Гонка за невинностью | 18+

Марк

Я не спал вторую ночь подряд, но тело почему-то не чувствовало усталости — только то знакомое, звенящее напряжение под кожей, которое обычно предшествовало гонке. Трасса «Laguna Seca», выстроенная тридцать с лишним лет назад в одном из холмистых, ещё не до конца застроенных каньонов на восточной окраине агломерации Лос-Анджелеса, куда я добрался на машине всего за полтора часа неспешной езды по шоссе, петляющему между выжженными солнцем холмами, встретила меня прохладным, влажным воздухом высот, ещё не до конца разогнавшим утренний туман, и знакомым запахом керосина, смешанным с сухой полынью и шалфеем, растущими по склонам, и лёгким, почти неуловимым душком гари от жаровен придорожных закусочных, мимо которых я проезжал ещё затемно. Этот запах я узнавал ещё до того, как открывал глаза, будто он был вшит в саму мою нервную систему с восемнадцати лет, с тех самых первых заездов, когда я, зелёный юнец с трясущимися от нервов коленями, впервые вывел мотоцикл на этот самый асфальт под присмотром отцовских скаутов, старательно делавших вид, что оценивают меня объективно, хотя все уже давно знали, чьим сыном я являюсь.

Ещё в дороге, глядя в окно на золотистые, будто выжженные особым, безжалостным калифорнийским солнцем холмы, разворачивающиеся за окном длинной, петляющей лентой вдоль края каньона, а затем, ближе к трассе, сменяющиеся редкими купами низкорослых дубов и раскидистых эвкалиптов, я думал о том, что впервые за много лет еду на решающий этап чемпионата не с холодной, отработанной сосредоточенностью хищника перед охотой, какая обычно поселялась во мне за несколько дней до важного уик-энда, а с тяжёлым, вязким комом тревоги где-то под рёбрами, который никак не желал рассасываться, сколько бы я ни убеждал себя, что всё под контролем, сколько бы раз ни повторял про себя привычную мантру собранности, отработанную ещё юниорским психологом команды несколько лет назад. Было странное, почти головокружительное чувство — гоняться практически у порога собственного дома, зная, что стоит преодолеть каких-то полтора часа по шоссе, обогнуть развязку у подножия холмов, свернуть на бульвар, петляющий между особняками, — и я снова окажусь на вилле в Голливуд-Хиллс, рядом со Стешей, вместо того чтобы лететь через полмира сквозь бесконечную вереницу часовых поясов, как обычно бывало перед решающими этапами сезона, когда усталость от перелётов сама по себе становилась частью соревновательного расчёта, а не досадной помехой.

Водитель, приставленный ко мне командой на этот уик-энд — немолодой, неразговорчивый мужчина по имени Фрэнк, возивший меня уже третий сезон подряд и знавший наизусть все мои утренние привычки лучше, чем иной родственник, — молча включил негромкую музыку, едва заметив, как я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза, вовсе не пытаясь заснуть, а просто позволяя себе несколько минут темноты перед тем, как снова придётся держать лицо перед десятками людей команды, механиков, инженеров, журналистов и представителей федерации, каждый из которых ожидал от меня одной и той же, годами отточенной маски невозмутимого, уверенного в себе чемпиона. Я думал о том, что удивительным образом именно в эти считаные минуты дороги, зажатый между спинкой кожаного сиденья и приглушённым гулом двигателя внедорожника, я мог позволить себе быть по-настоящему честным с самим собой — куда честнее, чем в любой другой момент насыщенного гоночного уик-энда, — и эта честность сегодня утром звучала неутешительно: я боялся. Не трассы, не соперников, не рисков шестнадцати поворотов на скорости за триста километров в час — этот страх давно перегорел во мне, превратившись в профессиональный, управляемый инструмент концентрации. Я боялся себя самого, того чудовища, что дремало на самом дне моей психики и совсем недавно, всего двое суток назад, чуть не разрушило единственное по-настоящему настоящее, что появилось в моей жизни за все двадцать шесть лет.

Гоночный лодж, где команда традиционно бронировала этаж для меня и ближайшего технического штаба, находился всего в десяти минутах езды от трассы, среди невысоких дубов и эвкалиптов, отгораживающих его от шумной автострады особой, почти деревенской тишиной, нарушаемой лишь редкими криками соек в кронах деревьев да далёким, едва различимым гулом города, доносящимся снизу, из долины. Я специально попросил номер с окнами на восток, чтобы видеть, как встаёт солнце над контурами трибун, — привычка, оставшаяся ещё с юниорских лет, когда я искренне, по-детски верил, что если проследить восход от первого луча до последнего, не отвлекаясь ни на телефон, ни на разговоры, гонка непременно пройдёт удачно. Суеверие, конечно. Глупое, детское суеверие, которое я так и не смог из себя выкорчевать, несмотря на все титулы, деньги и репутацию человека, который якобы ничего не боится, — суеверие, о котором, кроме меня самого, знали, пожалуй, всего два человека на свете: покойная мать, о существовании подобной привычки у которой я, как выяснилось позже, даже не подозревал, и теперь ещё Стеша, которой я как-то в порыве откровенности, ещё в самом начале нашего знакомства, признался в этой слабости, ожидая насмешки, но получив взамен лишь тихую, понимающую улыбку.

Мой личный ассистент, Хавьер, разложил мои вещи по номеру ещё вчера вечером, и я, войдя в комнату после короткой дороги вдоль края каньона, застал знакомую, почти ритуальную картину: гоночный костюм, аккуратно повешенный на плечиках у шкафа, три пары перчаток разной толщины разложены на комоде по степени износа — от самых новых, ещё пахнущих свежей кожей, до разношенных почти до дыр, но неизменно возимых с собой на удачу, — а на прикроватной тумбочке распечатанный график уик-энда, испещрённый пометками Дэвида красным маркером в тех местах, где инженеры ожидали проблем с сцеплением резины после недавней частичной реконструкции нижнего сектора трассы. Хавьер, человек удивительной, почти незаметной обстоятельности, даже успел разложить на подоконнике мою любимую зубную пасту определённой марки, которую я предпочитал всем остальным по чисто вкусовым, никак не объяснимым рационально причинам, и оставил короткую записку на листке гостиничного блокнота:

«Босс, желаю удачи. Р.S. кофемашина в номере барахлит, я заказал новую, привезут к обеду».

Телефон завибрировал на прикроватной тумбочке в половине шестого утра. Диего.

— Босс, простите за ранний звонок, — сказал он вместо приветствия, — но мисс Ланская тоже не спит, сидит на кухне с Розалиндой, и просила меня узнать, не найдётся ли у вас пары минут поговорить с ней перед тем, как начнётся суета дня. Сама звонить постеснялась, но я вижу, что ей хочется.

— Давай её, — коротко сказал я, садясь на край кровати, и через несколько секунд в трубке послышался её голос — сонный, чуть хриплый, но узнаваемый до последней интонации.

— Не спите? — спросила она вместо приветствия.

— Как и ты. И как мы с тобой договаривались? — я невольно улыбнулся, будто эти два слова были признанием в любви, будто в них уместилось больше нежности, чем в иных многостраничных письмах, которые мне доводилось получать от женщин прошлого, пытавшихся когда-то претендовать на моё сердце.

— Диего сказал, у тебя сегодня квалификация, — сказала она. — Я буду смотреть трансляцию с Розалиндой, она уже испекла что-то в твою честь, пахнет на весь дом. — Я представил себе кухню виллы, залитую утренним светом, запах корицы и Стешу, сидящую за столом слишком настоящую, слишком живую для того блистательного, стерильного и насквозь фальшивого мира, в который я собирался окунуться через несколько часов.

— Не отходи от Диего ни на шаг сегодня, — сказал я, чувствуя, как голос на секунду дрогнул. — Пожалуйста. Я не переживу ещё один конверт, зная, что тебя не было рядом с охраной.

— Обещаю, — тихо ответила она. — Соберись там и порви их всех, Марк. — И в её голосе прозвучало что-то тёплое, почти озорное, что тронуло меня сильнее, чем любые красивые слова, сильнее, пожалуй, чем целые страницы признаний, которые когда-либо писали мне спонсоры, журналисты или Скарлетт, пытающая впечатлить меня своим красноречием.

Я отложил телефон и лежал ещё несколько минут, слушая, как за стеной просыпается лодж — стук тележек горничных, приглушённые голоса персонала, обсуждающего расписание завтраков, далёкий гул кофемашины на нижнем этаже, крики чаек где-то в стороне долины, куда они залетали из прибрежных районов в поисках объедков со стоянок для грузовиков, — и старательно не думал о конверте с фотографией клиники, не думал о Скарлетт в больнице, не думал о собственных руках, которые буквально вчера держали Стешу на кровати против её воли, пока Тень пыталась взять то, что, как ей казалось, принадлежало ей по праву. Не думал — и от этого думал ещё больше, потому что человеческий мозг, как выяснилось, устроен именно так: подлым, издевательским образом, подсовывающим самые болезненные картины именно тогда, когда меньше всего хочешь их видеть, будто внутренний цензор, отвечающий за самосохранение психики, брал внеплановый отпуск ровно в те моменты, когда его присутствие было нужнее всего.

Не выдержав, я всё же набрал номер Диего — просто чтобы услышать его короткий, деловой голос и убедиться, что на другом конце города всё действительно спокойно.

— Босс, — голос Диего звучал бодро, будто он и не спал вовсе, хотя я знал наверняка, что он не спит вторую ночь подряд, координируя усиленную охрану виллы. — Всё тихо. Люди Кастильо дежурят по периметру в удвоенном составе с прошлой ночи, я лично проверил все камеры два часа назад, объехал весь внешний контур вместе с Сэмом. Мисс Ланская сейчас на кухне, помогает Розалинде с завтраком, настроение у неё хорошее, насколько я могу судить, хотя, если честно, босс, у неё бывают такие моменты, когда она замирает над разделочной доской, глядя в одну точку, а потом резко встряхивается, будто заставляет себя вернуться в реальность. Я не лезу с расспросами, это не моё дело, но подумал, вам стоит знать.

— Что-нибудь ещё? — спросил я, чувствуя, как эта деталь неприятным холодком отзывается где-то в груди — я слишком хорошо понимал, что означают эти моменты замирания.

— Есть что-то новое от Дельгадо по конверту, — Диего на секунду замолчал, явно взвешивая, стоит ли продолжать без предварительной подготовки. — Она прислала сообщение вчера вечером, что здание в Неваде действительно существует, оно давно закрыто как психиатрическое учреждение и с две тысячи семнадцатого года формально принадлежит какой-то офшорной структуре через три посреднических компании. Она пытается пробить, кто стоит за офшором, но это займёт время — юристы такие цепочки специально выстраивают месяцами, если не годами, чтобы концы невозможно было найти даже при полноценном судебном ордере.

— А по нападению на Скарлетт? — я потёр переносицу, чувствуя, как от одного упоминания её имени внутри снова затягивается тот же тугой узел вины.

— Полиция квалифицирует как уличное ограбление, сумочка пропала, — сказал Диего ровно, — но Дельгадо не верит в совпадение и продолжает копать параллельно со своим расследованием. Она просила передать вам, что хотела бы поговорить лично, как только вы вернётесь с Лагуны, желательно уже сразу после гонки.

— Хорошо, — я вздохнул, чувствуя, как усталость двух бессонных ночей на мгновение накатывает тяжёлой, вязкой волной, но тут же отступает, вытесненная привычным, годами тренированным механизмом собранности. — Диего, спасибо. Береги её сегодня особенно внимательно. У меня плохое предчувствие насчёт этой недели, и оно ещё не подтвердилось, а уже дважды сбывалось.

— Так точно, босс, — коротко ответил Диего, и в трубке повисла та самая профессиональная, спокойная тишина человека, которому можно доверить самое дорогое без лишних слов, тишина, которая почему-то успокаивала меня куда сильнее, чем любые пространные заверения.

В семь я спустился в тренировочный зал отеля, оборудованный специально для нужд команды — с профессиональными кушетками для массажа, компактным набором силовых тренажёров и большим зеркалом во всю стену, перед которым обычно разминались механики, — где меня уже ждал Виктор.

Виктор Бельман — мой личный врач и, как он сам любил формулировать, «специалист по адаптивной физиологии», — работал со мной уже почти шесть лет. Виктору было чуть за пятьдесят, у него были ровные, будто выутюженные седые виски и руки хирурга — сухие, точные, никогда не дрожащие, руки человека, привыкшего работать с иглами и ампулами с той же спокойной сосредоточенностью, с какой иные работают с чертёжными инструментами. Он всегда говорил тихо, размеренно, как будто каждое слово было выверено заранее и взвешено на аптекарских весах, и именно эта его размеренность когда-то, много лет назад, внушала мне доверие — доверие испуганного, надломленного девятнадцатилетнего парня, только что вышедшего из клиники, доверие, которое я тогда принял за спасение. Теперь, если быть честным с самим собой, эта размеренность внушала мне скорее настороженность, хотя я старательно гнал от себя эту мысль на протяжении многих лет, убеждая себя, что подозрительность — это просто побочный эффект усталости, а не здравая интуиция.

— Доброе утро, Марк, — сказал он, не поднимая взгляда от своего металлического кейса, разложенного на массажном столе с той педантичной аккуратностью, с которой хирург раскладывает инструменты перед операцией. — Как самочувствие? Диего доложил мне о ночном инциденте на вилле. И о вашем... состоянии вчера днём.

