контроль сам. Понимаешь ты это или нет?
Она наклонилась ближе, глаза горели.
— Крей испугался. Он понял, что ты сильнее его даже в таком состоянии. И теперь бьёт туда, где, как ему кажется, у тебя нет защиты. Пытается использовать меня, чтобы растоптать тебя окончательно.
— Стеша, я едва не сорвался прямо там, — тихо признался я, голос дрогнул. — Если бы это случилось под камерами, меня бы упекли за решётку. Боюсь, что в следующий раз просто не удержу. Если потеряю контроль на скорости...
— Не потеряешь, — твёрдо перебила она, ладонь легла на мою щёку. — Мы летим в Женеву. Доктор Клейн вытащит тебя из этого. Ты больше не один в этой темноте, Марк. Слышишь? Один был окружён предателями вроде Виктора и хищниками вроде Крея. Теперь всё изменилось.
Я перехватил её руку, прижал к губам, закрывая глаза.
— Стеша... Со Скарлетт всё кончено. Юристы запускают развод завтра утром. Мне плевать на отступные, на войну в прессе. Мне вообще на всё плевать.
Она замерла.
— Из-за спонсоров?
— Нет, — я покачал головой, придвигаясь ближе. — Из-за тебя. Я люблю тебя, Стеша. Знаю, прошла всего неделя с тех пор, как я вытащил тебя из того переулка. Любой скажет, что это безумие. Мне плевать. Мне никто не нужен в этом мире, кроме тебя. Если меня дисквалифицируют — пусть. Если отберут титулы — плевать. Главное, чтобы ты была рядом.
У Стеши дрогнули губы, в глазах собрались слёзы.
— Я тоже люблю тебя, Марк, — прошептала она. — С той самой секунды, когда ты заслонил меня от Влада. Ты не сломанный. Ты раненый. И мы пройдём через это вместе.
Она осторожно потянула за край моей перчатки, которую я так и не снял после конференции.
— Дай посмотрю руки.
Бинты под перчаткой полностью пропитались тёмной кровью — от напряжения на руле старые швы разошлись.
— Марк, боже мой, это нужно было обработать сразу после финиша. Как ты вообще ехал с такими руками?
— Забыл. Были стюарды, потом Крей, пресс-конференция, разговор с Дэвидом. Просто не чувствовал боли.
— Сумасшедший, — в голосе смешались злость и нежность. — Розалинда! Аптечку!
— Уже несу, — Розалинда быстро зашла, поставила бокс с медикаментами и погладила меня по плечу. — Поешь суп, Марк. Тебе нужны силы. Вам обоим нужно отдохнуть.
Она снова ушла, плотно прикрыв дверь. Стеша достала антисептик и салфетки, принялась бережно промывать раны. Каждый раз, когда холодная жидкость касалась открытого мяса, я вздрагивал, а она останавливалась и осторожно дула на ладонь. Я сидел, откинувшись на спинку стула, смотрел на её склонённую голову и впервые за двенадцать лет почувствовал, что такое настоящий дом. Не вилла за миллионы долларов, а место, где тебя принимают со всеми твоими демонами.
— Диего спрашивал про архив на Виктора, — вспомнила Стеша, закрепляя бинт. — Что планируешь делать? Отдашь в прессу?
— Нет. Пресса устроит цирк, который ударит по всей команде и по Дэвиду. Они этого не заслужили. Поступлю иначе. Завтра вызову Виктора сюда. Спокойно, без утренней ярости. Хочу знать правду: сколько ещё гонщиков в паддоке он подсадил на эту дрянь под видом витаминов. Если это система — передам весь архив в антидопинговый комитет и федерацию. Пусть отвечает по закону. Но если это был единичный случай, только со мной, из-за моей особенности, — заставлю его подписать отказ от медицинской лицензии. Тихо исчезнет из спорта, без шума в газетах. Устал от мести. Она подпитывает Тень. Я хочу покоя.
Стеша закончила с рукой, завязала узелок на бинте и подняла на меня глаза, полные искренней гордости.
— Знаешь, что я думаю? Что ты самый храбрый мужчина из всех, кого встречала. И дело не в скорости на треке.
— А в чём?
— В том, что ты не побоялся сломать свою удобную жизнь ради правды. Пошёл против Виктора, зная, чем он может ответить. Вышел к журналистам и признал вину, хотя мог легко соврать про технику. Открылся мне, показал самую уязвимую сторону. Большинство мужчин на твоём месте выбрали бы лёгкий путь — продолжали бы колоть химию, врать спонсорам, прятать скелеты в шкафу. А ты выбрал честность. Выбрал себя.
Я слабо улыбнулся, чувствуя, как тяжёлая тьма, преследовавшая меня с сорок седьмого круга, растворяется в её тепле.
— Это только потому, что у меня есть ты. Ради тебя стоит оставаться человеком, а не просто машиной для побед. А Крей пусть подаёт свои протесты. Мы полетим в Женеву, разберёмся с врачом, а потом я вернусь и заставлю его пожалеть о каждом слове в твой адрес.
— Пойдём в спальню, — тихо сказала Стеша, поднимаясь. — Тебе нужно лечь. Ты не спал нормально три ночи.
Мы поднялись по винтовой лестнице на третий этаж, в самую уединённую часть виллы. Спальня с панорамными окнами во всю стену открывала вид на ночной Лос-Анджелес — миллиарды огней внизу, похожие на россыпь светящейся крошки, и звенящую тишину здесь, на высоте.
Горел один тусклый торшер в углу. Стеша подошла к окну, глядя на город, я остановился позади.
— Страшно? — тихо спросил я, глядя на её отражение в стекле.
— С тобой — нет, — она повернулась, лицо оказалось совсем близко. — Ещё неделю назад я бежала по грязным улицам, ожидая пулю в спину. А сегодня стою в Беверли-Хиллз, и лучший гонщик мира говорит, что любит меня. Это похоже на сон. Боюсь проснуться.
Я сделал шаг вперёд, сокращая последние сантиметры. Забинтованные руки легли ей на талию, чувствуя под тонкой тканью тепло.
— Это не сон, — голос упал до шёпота. — Это наша реальность. И я никому не позволю её у нас отнять.
Стеша прерывисто вздохнула, ладони поднялись мне на грудь.
— Марк...
Я наклонился и накрыл её губы своими.
В этот поцелуй выплеснулось всё: кошмар сегодняшней гонки, страх потерять контроль, ярость и та невероятная нежность, которую эта девушка принесла в мою изломанную жизнь. Стеша ответила сразу, тихо вздохнула мне в губы, руки сомкнулись на моей шее.
Тень внутри меня не просто замолчала — растворилась, вытесненная этим ясным чувством. Не было ни прошлого, ни угроз. Были только её дыхание, её руки и та тишина вдвоём, которая наконец не пугала.
Я слегка отстранился, чтобы глотнуть воздуха, глядя в её потемневшие глаза.
— Ты моя, — хрипло сказал я, касаясь лбом её лба. — Только моя. И ни один человек в этом мире не тронет тебя, пока я жив.
— Твоя, — прошептала она, прижимаясь щекой к моей груди, где бешено стучало сердце. — Только не отдавай никому...ни одному монстру...
Я подхватил её на руки и осторожно перенёс на кровать. Мы опустились на прохладные простыни, не разрывая объятий. Напряжение безумного уик-энда наконец покидало моё тело, уступая место глубокому, лечебному покою. Я обнял её со спины, уткнулся в её волосы — и впервые за долгие годы заснул без единого кошмара, зная, что на этот раз действительно вернулся домой.
Тгк: Руна Нуар и ее истории 🖤📚