— Диего слишком много докладывает, — коротко ответил я, стягивая футболку и садясь на скамью для проверки пульса, как делал перед каждой квалификацией уже который год, чувствуя знакомый холодок прорезиненной обивки под кожей.

— Диего делает свою работу, — Виктор невозмутимо приложил к моему запястью манжету тонометра, и я почувствовал знакомое лёгкое сжатие, сопровождаемое тихим электронным попискиванием прибора. — Как и я свою. Пульс сто два в покое. Это много, Марк. Слишком много для человека, который просто «плохо спал». У обычного пациента я бы заподозрил начинающуюся аритмию или скрытое воспаление, но у тебя это, скорее всего, чистая психосоматика — тело реагирует на стресс задолго до того, как разум успевает его осознать.

— У меня выдалась насыщенная неделя, — я отвёл взгляд к окну, за которым сквозь жалюзи пробивались первые полосы яркого солнца, разрезающие полумрак зала на аккуратные, почти геометрические полосы света и тени.

— Насыщенная неделя, — повторил Виктор с той характерной, едва уловимой иронией, которая никогда не переходила в открытую насмешку, но всегда давала понять, что он видит меня насквозь лучше, чем мне бы хотелось. — Проявление в спортзале, о котором мне рассказал Диего, — это не «насыщенная неделя», Марк. Это полноценный эпизод диссоциации с амнезией, спровоцированный, судя по всему, стрессом и физической нагрузкой. Мне нужно знать детали, если я собираюсь адекватно рассчитать протокол на сегодня. Ты же понимаешь, что без точных данных я работаю практически вслепую, а вслепую с твоей нервной системой я работать не готов, особенно накануне решающего этапа.

Что-то во мне взбунтовалось при мысли рассказывать этому человеку — пусть даже врачу, пусть даже человеку, знавшему меня с девятнадцати лет, знавшему все мои самые тёмные, стыдные тайны лучше, чем родная мать, если бы она была жива, — о том, что произошло между мной и Стешей в моей спальне. Это было не его дело. Это было моё, только моё, самое стыдное и самое настоящее из всего, что случалось со мной за последние годы, и делиться этим с человеком, которого я всё сильнее подозревал в куда более циничных мотивах, чем простая профессиональная забота, казалось мне почти святотатством.

Пока манжета тонометра медленно сдувалась с моего запястья, я невольно вспомнил тот самый день, почти семь лет назад, когда впервые увидел Виктора — не здесь, не в тренировочном зале дорогого отеля, залитого утренним калифорнийским солнцем, а в узком, пропахшем хлоркой коридоре той самой клиники в Неваде. Мне тогда только исполнилось девятнадцать, я весил на пятнадцать килограммов меньше своего нормального веса, руки дрожали от многомесячного курса седативных препаратов, которые местные врачи кололи мне каждый раз, как только просыпалась Тень, а глаза, были «как у чужого человека, надевшего лицо Марка». Виктор стоял тогда рядом со мной в этом коридоре — серьёзный мужчина с аккуратным чемоданчиком, будто сошедший со страниц медицинского учебника, — и что-то в его спокойном, почти отстранённом взгляде внушило мне тогда абсурдную, наивную надежду, что этот человек сможет вытащить меня из той бездны, в которую я к тому моменту уже привык проваливаться, как в омут без дна.

— Мистер Рейн, — сказал он тогда мне голосом, лишённым всякой сентиментальности, — то, что случилось с вами в этом учреждении, было ошибкой с самого начала. Здесь вас лечили как душевнобольного, которого нужно подавить и усмирить. Но то, что живёт внутри вас, — это не болезнь в привычном смысле. Это потенциал, требующий не подавления, а точного, научного управления.

Я помню, как эти слова прозвучали для меня тогда музыкой — обещанием того, что я не сломан безвозвратно, что где-то есть путь, отличный от бесконечных седативных инъекций и запертых на замок дверей, отличный от той тюрьмы для больного рассудка, в которую я угодил после первого же по-настоящему разрушительного эпизода. Я не знал тогда, чем на самом деле обернётся это «точное, научное управление» спустя годы, и, вспоминая тот коридор сейчас, глядя на того же самого Виктора, годами постаревшего, но всё так же спокойного, невозмутимого, я впервые за семь лет задался вопросом, от которого мне самому стало не по себе: спас ли он меня тогда по-настоящему, или просто пересадил меня из одной клетки — грубой, откровенно жестокой, но хотя бы честной в своей жестокости — в другую, куда более комфортабельную, устланную коврами и снабжённую массажными столами, но не менее опасную по своей сути, а возможно, и куда более коварную именно потому, что притворялась заботой.

— Ничего, что касалось бы протокола, — отрезал я, отгоняя эти воспоминания усилием воли. — Просто скажи, что у нас сегодня по плану.

Виктор посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом — тем самым взглядом врача, который читает пациента как открытую книгу и прекрасно знает, когда пациент лжёт, но предпочитает пока не давить, выжидая более подходящего момента, — а затем медленно кивнул и защёлкнул кейс.

— Как обычно, — сказал он. — Свободная практика в девять, потом два часа отдыха, потом Q1 и Q2. Учитывая твою текущую позицию в чемпионате, прямой доступ в Q2 у тебя уже есть — вторая сессия для тебя начинается сразу, без первого раунда отбора. Твой основной соперник за поул сегодня — Крей, вне всякого сомнения. Он третий гонщик в истории, показавший на этой трассе время меньше минуты двадцати одной секунды в межсезонных тестах, и он голоден до победы как никогда, особенно после того как узнал новости о Конти.

— Что с Конти? — я поднял голову, только сейчас вспомнив, что за последние два дня совершенно выпал из новостного поля паддока, слишком поглощённый собственными демонами, чтобы отслеживать хотя бы базовые сводки о сопернике.

— Ты не слышал? — Виктор чуть приподнял бровь, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление, редкое для человека, обычно контролирующего каждую свою реакцию. — Зейн Конти вчера ночью попал в больницу снова. Официальная версия команды — «острый приступ аппендицита», требующий срочной операции. Но Дельгадо, если ты помнишь, просила меня держать ухо востро на предмет любой информации, косвенно связанной с семьёй Конти, и, судя по тому, что мне удалось узнать по своим каналам, версия про аппендицит крайне сомнительна. У него якобы были следы побоев на рёбрах, зафиксированные при первичном осмотре в приёмном покое, прежде чем пресс-служба команды успела взять ситуацию под контроль. И это случилось буквально через двенадцать часов после того, как кто-то прощупывал твой периметр в Голливуд-Хиллс.

Я замер, чувствуя, как холод пробегает по позвоночнику, будто кто-то вылил мне на спину ведро ледяной воды прямо посреди калифорнийского утра.

— Ты хочешь сказать, что это связано? — тихо спросил я.

— Я хочу сказать, что совпадений становится подозрительно много для одной недели, — Виктор пожал плечами, но в его глазах читалась та же тревога, которую он старательно прятал за профессиональной невозмутимостью, тревога, которая на короткое мгновение сделала его куда более человечным, чем обычно. — Отец Зейна, Роберт Конти, всегда вёл дела, скажем так, на грани закона. Ещё несколько лет назад ходили слухи о его связях с людьми, контролирующими часть игорного бизнеса на границе с Невадой. Если синдикат, который охотится за твоей девушкой, действительно настолько разветвлён, насколько предполагает офицер Дельгадо, вполне возможно, что Конти-старший — один из узлов этой сети, и кто-то решил напомнить ему о его обязательствах перед семейным бизнесом, попутно избавившись от лишнего конкурента твоего сына на трассе. Два зайца одним выстрелом, как любят выражаться в определённых кругах.

— Господи, — я потёр лицо ладонями, чувствуя, как усталость навалилась на меня с новой силой, придавливая плечи почти физически ощутимым грузом. — Значит, Зейна не будет сегодня на квалификации.

— Не будет, — подтвердил Виктор. — Команда «Ducati Corse» выставит запасного гонщика, некоего Маттео Бьянки, парня из «Moto2», но он никогда не ездил на этой трассе на прототипе «MotoGP», так что можешь вычеркнуть его из списка реальных соперников за поул. Остаются Крей на «Кавасаки», возможно Такеши Сато, который в последних тестах показывал стабильно хорошие сектора три и четыре здесь, на Лагуне, и, пожалуй, Эрик Торн на «Триумфе» — молодой, дерзкий, но пока нестабильный по темпу.

Я поднялся со скамьи и подошёл к окну, глядя вниз, на трассу, уже освещённую вспышками первых камер аккредитованных фотографов, снимающих механиков за подготовкой мотоциклов в пит-лейне, а чуть дальше, за пределами трассового комплекса, угадывались размытые дымкой утреннего смога контуры далёких небоскрёбов делового центра — почти нереальное, почти сюрреалистическое напоминание о том, насколько близко я сейчас находился к своему настоящему дому, вместо привычных чужих городов и чужих часовых поясов.

— Мне нужно позвонить Дельгадо, прежде чем мы продолжим, — сказал я, доставая телефон. — Если она уже что-то раскопала по офшору, владеющему зданием, я хочу знать это до выхода на трассу, а не после.

Виктор молча кивнул, отступая к окну, пока я набирал номер. Дельгадо ответила после третьего гудка, её голос звучал устало, но собранно, как у человека, который явно не спал полноценно уже несколько ночей подряд, привыкшего работать на пределе выносливости ради дела, в которое он по-настоящему верит.

— Мистер Рейн, — сказала она вместо приветствия. — Хорошо, что позвонили. У меня есть кое-что, но не уверена, что вам понравится то, что я нашла.

— Говорите как есть, офицер, — коротко ответил я.

— Здание в Неваде официально принадлежит структуре под названием «Дезерт Хоуп Холдингс», зарегистрированной на Каймановых островах, — начала Дельгадо, судя по звуку, листая какие-то бумаги, шелест которых доносился даже через динамик телефона. — Учредители скрыты за трастовым соглашением, но один из наших аналитиков нашёл косвенную связь между этой структурой и юридической фирмой, которая пятнадцать лет назад оформляла соглашение о неразглашении с клиникой, где вы находились. Это может быть простым совпадением — та же фирма ведёт дела десятков состоятельных клиентов, — но может быть и куда более прямым указанием на то, что кто-то из тех, кто был в курсе вашего пребывания там в юности, сегодня решил использовать эту информацию против вас.

Я почувствовал, как у меня сжимаются пальцы на телефоне, а костяшки, судя по побелевшей коже, наверняка выступили резче обычного.

— Вы можете узнать, кто конкретно в этой фирме вёл это дело? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжималось от тревожного предчувствия.

— Работаем над этим, — ответила Дельгадо. — Но подобные запросы требуют времени и, честно говоря, судебных постановлений, которые не выдаются за один день, тем более когда речь идёт о делах пятнадцатилетней давности с трастовыми структурами, специально выстроенными так, чтобы их невозможно было размотать без серьёзных юридических рычагов. Мистер Рейн, я понимаю, что вам не терпится получить ответы прямо сейчас, особенно перед важной гонкой, но прошу вас довериться процессу. Мы движемся, просто не так быстро, как всем нам хотелось бы.

— А что с делом Скарлетт? — спросил я. — Есть подвижки?

— Пока нет прямых доказательств связи с ночным инцидентом у вашего забора, — вздохнула Дельгадо, — но криминалисты нашли на месте нападения на мисс Донован характерный отпечаток протектора внедорожника, аналогичный тому, что фиксировали камеры видеонаблюдения соседних участков в ночь, когда прощупывали ваш периметр. Это ещё не доказательство в суде, но для меня лично это более чем красноречивое совпадение, слишком точное, чтобы быть случайностью.

Разговор с Дельгадо занял ещё несколько минут, в течение которых она подробно рассказала о ходе расследования, о планируемом визите к отцу Зейна Конти под предлогом «дружеской беседы о безопасности», и о своём намерении лично приехать на виллу к моему возвращению с Лагуны, чтобы обсудить дальнейшие меры защиты Стеши. Когда я наконец повесил трубку, Виктор посмотрел на меня с выражением сдержанного сочувствия, редким для человека, обычно прячущего любые эмоции за маской профессиональной невозмутимости.

— Много всего навалилось разом, — заметил он, снова открывая свой кейс. — Тем более причин не перегружать сегодня твою нервную систему ещё и химией, которая делает её более уязвимой, а не менее, особенно на фоне такого информационного давления.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Начинаем протокол. Но сегодня без форсирования, Виктор. Только базовый комплекс перед свободной практикой. Я хочу проехать её на чистой голове, без всякой химии, чтобы понять реальное сцепление резины на этом асфальте.

Виктор внимательно посмотрел на меня, и на секунду мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование, тщательно скрытое за привычной невозмутимостью, будто он уже тогда, ещё до начала утренней сессии, почувствовал в моих словах зачатки того бунта, который развернётся в полную силу лишь несколько часов спустя.

— Разумеется, — сказал он ровно. — Базовый комплекс перед практикой, полный протокол перед Q2, как обычно. Ты же понимаешь, Марк, что перед Q2 без активации мы рискуем потерять минимум три-четыре десятых на круге. А учитывая напряжённость сетки в этом сезоне, три десятых — это разница между поулом и четвёртым рядом.

— Я понимаю, — коротко ответил я, и на этом разговор был закончен, хотя внутри у меня уже начинала зреть мысль, которую я пока не готов был озвучить даже самому себе до конца.

Свободная практика прошла на удивление гладко. Я вывел свою «Ямаху» на трек в девять ноль пять, когда асфальт ещё хранил ночную прохладу и лёгкую сырость утреннего тумана, стекающего с окрестных холмов каньона, а резина требовала особой осторожности на первых кругах, чтобы прогреть покрышки равномерно, без перегрузки одной стороны протектора. Трасса «Лагуна» — шестнадцать поворотов, пять с половиной километров асфальта, вгрызающегося в холмистый рельеф длинными, размашистыми дугами, резкими шпильками и одним по-настоящему коварным, слепым каскадом перепада высот, который весь паддок между собой называл не иначе как «Штопор», — была одной из моих любимых именно из-за своего рельефа и из-за странного, почти сентиментального ощущения, что она находится практически у меня дома: гонки здесь традиционно проводились ближе к вечеру, когда солнце опускалось за гряду холмов, а огни далёкого города внизу, в долине, постепенно проступали сквозь дымку смога миллионами едва заметных искр, и странным, почти мистическим образом именно эти сумерки, размытые полосы тумана над трибунами и включающиеся по периметру трассы прожекторы всегда пробуждали во мне лучшую версию гонщика, ещё до всякого вмешательства Виктора и его протоколов.

Я вошёл в первый поворот на скорости, которая ещё неделю назад показалась бы мне излишне рискованной для первого выезда, но сегодня тело будто само знало, куда закладывать байк, где именно тормозить, а где продолжать удерживать газ вопреки инстинкту самосохранения, будто годы тренировок наконец начали говорить со мной напрямую, минуя обычные фильтры сознательного расчёта. Мотор «Ямахи» ревел подо мной с той характерной высокой, почти визгливой нотой на верхних оборотах, которую я слышал во сне чаще, чем голос собственной матери — горькая ирония, значение которой я в полной мере осознаю лишь несколькими часами позже, — а вибрация, идущая через руль в ладони, отдавалась во всём теле знакомой, почти успокаивающей дрожью, будто механическое сердце мотоцикла билось в унисон с моим собственным.

На пятом круге меня обошёл Крей на прямой перед восьмым поворотом, и, поравнявшись со мной на долю секунды, он коротко, почти издевательски кивнул мне шлемом — жест, который на языке паддока означал одно: «сегодня я лучше тебя, и мы оба это знаем». Я не поддался на провокацию, оставаясь на своём темпе, отрабатывая настройки подвески так, как планировал утром вместе с Дэвидом, но что-то внутри меня всё же отметило этот жест с холодной, спортивной злостью, которая была куда полезнее для дела, чем слепая ярость Тени, — злостью, знакомой любому профессиональному спортсмену, злостью, которая обостряет реакцию, но не разрушает изнутри контроль над собственным телом.

К концу практики моё лучшее время составило одна минута двадцать одна и три десятых секунды — неплохо, но далеко не предел, о чём мне тут же с готовностью сообщил Дэвид Хартли, мой главный инженер, встретивший меня в боксе с планшетом наперевес, ещё не остывшим от беспрерывного анализа телеметрии, поступавшей с борта мотоцикла в реальном времени.

— Крей показал двадцать одну ровно на медиуме, — сказал Дэвид без предисловий, пока механики уже снимали с меня телеметрические датчики с той сноровистой быстротой, которая приходит только с многолетним опытом работы в условиях жёсткого регламента времени. — Сато — двадцать одну и одну на софте, но у него явно проблема со сцеплением на выходе из двенадцатого поворота, теряет там почти две десятых каждый круг. Торн крутится в районе двадцати одной и трёх, но у него постоянные скачки температуры передней покрышки — команда явно не разобралась с балансом развесовки на этой трассе. Твой темп стабилен, но нам нужно поработать над электроникой на входе в шпильку номер шесть — телеметрия показывает избыточное проскальзывание заднего колеса при торможении, особенно на второй половине круга, когда резина уже успевает слегка деградировать.

— Разберёмся до Q2, — кивнул я, снимая шлем и чувствуя, как пот, скопившийся под кожаным подкладом, тут же начинает высыхать на разгорячённом лице от порывов ветра со стороны кондиционеров бокса, обдающих меня почти арктическим холодом после жара трассы.

Дэвид на секунду замялся, явно не решаясь заговорить о чём-то другом, но затем всё же произнёс, понизив голос, чтобы не услышали механики, суетящиеся вокруг с обычной своей деловитой сосредоточенностью:

— Марк, паддок гудит про Скарлетт. И про Зейна. Журналисты уже пронюхали про обе истории и активно ищут связь. Пресс-служба команды просит тебя воздержаться от любых комментариев на этот счёт на брифинге после квалификации.

— Я и не собирался комментировать, — резко ответил я, чувствуя, как раздражение, скопившееся за утро, начинает искать выход, будто внутреннее давление, копившееся с самого рассвета, наконец нашло малейшую щель, чтобы прорваться наружу. — Мне нужно сосредоточиться на гонке, Дэвид, а не на сплетнях, которые в любом случае будут разлетаться независимо от того, что я скажу или промолчу.

— Понял тебя, — Дэвид кивнул, но по его лицу было видно, что он не до конца поверил в мою невозмутимость, и, честно говоря, у него были все основания сомневаться, учитывая, как заметно дрожали мои пальцы, когда я расстёгивал молнию комбинезона.

Пока механики откатывали мотоцикл на пост технического осмотра, я задержался у входа в бокс, глядя, как через два поста от нас суетится незнакомая мне команда механиков в цветах «Ducati Corse» — их движения были нервными, торопливыми, лишёнными той отточенной синхронности, которая обычно отличает опытный экипаж, привыкший работать друг с другом на протяжении многих сезонов. В центре этой суеты стоял невысокий, худощавый парень лет двадцати, явно нервничающий так сильно, что даже с расстояния было видно, как дрожат его пальцы, застёгивающие ремешок шлема. Маттео Бьянки, запасной гонщик Конти, готовился к первому в жизни выезду на прототипе класса «MotoGP» на одной из самых сложных трасс календаря, и я невольно испытал к нему что-то похожее на сочувствие — этот мальчишка понятия не имел, в какую грязную, опасную игру его случайно втянула чужая семейная тайна, игру, ставки в которой были куда выше, чем простое спортивное соперничество.

Пауза между свободной практикой и началом квалификационных сессий тянулась мучительно медленно. Я провёл её в моторхоуме команды, лёжа на массажном столе, пока физиотерапевт, молчаливая, сосредоточенная женщина по имени Грета, разминала мне плечи и спину, снимая напряжение, скопившееся за утро, крепкими, уверенными движениями, отточенными годами работы со спортсменами высшего уровня, а телевизор на стене транслировал прямой эфир с других категорий — гонщики «Moto2» уже вовсю боролись за свои позиции на той же трассе, оглашая моторхоум приглушённым, но узнаваемым рёвом маломощных, но всё же весьма резвых мотоциклов.

В какой-то момент, пока Грета разминала особенно затёкший узел мышц у левой лопатки, зазвонил телефон, и, увидев на экране незнакомый номер с международным кодом, я всё же принял звонок, ожидая очередного назойливого журналиста, ухитрившегося раздобыть номер через какие-то окольные каналы паддоковых связей.

— Мистер Рейн? — раздался в трубке сухой, официальный мужской голос с лёгким южным акцентом. — Меня зовут Гарольд Финч, я представляю юридическую фирму, ведущую интересы доктора Дэниела Донована. Не могли бы вы уделить мне пять минут?

Я жестом попросил Грету выйти из комнаты и сел на столе, чувствуя, как усталость мгновенно сменяется собранной, холодной настороженностью — той самой, которая помогала мне переживать десятки подобных деловых стычек за годы карьеры, не давая эмоциям взять верх над трезвым расчётом.

— У вас есть пять минут, мистер Финч, — коротко сказал я.

— Мой клиент рассматривает возможность подачи гражданского иска против вас в связи с ущербом, причинённым его дочери в результате её пребывания на вашей вилле, — сказал юрист размеренно, явно зачитывая заранее подготовленный текст с той характерной, безжизненной интонацией, которая свойственна людям, привыкшим оперировать чужими трагедиями исключительно как материалом для профессиональной риторики. — Однако прежде чем формально инициировать процесс, доктор Донован готов рассмотреть вариант досудебного урегулирования при условии полного возмещения медицинских расходов, компенсации морального вреда в размере пяти миллионов долларов и вашего письменного обязательства никогда впредь не упоминать имя мисс Донован в публичном пространстве.

Я слушал этот перечень требований, чувствуя, как внутри поднимается волна холодного, расчётливого презрения — не столько к самой Скарлетт, сколько к её отцу, явно решившему использовать нападение на дочь как удобный коммерческий рычаг для извлечения денежной выгоды из чужой трагедии.

— Мистер Финч, — сказал я наконец, — передайте доктору Доновану, что я уже оплатил и продолжаю оплачивать все медицинские расходы его дочери без какого-либо давления с его стороны, и намерен продолжать это делать вне зависимости от исхода вашего разговора со мной. Что касается пяти миллионов долларов компенсации морального вреда — я готов обсудить это с моими собственными адвокатами, но хочу, чтобы вы понимали одну важную деталь: если ваш клиент попытается использовать нападение на собственную дочь как инструмент вымогательства, а не как повод для настоящего расследования того, кто на самом деле стоит за этим нападением, я лично прослежу за тем, чтобы данная информация стала достоянием прессы гораздо быстрее, чем ваш иск дойдёт до зала суда.

На другом конце линии повисла короткая, напряжённая пауза, заполненная лишь едва различимым потрескиванием международной связи.

— Я передам ваши слова доктору Доновану, — сухо ответил Финч и повесил трубку без прощания, оставив меня с неприятным послевкусием от разговора, будто я только что коснулся чего-то склизкого и холодного.

Я откинулся на массажный стол, чувствуя, как раздражение медленно оседает внутри тяжёлым, вязким осадком, и подумал о том, что весь этот паддок, весь этот блистательный, залитый прожекторами мир большого спорта на самом деле держится на таких же грязных, циничных сделках, как и любой другой уголок этого города, готового сожрать любого, кто дал ему хоть малейший шанс на это, будь то юная старлетка, желающая прославиться любой ценой, или семья пострадавшего гонщика, готовая монетизировать чужую боль.

В дверь моторхоума постучали, и вошла Ана Морено, глава пиар-отдела команды «Obsidian Racing» — невысокая, энергичная женщина лет сорока с идеально уложенными тёмными волосами и вечной папкой документов подмышкой, будто эта папка была неотъемлемым продолжением её собственной руки.

— Марк, у меня плохие новости и очень плохие новости, — сказала она без предисловий, присаживаясь на край стола рядом с массажным креслом. — С какой начать?

— Начни с плохих, — я приоткрыл один глаз, глядя на неё с усталым скептицизмом, уже заранее готовясь к худшему.

— Скарлетт дала интервью из больничной палаты одному таблоидному изданию, — Ана поморщилась, будто сама эти слова причиняли ей физическую боль. — Она не называет имён напрямую, но говорит о том, что «человек, за которого она собиралась выйти замуж, ведёт двойную жизнь» и «прячет на своей вилле загадочную девушку из непонятного прошлого». Издание уже связало это с нашей командой и запросило официальный комментарий, прислав список из двенадцати вопросов, каждый из которых звучит хуже предыдущего.

Я резко сел на столе, чувствуя, как Грета неодобрительно цокнула бы языком за такое резкое движение, будь она сейчас в комнате.

— А очень плохие новости? — спросил я, чувствуя, как внутри снова начинает закипать та самая холодная, тягучая тревога.

— Отец Скарлетт, доктор Дэниел Донован, публично заявил, что рассматривает возможность судебного иска против тебя за «моральный и физический ущерб, причинённый его дочери в результате связей с криминальным элементом», — Ана произнесла это на одном дыхании, будто хотела как можно быстрее избавиться от неприятной обязанности. — Формулировка расплывчатая, юридически шаткая, наш адвокат уже занимается этим, но пресса набросится на это заявление, как стервятники на падаль, ты же понимаешь. И, кажется, судя по твоему лицу, тебе уже кто-то позвонил на эту тему раньше меня.

— Их юрист, — коротко подтвердил я. — Требуют пять миллионов и моё молчание.

— Пять миллионов, — Ана присвистнула, качая головой, и на секунду в её глазах промелькнуло нечто похожее на профессиональное восхищение дерзостью подобного требования. — Марк, это уже не просто оскорблённая гордость отца. Это спланированное вымогательство, и я почти уверена, что параллельно они уже готовят утечку в другое издание, если ты не согласишься на их условия быстро. Мне нужно знать: планируешь ли ты как-то публично прокомментировать ситуацию со Скарлетт до или после квалификации? Журналисты будут задавать вопросы на брифинге, хочешь ты того или нет, и лучше нам подготовить единую позицию заранее, чем импровизировать перед камерами.

— Никаких комментариев, — отрезал я. — Я сожалею о том, что случилось со Скарлетт, я оплатил все её медицинские счета, но моя личная жизнь — не тема для пресс-конференции о квалификации чемпионата мира. Если начнут давить, переводи разговор на трассу.

— Постараюсь, — Ана вздохнула, поднимаясь со стола. — Но учти, Марк: чем дольше ты молчишь, тем больше пространства ты оставляешь для чужих версий событий. А версии Скарлетт и её отца сейчас разлетаются по интернету быстрее, чем мы успеваем на них реагировать, и с каждым часом молчания твоя собственная версия будет звучать всё менее убедительно для тех, кто не знает тебя лично.

Когда она ушла, я ещё долго лежал, глядя в потолок моторхоума, обшитый мягкой звукоизоляционной панелью, и думал о том, насколько хрупкой на самом деле была вся конструкция моей публичной жизни — карьера, титулы, репутация «доброго миллионера», построенная годами тщательно выверенных благотворительных жестов и осторожных интервью, — построенная на многолетнем, отточенном умении держать лицо и молчать о том, что действительно имело значение. Стеша стоила для меня больше, чем все эти титулы вместе взятые, но объяснить это прессе, спонсорам, федерации не было никакой возможности, не разрушив попутно и без того шаткое равновесие вокруг неё самой, равновесие, которое я и без того с трудом удерживал последние недели, балансируя между желанием защитить её от мира и необходимостью сохранять хотя бы видимость нормальной, публичной жизни.

Не выдержав неопределённости, я всё же набрал номер доктора Берга.

— Марк, — голос доктора Берга, тёплый, немного хрипловатый от возраста, прозвучал искренне удивлённо. — Не ожидал услышать тебя перед квалификацией. Что-то случилось?

— Мне нужно кое-что узнать про клинику в Неваде, — сказал я без предисловий, чувствуя, что время сейчас слишком дорого для долгих вступлений. — Кто-то прислал фотографию этого здания к моему дому вместе с угрожающей надписью. Виктор рассказал мне сегодня утром часть истории. Но у меня возникли вопросы, на которые, кажется, только вы можете ответить.

На другом конце линии повисла долгая пауза, наполненная тихим потрескиванием, будто доктор Берг взвешивал, насколько откровенным ему стоит быть по телефону, зная, что подобные разговоры теоретически могут быть перехвачены кем-то заинтересованным в старых тайнах прошлого.

— Они просили меня никогда не поднимать эту тему без крайней необходимости, — сказал он наконец. — Но, полагаю, угрожающее письмо к твоему дому и есть та самая крайняя необходимость. Что именно тебе рассказал Виктор?

— Только про меня , — глухо ответил я. — Но он явно что-то недоговаривал. Доктор Берг, это как-то связано с моими родителями?

Берг тяжело вздохнул, и в этом звуке послышалась многолетняя, тщательно скрываемая тяжесть.

— Твой отец, Марк... Твой отец был сложным, опасным человеком, и его дела в девяностых в итоге его и погубили. Когда тебя не было ещё даже в проекте, он уже выстраивал свою империю, и врагов у него хватало. Официальная версия его смерти, которую знает пресса — заказное убийство конкурентами, когда тебе было всего десять лет, — это чистая правда. Но Виктор не знает всей подноготной о том, что происходило внутри семьи до этого. И уж тем более он не знает всей правды о твоей матери.

— О матери? — внутри всё сжалось. — Виктор вообще о ней не упоминал.

— Потому что он появился в вашей жизни позже и видел лишь внешнюю оболочку, — тихо продолжил Берг. — Все считают, что она не выдержала гибели мужа и умерла через год от случайной передозировки снотворного, верно? Мол, не справилась с горем, когда тебе было одиннадцать, прямо перед тем, как за тобой приехали люди из федерального ведомства и заперли в Неваде. Но реальность куда страшнее, Марк.

Доктор сделал паузу, словно собираясь с силами.

— У твоей матери было другое расстройство. Не такое, как у тебя. Это была пограничная, извращённая, болезненная привязанность. Она буквально задыхалась без твоего отца, цеплялась за него так, будто он был её единственным спасителем, воздухом, смыслом существования. Она не отлипала от него ни на секунду, её одержимость пугала даже его самого. Твой отец, пытаясь спасти остатки её рассудка и защитить репутацию семьи от слухов о «безумной жене», тайно поместил её в частную клинику в Аризоне. Она вернулась оттуда другим человеком — надломленным, вечно испуганным, но её маниакальная фиксация на муже никуда не исчезла. А когда его убили... её мир рухнул окончательно.

— Но вы сказали, что передозировка не была случайной? — мой голос сорвался на хрип.

— Она умерла от смертельной дозы снотворного, это так, — Берг понизил голос почти до шёпота. — Но экспертиза, которую твой отец успел бы замять, а после его смерти делать никто не стал, показала бы: она не принимала его сама. Ей его подсыпали. Кто-то намеренно воспользовался её уязвимым, полубезумным состоянием после гибели мужа, чтобы избавиться от неё. Я не знаю, кто это сделал, Марк. Конкуренты отца, старые враги или кто-то, кто метил на его наследство — у меня нет имён. Но её извращённая привязанность сделала её идеальной мишенью.

Я сидел неподвижно, чувствуя, как холод медленно расползается по всему телу, будто кровь в жилах превращается в ледяную воду. Перед глазами почему-то возникали смутные, полустёртые обрывки детских воспоминаний — женщина с грустными, воспалёнными глазами, которая судорожно сжимала руку отца, стоило ему сделать шаг к двери.

— Клиника в Аризоне... — выдавил я. — Как она связана с Невадой?

— В те годы оба учреждения принадлежали к одной и той же закрытой сети частных психиатрических клиник, — ответил Берг. — Они специализировались на дискретном лечении состоятельных семей, готовых платить за абсолютное молчание. Твой отец прятал там её, а когда его не стало, и у тебя начались проблемы, федералы воспользовались теми же каналами, чтобы изолировать тебя в Неваде. Возможно, кто-то, кто сейчас располагает архивами этой сети, знает не только про твоё пребывание там, Марк, но и всю подлинную историю твоей матери. И если это действительно так, тот, кто прислал тебе эту фотографию, обладает информацией, способной разрушить не только твою карьеру, но и всё, во что ты когда-либо верил.

Я долго молчал, пытаясь осмыслить услышанное, а когда наконец заговорил, голос прозвучал глухо даже для меня самого.

— Спасибо, что рассказали мне правду, доктор Берг. Даже сейчас, даже так не вовремя.

— Ты имеешь право знать, Марк, — тихо ответил он. — Постарайся не позволить этому откровению выбить тебя из колеи перед гонкой. Твоя мать хотела бы видеть тебя сильным, а не сломленным её собственной историей.

Разговор завершился, но я ещё долго сидел неподвижно на массажном столе, глядя в одну точку перед собой. Мысль о том, что смерть моих родителей в десяти- и одиннадцатилетнем возрасте скрывала за собой такую бездну, а кто-то методично вытаскивал этот компромат наружу, наполняла меня новым видом ярости. Это была не слепая ярость Тени, а холодная, целенаправленная решимостью докопаться до правды и узнать, кто же тогда, в девяностых, запустил этот кошмар, чего бы это ни стоило моей карьере или моему шаткому душевному равновесию.

***

Ближе к полудню, воспользовавшись коротким затишьем в расписании, я всё же вышел прогуляться вдоль пит-лейна, чтобы немного отвлечься от четырёх стен моторхоума, и почти сразу наткнулся на Такеши Сато, высокого, всегда безукоризненно вежливого японского гонщика.

— Марк-сан, — Сато коротко поклонился по своему обыкновению, хотя мы были знакомы уже почти пять лет и, казалось бы, давно могли перейти на более неформальный тон общения. — Слышал про мисс Донован. Соболезную. И про молодого Конти тоже слышал — плохие новости расходятся быстро в этом паддоке, быстрее любых официальных пресс-релизов.

— Спасибо, Такеши, — я кивнул, чувствуя странную благодарность за то, что хотя бы один человек в этом муравейнике интриг и сплетен обратился ко мне без задней мысли о собственной выгоде. — Что думаешь о трассе сегодня? Дэвид говорит, у тебя проблемы со сцеплением на выходе из двенадцатого.

— Асфальт здесь стареет неравномерно после реконструкции прошлого года, — Сато задумчиво посмотрел в сторону трассы, прищурившись от полуденного солнца, отражающегося от стеклянных фасадов боксов ослепительными бликами. — Внешняя часть двенадцатого поворота ещё «зелёная», плохо укатанная. Крей, кажется, единственный, кто нашёл правильную траекторию через неё. Будь осторожен вечером, Марк-сан. Свет прожекторов создаёт обманчивые тени на асфальте именно в этом месте, я дважды чуть не потерял переднее колесо там на тестах в прошлом сезоне, и оба раза именно из-за того, что глаз обманывался игрой света и тени на границе укатанного и «зелёного» асфальта.

Я поблагодарил его за подсказку — той самой, редкой в современном спорте, старомодной джентльменской откровенностью, которая всё ещё жила в некоторых уголках паддока вопреки всей коммерческой жестокости большого спорта, — и мы разошлись каждый к своему боксу, обменявшись на прощание коротким, уважительным кивком, которым обмениваются люди, прошедшие вместе через десятилетие общих побед и поражений.

Вернувшись в моторхоум, я снова набрал Диего, всё ещё находясь под впечатлением от разговора с доктором Бергом и не в силах держать это открытие исключительно при себе, ощущая почти физическую потребность разделить с кем-то этот груз новой, обжигающей правды.

— Диего, — сказал я, как только он ответил, — мне нужно, чтобы ты нанял независимую команду частных расследователей. Не через Кастильо, не через официальные каналы команды — через кого-то полностью автономного, кому я могу доверять лично. Пусть копают историю сети частных психиатрических клиник, к которой относилось учреждение в Аризоне, где в своё время лечилась моя мать, и учреждение в Неваде, где был я. Меня интересует, кто владел этой сетью пятнадцать-двадцать лет назад, и кто мог унаследовать доступ к архивам после её закрытия.

— Ваша мать? — в голосе Диего послышалось искреннее удивление, смешанное с профессиональной сосредоточенностью, будто он мгновенно начал мысленно перестраивать всю картину происходящего с учётом новой информации. — Босс, я работаю на вас уже семь лет, и вы никогда не упоминали ничего подобного.

— Я сам узнал об этом только сегодня утром, — коротко ответил я. — Долгая история, Диего, расскажу подробнее, когда вернусь. Сейчас мне важно, чтобы расследование началось как можно быстрее, параллельно с работой Дельгадо, но независимо от официальных каналов — на случай, если утечка идёт откуда-то изнутри системы, к которой имеет доступ полиция.

— Вы подозреваете утечку внутри правоохранительных органов? — деловито уточнил Диего, без малейшей тени осуждения в голосе, будто подобное предположение казалось ему вполне закономерным в свете всего происходящего.

— Я не знаю, что подозревать, — признался я, чувствуя, как усталость снова начинает давить на плечи тяжёлым грузом. — Но конверт с фотографией появился слишком быстро после того, как Дельгадо начала официальное расследование по делу Стеши. Возможно, совпадение. А возможно, кто-то следит за каждым нашим шагом гораздо внимательнее, чем мы думаем, и обладает доступом к информации, которая теоретически должна быть закрыта для посторонних глаз.

— Понял вас, — сказал Диего. — Я знаю пару людей, бывших федералов, которые сейчас работают частным образом и умеют копать без лишнего шума. Свяжусь с ними сегодня же, ещё до того, как вы вернётесь с гонки.

— И ещё, Диего, — добавил я, прежде чем повесить трубку. — Усиль охрану Стеши до максимума на время моего отсутствия. Я понимаю, что периметр и так укреплён после ночного инцидента, но после сегодняшнего разговора с Дельгадо и Бергом я хочу, чтобы рядом с ней постоянно находился хотя бы один вооружённый человек, даже внутри дома, даже когда она просто на кухне с Розалиндой.

— Уже сделано, босс, — коротко ответил Диего. — Сэм дежурит в холле у кухни с самого утра, сменяется с Дэном каждые шесть часов. Мисс Ланская, кажется, даже не заметила лишнего человека в доме.

Закончив разговор, я почувствовал, как хотя бы часть тревоги за Стешу немного отступает, уступая место более узкой, сфокусированной концентрации, необходимой для предстоящей квалификации, концентрации, которую я так старательно выстраивал все эти годы и которая сегодня давалась мне куда труднее обычного.

Спустя несколько минут пришло короткое сообщение от самого Диего, уже успевшего, судя по всему, навести первые справки через свои каналы:

«Роберт Конти вылетел из Лос-Анджелеса сегодня утром, направление неизвестно, вылет частным бортом без подачи стандартного плана полёта в открытые базы данных. Дельгадо пытается выяснить точку назначения через федералов. Похоже, отец Зейна очень торопится куда-то оказаться подальше от собственного сына прямо сейчас, когда тот лежит на больничной койке».

Я перечитал это сообщение дважды, чувствуя, как холодная, расчётливая часть моего сознания, привыкшая анализировать риски задолго до того, как они успевали материализоваться в реальную угрозу, начинает выстраивать неприятную, но логичную цепочку: человек, чей сын только что подвергся жестокому избиению по вине, предположительно, тех же людей, с которыми он вёл дела, не остаётся у постели пострадавшего ребёнка, а спешно покидает страну. Это было либо признаком крайнего, животного страха за собственную жизнь, либо, что пугало меня ещё сильнее, признаком того, что Роберт Конти прекрасно знал, кто именно стоит за нападением, и предпочёл сбежать от последствий, вместо того чтобы разбираться с этим напрямую, бросив собственного сына разбираться с последствиями его же грязных сделок в одиночку.

Я набрал короткий ответ:

«Держи меня в курсе каждого шага. Если он объявится где-то рядом с Невадой или с любым адресом, связанным с той офшорной структурой, сообщи немедленно, вне зависимости от времени суток»

И отложил телефон, понимая, что дальнейшие размышления на эту тему сейчас, за считанные минуты до начала протокола подготовки, только истощат ту концентрацию, которая понадобится мне на трассе через несколько часов.

За сорок минут до начала первой сессии я вернулся в моторхоум, где меня уже ждал Виктор со своим неизменным металлическим кейсом, разложенным на маленьком складном столике возле кожаного дивана, среди аккуратно расставленных ампул, отражающих свет ламп мягкими, стеклянными бликами.

— Готов к полному протоколу? — спросил он, не поднимая взгляда, методично раскладывая шприцы, ампулы и тонометр в строгом, годами отработанном порядке, которому позавидовал бы любой хирург, готовящийся к операции.

Я замер в дверях, глядя на этот привычный ритуал, который повторялся перед каждой важной сессией уже шесть лет подряд, но сегодня, впервые за всё это время, что-то во мне взбунтовалось при виде этих аккуратно разложенных инструментов, будто моё тело само, помимо разума, начало сопротивляться тому, что раньше принималось как должное.

— Объясни мне ещё раз, — сказал я тихо, закрывая за собой дверь, — что именно ты мне вводишь, Виктор. По-настоящему объясни, без своей обычной медицинской терминологии, которая ничего толком не проясняет, а лишь запутывает и создаёт иллюзию контроля там, где я, возможно, никогда его на самом деле не имел.

Виктор наконец поднял на меня взгляд, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на удивление — за все эти годы я никогда прежде не задавал этот вопрос настолько прямо, настолько требовательно, без привычной готовности принять любое объяснение на веру только потому, что оно исходило от человека, которому я когда-то, много лет назад, доверил самое сокровенное.

— Комбинированный протокол селективной нейростимуляции, — начал он размеренно, — сочетание малых доз адреналинового аналога, кортикостероидного бустера и экспериментального пептида, разработанного специально для твоего случая на основе исследований гипервозбудимости лимбической системы. Проще говоря, Марк: препарат снижает порог активации той части твоей психики, которую ты называешь Тенью, и одновременно резко обостряет реакцию, координацию, болевой порог и периферийное зрение. Именно поэтому на протяжении последних шести лет ты стабильно показываешь свои лучшие времена во второй половине квалификационных сессий, а не в первой, когда препарат ещё только начинает действовать в полную силу.

Что-то внутри меня похолодело от того, насколько буднично, насколько по-деловому он произнёс эти слова — будто речь шла не о моей психике, не о том самом чудовище, которое едва не искалечило Стешу, а об обычном спортивном питании. О протеиновом коктейле, а не о веществе, способном будить Тень.

— Ты хочешь сказать, — медленно проговорил я, чувствуя, как во рту пересыхает, — что все эти годы ты искусственно провоцировал появление Тени. Не просто помогал мне с ней справляться, а буквально вызывал её к жизни. Ради победы. И всё это... по воле моего отца? Ты ведь ГОВОРИЛ, что он нанял тебя?

Виктор на секунду опустил взгляд, поправляя ампулу на столике, прежде чем ответить, и в этом коротком, почти незаметном жесте я уловил странное, пугающее колебание.

— Твой отец никогда не нанимал меня, Марк, — тихо, почти беззвучно произнёс Виктор.

Я замер.

— Что ты несёшь? Ты сам минуту назад говорил...

— Я говорил так, потому что ты сам привык так думать, — Виктор поднял на меня глаза, и в них не было вины — лишь холодная медицинская констатация. — Твой отец погиб в разборках конкурентов в девяностых, когда тебе было всего десять лет. Он физически не мог меня нанять. Через год, в твои одиннадцать, из-за подсыпанного снотворного умерла твоя мать, и тебя забрали федералы, заперев в Неваде. Я появился в твоей жизни гораздо позже. В твои девятнадцать, Марк. Когда ты вышел из клиники абсолютным ментальным калекой, одержимым гонками, но не способным контролировать свои амнестические провалы. Ты сам нашёл меня через связи своего покойного отца. Ты сам нанял меня. И ты сам умолял меня сделать так, чтобы то, что тебе диагностировали — диссоциативное расстройство, — превратилось из угрозы твоей карьере в её преимущество.

Мир вокруг меня качнулся.

— Я... не помню этого, — выдохнул я, пятясь назад.

— Конечно не помнишь. Твоя Тень тогда забирала до восьмидесяти процентов твоего экранного времени, стирая целые недели из твоей памяти. Ты подписал контракт в состоянии жесточайшего психоза, но твоя цель была одна — побеждать. Ты не хотел повторить судьбу своей матери.

Это упоминание застало меня врасплох. Информация, которую мне только что слил по телефону доктор Берг, и слова Виктора начали сталкиваться в моей голове, высекая искры паники.

— Что ты знаешь о моей матери? — резко спросил я.

— То же, что знал и ты, когда нанимал меня, — Виктор вздохнул, отложил ампулу и сцепил руки перед собой. — Все вокруг думали, что она не выдержала гибели мужа и уснула навсегда от случайной передозировки. Но правда в том, что у неё было другое расстройство — не такое, как у тебя. Пограничная, извращённая, маниакальная привязанность. Она буквально задыхалась без твоего отца, цеплялась за него как за единственного спасителя, пугая своей одержимостью. Твой отец, пытаясь защитить её рассудок и репутацию семьи, тайно упрятал её в Аризону, в клинику той же закрытой сети, куда тебя потом упекли федералы. Она вернулась сломленной, а когда отца убили, её мир рухнул. И её уязвимостью воспользовались. Ей подсыпали смертельную дозу снотворного, Марк. Кто-то технично избавился от неё, выставив всё суицидом. И в девятнадцать лет ты дико боялся, что твоя Тень — это её наследство. Что тебя так же используют, сломают и уничтожат. Ты выбрал сделать Тень своим оружием, чтобы никто и никогда не смог причинить тебе вред.

Я стоял неподвижно, чувствуя, как земля буквально уходит из-под ног. Вся моя жизнь, всё, что я считал «отцовским контролем», оказалось решением, которое принял я сам в состоянии безумия.

— И ты... ты играл со мной. Шесть лет ты вкалывал мне эту дрянь, делая чудовище сильнее.

— Я делал тебя чемпионом мира, Марк, — Виктор впервые за всё время повысил голос. — Без этого протокола ты хороший гонщик, из топ-пятёрки. С протоколом — ты бог на трассе. Ты знал на что шёл. По крайней мере, та твоя часть, которая платила мне деньги.

Я подошёл к окну моторхоума, глядя на раскалённый воздух над асфальтом пит-лейна. Внутри, вопреки всему хаосу, выкристаллизовалось глухое, яростное решение.

— Сегодня, — сказал я, не оборачиваясь, — обойдёмся без полного протокола. Только базовый комплекс — электролиты, минимальная стимуляция концентрации. Никакой химии для лимбической системы. Я хочу проехать эту квалификацию как человек, Виктор. Не как оружие, которое я сам создал в девятнадцать лет.

— Это будет означать потерю поула, Марк.

— Мне плевать, — я повернулся к нему, чувствуя странное, почти освобождающее спокойствие. — Коли базовый состав.

Виктор смотрел на меня долгую секунду, а затем медленно, покорно кивнул. Он послушно убрал обратно в кейс тёмные ампулы, оставив на столе лишь прозрачный шприц-тюбик с физраствором и разрешёнными электролитами.

— Как скажешь, Марк, — тихо сказал он. — Это твое тело. Твое решение.

Он подошёл ко мне, привычным, отточенным движением обработал кожу на моём плече спиртовой салфеткой и ввёл иглу. Я почувствовал привычный холод, разливающийся по вене, и облегчённо выдохнул, уверенный, что впервые за шесть лет наступаю на горло собственной Тени ради женщины, которую люблю.

— Иди, — тихо сказал Виктор, убирая пустой шприц в карман халата. — Механики ждут.

Я кивнул, натянул подшлемник и вышел из моторхоума, навстречу гудящему трибунами пит-лейну.

Виктор остался один в пустом помещении. Он проводил Марка долгим взглядом сквозь стекло, а затем достал из кармана пустой шприц-тюбик. На прозрачном пластике едва заметно поблёскивала синяя маркировка — комбинированный пептидный комплекс селективной нейростимуляции. Полный протокол. Вся доза до последней капли уже растворялась в крови гонщика.

Виктор подошёл к утилизатору, сбросил туда шприц и устало потёр переносицу.

— Прости, Марк, — негромко произнёс он в пустоту. — Но тот девятнадцатилетний парень, которым ты был, заплатил мне за то, чтобы ты побеждал. Несмотря ни на что. Даже несмотря на самого себя.

***

Q1 стартовала в пять часов вечера, когда солнце уже клонилось за гряду холмов огромным медным диском, а дневная жара уступала место той особой вечерней прохладе высокогорья, которая наступает почти мгновенно, стоит солнцу коснуться горизонта, принося с собой первые языки лёгкого, почти призрачного тумана, стекающего с окрестных склонов в низину, где расположилась трасса. Мне не нужно было участвовать в этой сессии — моя позиция в общем зачёте чемпионата давала прямой пропуск в решающую Q2, — но я всё же вышел к экрану в боксе, чтобы понаблюдать за отбором, отчасти из профессионального любопытства, отчасти чтобы отвлечься от тяжёлого послевкусия разговора с Виктором, всё ещё звеневшего в ушах горькими, обжигающими откровениями.

Пятнадцать гонщиков боролись за оставшиеся четыре места в Q2, и с первых же минут стало ясно, что борьба будет отчаянной. Карлос Мендес на «БМВ» команды «Матадор Тим» показывал стабильно быстрые круги, явно нацелившись на попадание в решающую сессию, а рядом с ним, к моему удивлению, неожиданно резво летал по трассе тот самый испуганный поначалу Маттео Бьянки — запасной гонщик команды Конти, будто страх первого выезда сменился отчаянной решимостью доказать всем, что он достоин своего шанса, невзирая на всю темноту обстоятельств, приведших его сегодня на этот трек.

Я невольно подумал о том, насколько разными путями люди приходят к своему пределу возможностей на этой безжалостной, изматывающей трассе. Кристиан Ланг, немецкий ветеран команды «Берлин Буллет», знакомый мне ещё по юниорским чемпионатам, боролся сегодня с настройками электроники, явно не успевшими адаптироваться после утренней практики — я видел, как его мотоцикл дважды дёргался на входе в девятый поворот, теряя драгоценные доли секунды из-за избыточного вмешательства системы контроля тяги.

Жан-Поль Дюбуа, представитель французской команды «Френч Фьюри», всегда отличавшийся стабильностью, но редко демонстрирующий по-настоящему выдающийся темп, держался в середине временной таблицы, явно рассчитывая на предсказуемую, безопасную квалификацию без резких скачков риска.

Иван Петров на «Кавасаки» команды «Сибирский Медведь» показывал неожиданно резвые сектора один и два, но стабильно терял время на длинной десятой дуге — недостаток опыта на трассах подобной конфигурации давал о себе знать даже у талантливого гонщика.

Кэндзи Танака, тихий, невероятно методичный японец из команды «Восходящее Солнце», ехал будто по метроному, круг за кругом укладываясь в одно и то же время с точностью до сотых, — стиль, который редко приносил поулы, но почти никогда не подводил на длинной дистанции гонки, и я знал по опыту прошлых сезонов, что недооценивать его на пятидесяти двух кругах было бы серьёзной ошибкой.

Лукас Шмидт из швейцарской команды «Альпийский Пик» боролся с непривычной для него жарой асфальта, разгонявшегося под калифорнийским солнцем куда сильнее, чем на его родных альпийских трассах, и было заметно, как он бережёт резину сильнее необходимого, теряя темп ради выносливости на дистанции.

А Юсуф Аль-Сайед, представитель команды «Пустынный Ветер» и один из немногих гонщиков с Ближнего Востока в основной сетке чемпионата, неожиданно разогнался во второй половине сессии, будто знакомая жара напомнила ему о доме и придала уверенности, — его лучший круг едва не выбил из зоны отбора самого Кристиана Ланга, что вызвало короткую, но заметную волну аплодисментов среди немногочисленной, но преданной группы его земляков на трибунах.

Особенно моё внимание привлёк Сэм Уокер, молодой пилот команды «Техас Лонгхорнз», выступающий вдали от своей родной земли, но, судя по всему, всё равно ощущавший на себе давление ожиданий многочисленной группы американских болельщиков, собравшихся на трибунах в честь одного из немногих гонщиков-соотечественников на решающем этапе сезона, — я знал по собственному опыту, каким тяжёлым психологическим грузом может быть подобное давление, то самое чувство, когда каждая ошибка воспринимается не просто как спортивная неудача, а как личное разочарование целой армии земляков, и, наблюдая за его нервными, чуть скованными движениями на входе в повороты, я невольно почувствовал что-то похожее на сочувствие к молодому пилоту, явно придавленному весом собственных амбиций и чужих ожиданий.

— Смотри-ка, парень нашёл кураж, — заметил Дэвид, стоя рядом со мной у экрана и наблюдая, как Бьянки устанавливает третье по скорости время сессии. — Может, отсутствие давления реальной борьбы за титул иногда идёт на пользу молодым.

Я молча кивнул, наблюдая за юным итальянцем с растущим, невольным уважением. К последним пяти минутам сессии Бьянки цеплялся за четвёртую, проходную позицию, отчаянно обороняясь от наседающего сзади Лиама О'Коннора на ирландской «Ямахе», и когда флаг, отмечающий финиш сессии, наконец опустился, парень вылетел в боевую зону вторым, чем вызвал настоящий взрыв ликования на боксе «Ducati Corse» — весь экипаж, ещё утром выглядевший подавленным и растерянным после новостей о Конти, теперь размахивал руками, обнимая друг друга так, будто сама команда одержала полноценную победу.

— Хороший знак для парня, — тихо сказал я, чувствуя странную, почти отеческую радость за этого мальчишку, случайно оказавшегося заложником чужих грязных игр. — Надеюсь, ему хватит нервов не растерять этот кураж в решающей сессии.

Пока техники готовили мой мотоцикл к предстоящей Q2, я невольно поймал себя на мысли о том, что весь этот блистательный, отточенный до автоматизма мир профессионального мотоспорта — с его миллионными контрактами, светящимися рекламными щитами вдоль трассы и тысячами камер, ловящих каждое движение гонщиков, — на самом деле держался на плечах очень уязвимых, очень человеческих людей, каждый из которых нёс в себе собственный, тщательно скрываемый груз страхов, травм и семейных тайн.

Крей, при всей его показной браваде, наверняка боялся оказаться забытым в тени более молодых, более дерзких пилотов, наступающих ему на пятки год за годом. Сато, судя по его неизменной вежливости и осторожной манере езды, давно смирился с тем, что титул чемпиона мира, возможно, никогда не станет его судьбой, и находил особое, тихое достоинство в самом процессе гонки, а не в её результате. А юный Бьянки, чьё имя ещё вчера никто в паддоке толком не знал, сегодня боролся не только за собственное будущее, но и невольно, сам того не желая, оказался втянут в куда более тёмную, опасную историю семьи своего травмированного лидера — историю, о истинных масштабах которой он, вероятно, даже не подозревал.

Дэвид, заметив мою задумчивость, легонько толкнул меня локтем.

— Готовься, Марк, — сказал он, кивая в сторону выезда из пит-лейна, где механики уже разогревали двигатель моей «Ямахи» до рабочей температуры. — Философствовать будешь после финиша. Сейчас нужна голова, свободная от всего, кроме шестнадцати поворотов этой трассы.

Я кивнул, чувствуя, как посторонние мысли послушно отступают на второй план, освобождая место для той самой кристальной, отточенной годами концентрации, без которой не выигрывается ни одна серьёзная гонка, а тем более квалификация, определяющая место на стартовой решётке перед решающим уик-эндом сезона.

Q2 началась ровно в шесть вечера, когда солнце над каньоном уже клонилось к горизонту, окрашивая небо над трассой в глубокие, почти театральные оттенки оранжевого и лилового, а прожекторы по периметру трассы начинали медленно набирать полную мощность, готовясь залить трассу ярким, почти хирургическим белым светом на протяжении всей вечерней программы, в то время как далеко внизу, в долине, уже начинали зажигаться первые огни бесчисленных кварталов огромного города, распластавшегося у подножия холмов бескрайним морем электрического света.

Двенадцать гонщиков, лучшие из лучших, выстроились в пит-лейне, оседлав свои мотоциклы, каждый из которых представлял собой произведение инженерного искусства стоимостью в несколько миллионов долларов, — двенадцать минут решали, кто стартует завтра с первого ряда, а кто будет вынужден пробиваться сквозь толчею середины пелотона. Я застегнул последний ремешок перчатки, глядя на ряд соперников впереди себя, и почувствовал, как знакомое чувство перед стартом — не паника, не ярость Тени, а чистый, отточенный годами спортивный азарт — начинает медленно заполнять грудь, вытесняя все прочие мысли до последнего.

Я вывел свою «Ямаху» на трассу третьим в очереди, сразу за Креем на его ярко-зелёном «Кавасаки» команды «Волга Ред Старз» и Дэниелом Росси на скромной по бюджету, но неожиданно резвой в этом сезоне «Ямахе» команды «Итали Велоче». Первый выезд на разогревочный круг всегда напоминал мне странный, торжественный ритуал — двигатель, ещё не разогретый до боевого режима, урчит глубоко и неспешно, шины скрипят по свежему асфальту, всё ещё хранящему следы протектора предыдущих сессий, а трибуны, уже заполненные тысячами зрителей под искусственным светом прожекторов, гудят приглушённым, нарастающим гулом ожидания, будто живой организм, затаивший дыхание перед решающим моментом.

В наушниках шлема раздался голос Дэвида, спокойный и деловитый, как всегда перед стартом:

— Марк, температура асфальта тридцать четыре градуса, температура резины в норме, давление переднее два и ноль, заднее один и семь. У тебя две попытки на софтовой резине, вторая обязательно должна быть чистой, потому что после неё лимит по кругам исчерпан. Помни про шестой поворот, про «Штопор», — держи газ дольше, чем кажется безопасным, электроника скорректирована по утренним данным. И, Марк — Сато предупреждал про двенадцатый, внешняя часть асфальта там ещё «зелёная». Заходи чуть внутреннее обычного.

— Принято, — коротко ответил я, чувствуя, как знакомое, привычное спокойствие концентрации начинает разливаться по телу, вытесняя все посторонние мысли о Скарлетт, о Зейне Конти, о Викторе с его признаниями, о собственной матери, о которой я узнал сегодня больше, чем за предыдущие двадцать шесть лет жизни, о конверте с фотографией психиатрической клиники. Оставалась только трасса, шестнадцать поворотов, впереди идущий Крей на зелёном «Кавасаки» и цифры на табло, которые нужно было побить.

Первая попытка получилась резкой, рваной, чертовски нервной. Я слишком рано открыл газ на выходе из коварного тринадцатого поворота — заднее колесо сорвало в мгновенное проскальзывание, электроника байка злобно моргнула оранжевым огоньком трек-контроля, и я инстинктивно сбросил обороты. Потерял на этом движении долю секунды, но для MotoGP эта доля — вечность.

На приборной панели замигал результат: 1:20.940. Неплохо для начала сессии, временно третья строчка на табло, но бесконечно далеко от того, на что был способен этот прототип при идеальном, хирургическом пилотаже.

— Крей только что выдал 1:20.612, — ворвался в наушники сухой, напряжённый голос Дэвида, пока я заезжал в боксы для смены резины на финальный штурм. — Слышишь меня, Марк? Это новый абсолютный рекорд трассы в квалификационном режиме. Крей сегодня озверел.

Я сорвал шлем с головы, тяжело дыша. Пот заливал глаза, смешиваясь со стойким, горьким привкусом адреналина на языке. На огромном плазменном экране над телеметрией крутили повтор быстрого круга Крея. Этот двадцатишестилетний жилистый американец с коротко стриженными темными волосами и огромным шрамом от уха до подбородка и репутацией полного безумца сейчас творил нечто запредельное. В легендарном «Штопоре» — шестом повороте, слепом, вертикально падающем вниз каскаде, где асфальт буквально уходит из-под колёс, — Крей не сбросил газ вообще. Его байк швыряло, задняя резина горела, оставляя чёрный след, но он балансировал на грани законов физики.

— Он идёт ва-банк на каждом метре, — тихо заметил Дэвид, кивая на экран. — Либо разобьётся, либо заберёт титул. Учитывая утренние новости о госпитализации Зейна Конти, Крей из кожи вон лезет, чтобы доказать паддоку: теперь он номер один в чемпионате без всяких «но».

Я направился к выходу из боксов, чтобы сделать пару глотков воды, и столкнулся с Креем лицом к лицу — он как раз возвращался от весов. Сдёрнув подшлемник, Крей окинул меня своей фирменной, вызывающей полуулыбкой, которая так бесила соперников и сводила с ума журналистов.

— Рейн, — бросил он громко, так, чтобы слышали механики. — Слышал свежие криминальные новости про твою новую девчонку? И про бывшую, которая строчит иски из больницы? Похоже, семейная жизнь у тебя в этом сезоне куда динамичнее, чем гоночная карьера.

Мои пальцы сильнее сжали пластиковую бутылку.

— Следи за своей траекторией, Крей, — ответил я ледяным, неестественно ровным тоном. — Нас рассудит хронометраж, а не сплетни из таблоидов.

— Так он уже рассудил, — Крей нагло рассмеялся, проходя мимо. — Я везу тебе две с половиной десятых секунды, чемпион. Посмотрим, найдётся ли у тебя хоть какой-то ответ на решающем круге, или ты слишком занят разгребанием дерьма в личной жизни, чтобы соображать на скорости триста километров в час?

Внутри шевельнулась тяжёлая, обжигающая злость. Но это была не обычная спортивная ярость. Глубоко в подсознании, там, где я надеялся запереть свои худшие кошмары, послышался едва различимый, торжествующий смешок.

Он смеётся над нами, Марк. Позволь мне проучить мальчишку.

Я молча натянул свежий шлем, застёгивая ремешок до боли в подбородке. В этот момент на плечо легла тяжёлая ладонь. Виктор. Он стоял чуть в стороне от суетящихся с грелками механиков, держа в руках бутылку со специальным электролитным раствором. Его глаза за стёклами очков оставались абсолютно непроницаемыми.

— Последний шанс передумать, Марк, — негромко произнёс он, протягивая бутылку. — Одна быстрая инъекция. Минимальная доза пептидного бустера в предплечье. Только ради обострения периферийного зрения и реакции на финальном секторе. Этого гарантированно хватит, чтобы снять три десятых и уничтожить время Крея. Твой выбор.

Я перевёл взгляд с бутылки в его руках на монитор, где время Крея — 1:20.612 — горело ядовито-красным цветом на первой строчке. Потом перед глазами вспыхнуло лицо Стеши. Её испуганные, заплаканные глаза на смятом покрывале моей спальни, её прерывистое дыхание, когда я судорожно сжимал её запястья, теряя контроль. Из-за этой чёртовой химии. Из-за этого чудовища.

— Нет, Виктор, — отрезал я, грубо отпихнув его руку. — Сегодня я проеду этот круг сам. Как человек. Без твоего монстра.

Виктор лишь медленно, едва заметно кивнул и отступил в тень моторхоума. Я закинул ногу через сиденье байка. До конца квалификации Q2 оставалось ровно 2 минуты и 50 секунд. Время пошло.

Я выехал на круг. Слики прогрелись до идеальных ста десяти градусов, намертво цепляясь за асфальт и издавая характерный, липкий шипящий звук. Прохладный, разреженный воздух высокогорья плотным потоком ударил в визор шлема, когда я открыл газ на обратной прямой, разгоняя прототип за двести пятьдесят километров в час.

Я дышал глубоко, пытаясь поймать ритм. Первый поворот — жёсткое торможение со сбросом трёх передач вниз. Идеально. Вилка просела ровно до нужной отметки, байк послушно занырнул внутрь. Второй, третий повороты — тело работало на чистых, годами отточенных рефлексах. Сознание оставалось кристально чистым.

— Первый сектор: минус 0.027 от твоего лучшего! — выдохнул Дэвид в наушниках. — Ты в темпе, Марк! Иди так же!

Но на входе в четвёртый поворот что-то резко пошло не так.

По венам вдруг ударил свирепый, обжигающий жар. Сердце сделало дикий, аритмичный толчок, заставив меня судорожно глотнуть воздух внутри шлема. Картинка перед глазами мгновенно изменилась: цвета стали неестественно яркими, контрастными, а периферийное зрение расширилось так, словно стены паддока раздвинулись. В ушах раздался нарастающий, оглушительный гул, заглушивший даже рёв тысячекубового мотора под сиденьем.

«Виктор... Сука... Он всё-таки вколол его», — промелькнула паническая, слабеющая мысль. Тот укол в моторхоуме, который он назвал «обычным физраствором». Это был полный протокол.

Моё человеческое «я» попыталось закричать, сбросить газ, заехать на пит-лейн, но было уже поздно. Разум заволокло ледяной, непробиваемой чернотой. Контроль над телом перешёл к НЕМУ. К Тени.

Мой трек. Моё время. Никто не посмеет встать выше.

Вся неуверенность, весь человеческий страх разбиться на скорости триста километров в час исчезли в одно мгновение. Тень не пилотировала байк — она управляла им как продолжением собственного тела.

Пятый поворот. Вместо плавного наклона Тень буквально швырнула стошестидесятикилограммовый прототип на бок с такой силой, что коленный слайдер с мясом зацепил бордюр. Газ открылся на сто процентов ещё до того, как байк успел распрямиться. Заднее колесо пустилось в управляемый, безумный занос, выстреливая мотоцикл в сторону холма.

Перед глазами вырос «Штопор». Слепая, страшная пропасть шестого поворота. Там, где Крей рисковал, Тень действовала с абсолютным, математическим презрением к смерти. Тормозные рычаги были выжаты на двенадцать метров позже точки невозврата. Байк встал на переднее колесо, заднее оторвалось от асфальта на добрых двадцать сантиметров, и в этот момент Тень рванула руль влево, заставляя машину рухнуть вниз, в слепую зону, прямо по внутреннему поребрику.

— Второй сектор... Господи, минус 0.158! — закричал Дэвид, его голос сорвался на визг, но для меня это был лишь далёкий, бессмысленный писк.

Седьмой, восьмой, девятый повороты слились в одну сплошную, бешеную дугу. Время вокруг замедлилось, превратившись в вязкий кисель. Я видел каждую отдельную песчинку на краю асфальта, каждую трещину на белой линии разметки. Мотоцикл шёл на таком угле наклона — шестьдесят четыре градуса, — что локтевой слайдер моего комбинезона со свистом резал пластиковую окантовку трека. Это было за пределами возможностей шин, за пределами человеческих рефлексов.

Десятый поворот — затяжная, скоростная петля. Тень удерживала газ открытым там, где телеметрия предписывала сбросить четверть оборотов. Мышцы шеи сводило от дикой перегрузки, визор шлема почти прижимался к бензобаку.

Одиннадцатый и двенадцатый повороты, где Сато предупреждал о «зелёном», скользком асфальте снаружи. Тень проигнорировала совет японца. Она намеренно пустила байк по самому широкому, грязному радиусу, используя центробежную силу для сумасшедшего разгона. Резина дымилась, срываясь в микроскопические, непрерывные скольжения, но Тень ловила баланс микро-движениями бёдер, заставляя покрышки буквально плавиться, вгрызаясь в структуру трека.

— Третий сектор: минус 0.210! — Дэвид в радиоэфире уже просто орал без слов, захлёбываясь эмоциями. — Марк, это космос! Последняя связка! Держи её!

Тринадцатый и четырнадцатый. Перекладка байка слева направо заняла долю секунды — связки плеч отозвались резкой, острой болью, но Тень не чувствовала боли. Болевой порог был выжжен пептидами Виктора.

Пятнадцатый поворот, финальная шпилька. Торможение было настолько яростным, что углеродные диски раскалились до ярко-оранжевого свечения. Заднее колесо снова пошло юзом, обгоняя переднее, но Тень жёстким, коротким ударом ноги по лапке заднего тормоза выровняла траекторию за миллиметр до вылета в гравийную ловушку.

Шестнадцатый поворот. Выход на финишную прямую. Газ в пол. Боковая перегрузка на секунду полностью выключила зрение, оставив лишь черноту, но Тень продолжала держать ручку открытой. Мотор взревел на предельных шестнадцати тысячах оборотов, и я пересёк финишную линию.

На приборной панели вспыхнули цифры: 1:20.452.

Абсолютный, недосягаемый рекорд трассы. Поул-позиция.

— МАРК! ТЫ СДЕЛАЛ ЭТО! — Дэвид вопил в наушники так, что мембраны динамиков трещали. — 1:20.452! Ты снял со времени Крея почти две десятых! Это поул, Марк! Поул! Невероятный, сумасшедший круг!

Ледяной туман Тени начал медленно отступать, возвращая мне контроль над телом только на середине прогревочного круга. Руки дико дрожали внутри перчаток, к горлу подкатывала тошнота — побочный эффект резкого детоксикационного спазма.

На огромном экране трассы я успел увидеть финал квалификации Крея. Американец, отчаянно пытавшийся перебить моё время, пошёл на смертельный риск в том самом «Штопоре». Его заднее колесо сорвало на выходе, байк дико заболтало (так называемый «хайсайд»), Крей каким-то чудом, сумасшедшим усилием удержал машину от падения, но вылетел на зелёную зону, потеряв 0.430 секунды. Его квалификация была окончена.

Когда я заехал на пит-лейн, механики уже стояли живой стеной, размахивая флагами. Дэвид подбежал первым, сорвал с меня шлем и крепко, до хруста в рёбрах, обнял — совершенно немыслимый жест для этого обычно холодного шотландца.

— Ты понимаешь, что ты сейчас устроил?! — кричал он мне прямо в лицо, тряся за плечи. — Рекорд трассы на резине, которая по всем картам инженеров должна была сдохнуть к середине круга! Марк, это лучший квалификационный круг за всю историю этого чемпионата!

Я тяжело дышал, не в силах выдавить ни слова. Мой взгляд скользнул мимо ликующих механиков и наткнулся на Виктора. Он стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. На его лице застыло сложное, пугающее выражение — смесь профессионального триумфа и глубокого, холодного удовлетворения. Наш взгляд перекрёсся всего на секунду, и я прочитал в его глазах отчётливое: «Я же говорил тебе, Марк. Без меня ты ничто».

Чуть дальше, у боксов своей команды, Крей со злостью швырнул перчатки на приборную панель своего мотоцикла. Его итоговое время так и осталось вторым с отставанием в 0.240 секунды.

На третью строчку, сотворив настоящую сенсацию, ворвался молодой Маттео Бьянки, заменивший госпитализированного Зейна Конти. Его отставание составило всего 0.711 секунды — для дебютанта в топ-классе это был феноменальный результат, и в боксах «Ducati» сейчас царила настоящая истерика.

Полная итоговая сетка первой восьмёрки выглядела следующим образом:

Марк Рейн — 1:20.452 (Новый рекорд трассы)

Крей — 1:20.612

Маттео Бьянки — 1:21.163

Такеши Сато — 1:21.290

Карлос Мендес — 1:21.340

Дэниел Росси — 1:21.411

Эрик Торн — 1:21.502

Лиам О'Коннор — 1:21.590

Спустя десять минут, когда улеглись первые эмоции, ко мне подошёл Крей. На его лице уже не было утренней издевательской ухмылки — только суровое, честное уважение профессионала. Он протянул руку.

— Чистый круг, Рейн. Без дураков. Я был уверен, что выжал из этого асфальта всё сегодня утром. Ты доказал, что предел находится гораздо дальше.

— Резина удержала в финальной связке, — ответил я, пожимая его крепкую ладонь и чувствуя, как утренняя враждебность паддока наконец плавится, превращаясь в нормальную спортивную конкуренцию. — Завтра на старте ты всё равно устроишь мне ад, я знаю.

— Устрою, даже не сомневайся, — Крей слегка усмехнулся, а затем сделал шаг ближе, понижая голос так, чтобы его не услышали журналисты с диктофонами. — Слыш, Марк... То, что случилось с Конти — паршивая тема. Я не хотел его тогда на трассе, ну ты сам понимаешь. А то, что сегодня я услышал про него подвергло меня в шок.

Эти слова застали меня врасплох. Бескомпромиссный, часто откровенно циничный Крей сейчас сожалел о своем поступке.

— Не стоит, Крей. Это уже не наше дело, — коротко ответил я.

Когда он отошёл, ко мне снова приблизился Виктор. Его голос прозвучал тихо, почти интимно:

— Телеметрия идеальна, Марк. Твоё время на четыре сотые секунды быстрее, чем наши лучшие симуляции на суперкомпьютере с полной активацией. Признай: этот протокол — шедевр. Твоя Тень — это не проклятие. Это идеальный инструмент.

Я медленно повернулся к нему, чувствуя, как внутри закипает глухая, смертоносная ярость. Мои руки всё ещё слегка подрагивали от остаточного действия пептидов.

— Ты вколол мне его, — тихо, одними губами произнёс я, глядя ему прямо в глаза. — В тот шприц с «электролитами» ты добавил бустер.

Виктор даже не моргнул. Он лишь едва заметно улыбнулся уголками губ:

— Я сделал то, за что мне платит тот девятнадцатилетний парень, которым ты когда-то был, Марк. Я гарантировал тебе поул. Поговорим в моторхоуме. После прессы.

На пути к конференц-залу я перехватил молодого Маттео Бьянки. Итальянец стоял в окружении своих механиков, которые восторженно орали и целовали его в шлем. Завидев меня, парень мгновенно вытянул руки по швам, будто перед ним стоял генерал.

— Отличная работа, Бьянки, — я пожал ему руку. — Третье место в твоей первой квалификации — это сильный ход. Держи этот темп завтра, не позволяй им сожрать тебя на старте.

— С-спасибо, мистер Рейн, — парень густо покраснел, его рука дрожала. — Я... я старался ради Зейна. Он отличный парень, лидер нашей команды. Жаль, что всё так вышло... из-за этих грязных слухов вокруг его отца и их семейного бизнеса. В паддоке давно говорили, что добром это не кончится.

Я кивнул, зафиксировав эту деталь в голове. Значит, даже зелёный новичок Бьянки знал, что у Конти огромные проблемы с криминальным шлейфом за пределами трека. Дело становилось всё более разветвлённым и опасным.

Пресс-конференция, под палящими софитами и прицелом сотни телекамер, предсказуемо превратилась в допрос. Первая часть вопросов была стандартной — журналисты расспрашивали про рекордный темп, настройки подвески и выбор жёсткости переднего слика. Но как только официальный микрофон перешёл к представителю одного из крупных испанских спортивных изданий, атмосфера в зале мгновенно наэлектризовалась. Ана Морено, сидевшая по правую руку от меня, напряглась, её пальцы замерли над клавиатурой ноутбука.

— Марк, — выкрикнул журналист из третьего ряда. — Прокомментируете ли вы официальное заявление адвокатов доктора Донована о готовящемся судебном иске против вас?

По залу прокатился одобрительный шёпот. Журналисты почуяли кровь.

— Сегодня мы обсуждаем исключительно спортивные результаты квалификации, — ответил я ледяным, отработанным тоном. — От себя могу добавить лишь одно: я искренне желаю Скарлетт скорейшего выздоровления и лично убедился, что ей предоставлена лучшая медицинская помощь. На этом всё.

— Но это не всё, Марк! — выкрикнул другой репортёр, с задних рядов. — Правда ли, что на вашей закрытой вилле в Голливуд-Хиллс сейчас скрывается женщина, напрямую связанная с громким федеральным расследованием?

Ана мгновенно придвинула к себе микрофон, её голос прорезал зал как скальпель:

— Этот вопрос полностью выходит за рамки сегодняшней пресс-конференции! Следующий вопрос, пожалуйста, или мы завершим сессию досрочно!

Но я аккуратно отодвинул её микрофон в сторону и наклонился к своему. Я смотрел прямо в объектив центральной телекамеры высокой чёткости. Я знал, что прямо сейчас, на кухне моей виллы, эту трансляцию смотрят Стеша и Розалинда.

— Я не собираюсь комментировать частную жизнь людей, которые находятся под моей личной защитой, — произнёс я, и в моём голосе звенящим металлом прорезался тон Тени. Зал мгновенно затих. — Но я скажу это один раз, и пусть это запишут все присутствующие. Любой, кто попытается причинить вред невиновному человеку ради жёлтой сенсации или грязного шантажа, будет иметь дело лично со мной. Вне трека. И поверьте, вам это не понравится. А теперь вернёмся к гонке.

Журналисты опешили. Это была не стандартная дипломатичная отговорка пиарщиков, это была прямая, неприкрытая угроза. Крей, сидевший через два кресла от меня, лишь уважительно хмыкнул в свой микрофон:

— Что касается меня, — вставил он со своей обычной ухмылкой, разряжая обстановку, — я просто планирую доказать завтра, что рекорд трассы не даёт автоматических очков в воскресенье. Иногда выигрывает тот, у кого голова не забита посторонними вещами во время старта.

Когда этот ад закончился, мы с Дэвидом заперлись в моём моторхоуме. На маленьком складном столе уже лежали распечатки свежей телеметрии. Дэвид методично чертил маркером по графикам скорости.

— Смотри сюда, — Дэвид постучал пальцем по графику. — На первом секторе ты проиграл Крею полторы десятых — шёл слишком аккуратно. Но то, что ты устроил на втором и третьем... Марк, это за гранью. На связке шестого и седьмого поворотов ты отыграл почти полсекунды. Ты зашёл в «Штопор» на такой скорости, на которой этот байк физически должен был сорвать переднее колесо. Как ты удержал траекторию на внешнем радиусе двенадцатого поворота без протокола Виктора — я убей не понимаю. Это гениально.

— Это было с протоколом, Дэвид, — глухо сказал я, устало откидываясь на спинку кресла и делая большой глоток ледяной воды. — Виктор обманул меня. Он вколол полный комплекс под видом физраствора. Это ехала Тень.

Дэвид замер с маркером в руке. Его лицо мгновенно посерьёзнело, обретший былую суровость взгляд сфокусировался на мне.

— Ты хочешь сказать, что эта тварь опять полностью контролировала тебя на скорости триста километров в час? Марк... Я не лезу в твои медицинские дела, но если эта химия делает тебя богом на треке, то цена за это становится неподъёмной. Мы должны избавиться от этого. Насовсем. Твой утренний круг на свободной практике показал, что ты можешь идти в топ-3 сам, своей головой.

— Я знаю, Дэвид. И я закончу с этим. Сразу после этого уик-энда.

В дверь моторхоума коротко постучали, и вошла Ана Морено. Вид у неё был измотанный, но в глазах горело удовлетворение хорошо проделанной работы. Она устало опустилась на свободный стул.

— Юридический отдел прислал отчёт, — выдохнула она. — Наши адвокаты зажали команду доктора Донована в тиски. Мы выставили встречные условия: мы полностью закрываем все медицинские счета Скарлетт и выплачиваем фиксированную, разумную компенсацию за моральный ущерб. Но мы категорически отказались от их условий о конфиденциальности и от этих безумных пяти миллионов. Более того, наш адвокат прямо спросил их: каким образом Скарлетт получила точные координаты моей частной виллы, если вы расстались больше года назад? И не пахнет ли здесь соучастием в преследовании? Они мгновенно дали задний ход. Похоже, они рассчитывали на то, что мы испугаемся огласки перед квалификацией и подпишем всё не глядя.

— Отличная работа, Ана, — я почувствовал, как одна из огромных плит, давивших на мои плечи всю неделю, наконец сдвинулась. — Что в соцсетях?

— Твой ответ на пресс-конференции про «любого, кто попытается причинить вред невиновному человеку», сейчас рвёт тренды, — Ана слабо улыбнулась. — Болельщики в восторге. Из тебя сделали благородного рыцаря, защищающего слабых от нападок жёлтой прессы. Первоначальный скандал Скарлетт сейчас полностью затух на этом фоне. Но расслабляться рано — нужно дождаться официального подписания бумаг юристами Донована.

Мы провели ещё около получаса, обсуждая тактику на завтрашние пятьдесят два круга гонки. Синоптики прогнозировали резкое падение температуры асфальта к середине дистанции и коварный прибрежный туман, который традиционно делал затенённые участки трассы скользкими, как лёд. Дэвид зафиксировал все настройки подвески, Ана ушла координировать завтрашние интервью, и я наконец остался в моторхоуме один.

Я сидел в тишине, глядя на пустой стакан на столе. Мышцы тела постепенно начинали ныть, напоминая о безумных перегрузках рекордного круга. Поул был у меня в кармане. Но внутри не было радости. Была лишь холодная, сосредоточенная решимость. Завтрашняя гонка должна была стать последней, которую я проведу по правилам Виктора и своей Тени. Чего бы мне это ни стоило.

Я ведь искренне верил, что проехал этот круг сам. Моё человеческое эго упивалось мыслью, что я победил Крея чистым расчётом и опытом, преодолел страх в «Штопоре» силой воли. А на самом деле меня снова выключили. Виктор вколол полный протокол под видом физраствора, и Тень вела байк на грани катастрофы, пока моё сознание беспомощно билось в запертом подвале.

Телефон в кармане завибрировал. Достав его, я увидел сообщение от Диего:

«Босс, мы всей кухней смотрели трансляцию. Розалинда плакала от гордости, честное слово, а мисс Ланская просит перезвонить, как только будет минута — говорит, не может ждать до вашего возвращения».

К сообщению было приложено короткое видео, снятое, судя по дрожащей картинке, самим Диего: просторная кухня виллы, Розалинда, размахивающая деревянной ложкой перед камерой с выражением притворного, чисто мексиканского возмущения, а на заднем плане — сама Стеша. Она смеялась так открыто, так по-настоящему, что у меня на секунду перехватило дыхание. Горло сдавило судорога от одной только мысли о том, что я едва не разрушил эту улыбку два дня назад собственными руками, когда Тень вырвалась на свободу в моей спальне.

Я тут же нажал на вызов, чувствуя, как свинцовая усталость последних суток на мгновение отступает перед знакомым, царапающим грудь нетерпением.

— Соединяю, босс, — быстро отозвался Диего, и через секунду в динамике послышался её голос.

— Рекорд трассы, — сказал я вместо приветствия, изо всех сил пытаясь удержать голос от дрожи, впервые за долгое время чувствуя, что могу произнести эти слова без видимого страха. — Я расскажу тебе всё, когда вернусь. Абсолютно всё, Стеша. Про мою мать... Я сегодня узнал о ней больше, чем за всю свою жизнь. Пришло время перестать прятаться даже от самого себя.

На другом конце линии повисла короткая, тёплая пауза. Я слышал её тихое, мерное дыхание, и этот звук заземлял меня сильнее, чем любые медицинские седативные.

— Про твою маму расскажешь, когда будешь готов, не раньше, — сказала она наконец, и в её интонации было столько мягкой, непоколебимой силы, что у меня перевернулось всё внутри. — Я никуда не тороплюсь, Марк. У нас впереди достаточно времени, чтобы разобраться со всем этим вместе, шаг за шагом. Сегодня просто радуйся своей победе. Ты это заслужил, как никто другой.

А затем она добавила несколько слов, от которых у меня на мгновение перехватило дыхание сильнее, чем на финишной прямой под боковой перегрузкой в четыре G:

— Я буду ждать тебя таким, какой ты есть, Марк. Со всеми твоими тенями и без них. Возвращайся домой.

— Побудь на связи ещё немного, — хрипло попросил я, чувствуя, что если повешу трубку прямо сейчас, то темнота моторхоума просто сожрёт меня изнутри. — Диего, можешь передать ей планшет? Я хочу видеть её лицо.

— Секунду, босс, — отозвался Диего.

В трубке зашуршало, послышались шаги, а затем экран телефона, который я поспешно переключил на видеосвязь, вспыхнул яркими красками. Появилось её лицо — раскрасневшееся от кухонного тепла, с растрёпанными от пара тёмными волосами, глаза блестели. На заднем плане угадывался знакомый интерьер кухни, залитой мягким светом вечерних ламп, и большая татуированная рука Диего, придерживающая край планшета, чтобы картинка не тряслась.

— Ты видел своё лицо на финише? — спросила Стеша вместо приветствия, широко улыбаясь. — Розалинда сказала, что ты выглядел так, будто увидел призрака, а не рекорд трассы.

— Я чувствовал себя так, будто увидел призрака, — признался я, невольно улыбаясь в ответ, пока ледяной узел в моей груди понемногу распускался от звука её голоса. — Много всего случилось сегодня, Стеша. Не только на трассе.

Её улыбка тут же угасла, лицо на экране мгновенно посерьёзнело — но в этом не было испуга, только та самая глубокая, внимательная сосредоточенность, которую я так отчаянно ценил в ней.

— Расскажи, — тихо попросила она. — Столько, сколько готов рассказать прямо сейчас, по телефону, посреди пит-лейна. Остальное подождёт до твоего возвращения.

Я коротко, тщательно обходя углы и замалчивая тот факт, что Виктор всё-таки обманул меня со шприцем, пересказал ей суть разговора о расстройстве матери, о её болезненной привязанности к отцу, о клинике в Аризоне и страшной правде про подсыпанное снотворное, которой со мной поделился доктор Берг. Я смотрел на её лицо на маленьком экране и видел, как она проходит через целую гамму эмоций — от глухого потрясения до глубокого, почти осязаемого сочувствия.

— Марк, — сказала она наконец, когда я замолчал, и её пальцы коснулись экрана с её стороны, словно она пыталась дотянуться до моей щеки. — То, что ты рассказал мне это сейчас, а не спрятал внутри себя до лучших времён, — это уже огромный шаг. Лучше горькая правда сейчас, чем красивая ложь, которая рано или поздно рванёт и похоронит под обломками всё живое.

— Именно поэтому я хочу, чтобы ты знала всё, — тихо сказал я, впитывая каждый миллиметр её лица на экране. — Никаких больше секретов между нами, Стеша. Даже самых уродливых. Я знаю, что мы не так близки и прошло не так много времени, но, я не знаю почему меня так тянет к тебе.

— Даже самых уродливых, — эхом повторила она, и в её глазах на секунду мелькнуло глубокое облегчение. — Как твои руки после сегодняшнего круга? Диего показывал мне видео твоего последнего поворота — выглядело так, будто ты прошёл его на честном слове и какой-то нечеловеческой удаче. Байк буквально скользил боком.

— Руки в порядке, — я невольно тихо рассмеялся, хотя ладони до сих пор ныли от напряжения. — А удача здесь ни при чём. Просто, кажется, я наконец начинаю понимать, на что способен.

На заднем плане экрана снова замаячила Розалинда. Она активно замахала в камеру деревянной ложкой наперевес и разразилась бурной, пулемётной тирадой по-испански. Стеша весело рассмеялась и повернула камеру, показывая мне огромную чугунную кастрюлю, в которой булькал густой, тёмно-шоколадный ароматный соус моле.

— Она говорит, что если ты не приедешь голодным, она обидится на весь свет, — со смехом перевела Стеша. — И что она уже начала откладывать вторую порцию в холодильник специально для тебя, потому что «чемпионы должны есть как чемпионы, а не как тощие манекенщицы на подиуме».

— Передай ей, что я приеду голодным как никогда, — я улыбнулся, глядя на этот простой, тёплый домашний хаос, который сейчас казался мне в тысячу раз важнее и дороже, чем весь этот фальшивый, пропахший бензином и дешёвой славой блеск мирового чемпионата. — Мне нужно идти, Стеша. Дэвид ждёт меня на финальный разбор телеметрии, а завтра предстоит гонка. Пятьдесят два круга без права на ошибку.

— Знаешь, что самое странное во всей этой неделе? — вдруг сказала она, прежде чем я успел отключиться. Её взгляд стал туманным, задумчивым. — Ты сейчас ближе к дому, чем был почти весь этот сезон, Марк. Полтора часа по скоростному шоссе через холмы — и ты был бы здесь, на кухне, рядом со мной. Мне почему-то намного легче от одной этой мысли. Даже если ты физически всё ещё там, на трассе.

— Мне тоже легче, — признался я.

— Тогда просто побеждай, — тихо повторила она, и её глаза смягчились до той пронзительной, чистой нежности, от которой у меня перехватывало дыхание сильнее, чем от любого гоночного адреналина. — Побеждай завтра так же, как сегодня, Марк. Я буду болеть за тебя, обещаю.

Мы попрощались, и экран погас. Я ещё долго стоял посреди моторхоума, глядя на тёмный пластик телефона, чувствуя, как прохлада высокогорной ночи и тяжёлая дымка тумана, стекающего с окрестных холмов, постепенно опускаются на притихший, засыпающий паддок.

Продолжая путь в сторону жилого корпуса отеля при трассе, я смотрел на звёзды. Они едва пробивались сквозь ядовитое, мощное зарево прожекторов трека и далёкое сияние огромного города в долине. Я думал о том, что, возможно, впервые за столько лет моя настоящая победа заключалась вовсе не в поул-позиции. А в том, что я решился на эту честность. Завтра предстояла изнурительная, бескомпромиссная битва под огнями рамп.

***

Вернувшись в свой номер уже далеко за полночь, я долго стоял под ледяным душем. Позволял обжигающим струям смывать дневной пот, копоть от выхлопов и тяжесть бесконечного, сумасшедшего дня. Признание Виктора, извращённая привязанность матери, ложь отца длиной в жизнь...

Я вытерся, натянул старую, застиранную серую футболку — мой личный талисман, который я возил во все поездки вопреки воплям стилистов команды, — и лёг поверх покрывала. Тёмный потолок гостиничного номера был расчерчен резкими полосами света от уличных фонарей, пробивающимися сквозь неплотно закрытые шторы.

Сон не шёл. Организм, накачанный скрытым коктейлем Виктора, отказывался выключаться. Мышцы горели, а в голове с пугающей скоростью продолжали крутиться кадры квалификации.

И тут меня накрыло осознание. Настоящее, уродливое осознание, от которого во рту появился металлический привкус.

Я ведь вспомнил. Вспомнил те доли секунды в «Штопоре», которые стёрлись из памяти во время круга. Это был не мой пилотаж. Это Тень швыряла байк в пропасть поворота. Это она ломала законы физики, рискуя моей шеей. Виктор обманул меня. Он вколол мне этот чёртов протокол, провёл как мальчишку, заставив поверить в собственную силу!

— Тварь... — прохрипел я в пустоту тёмной комнаты, резко садясь на кровати.

Внутреннее пространство черепной коробки вдруг заполнилось ядовитым, вибрирующим смехом. Тень не просто проснулась — она рвала ментальные цепи, подстёгнутая запредельной дозой комбинированного пептида, который прямо сейчас продолжал бурлить в моей кровеносной системе. Мозг плавился. Защитные барьеры психики, которые я выстраивал годами, рушились с оглушительным треском.

«Ты думал, что сможешь отказаться от меня? — загремел её голос в моей голове, ледяной, безжалостный, лишённый всего человеческого. — Ты думал, что эта девчонка спасёт тебя? Ты — это я! Твой поул — мой! Твоя жизнь — моя! Та девчонка — моя! Я ее целовал, а ты даже поговорить с ней нормально не мог.»

— Заткнись! Заткнись! — закричал я, хватаясь за голову руками.

Я сорвался с кровати, теряя координацию. Зрение вспыхнуло багровым цветом. Комната отеля закружилась перед глазами, сужаясь до размеров бетонной камеры в Неваде. Накатил дикий, неконтролируемый приступ амнестического психоза, смешанный с чистой, первобытной яростью. Тень рвалась наружу физически, требуя разрушения. Ей было тесно в моей голове, пептиды Виктора требовали выхода энергии, требующей сжигать всё на своём пути.

Я наотмашь ударил по прикроватной тумбочке. Пластиковый торшер со свистом отлетел в стену, разлетаясь на десятки мелких осколков. Звук удара только подлил масла в огонь.

— Сука! Виктор! Отец! — рычал я, окончательно теряя человеческий облик.

Тень вела моими руками. Я схватил тяжёлый деревянный стул и с размаху швырнул его в огромное зеркало на шкафу-купе. Стекло лопнуло с оглушительным, звонким грохотом, осыпая ковролин искрящимся дождём острых осколков. В каждом отразившемся кусочке я видел свои собственные глаза — но они были чужими, сузившимися, дикими, светящимися безумием моей второй личности.

«Разнеси здесь всё! Сделай им больно! Они все лгали тебе!» — выла Тень.

Я бросился к письменному столу, сгребая ладонями всё, что там лежало: гоночные пропуска, планшет с телеметрией, графики заездов. Всё это полетело на пол. Экран планшета треснул, когда я со всей силы наступил на него тяжёлым гоночным ботинком, ломая микросхемы. Дыхание клокотало в груди, из горла вырывался хриплый, животный рык. Я хватал подушки, рвал простыни, швырял вещи из открытого чемодана по всей комнате, превращая пространство в зону боевых действий. Осколки стекла резали босые ступни, оставляя на ковре тёмные капли крови, но я не чувствовал боли — Тень полностью заблокировала нервные окончания.

Это был бунт. Бунт моей изломанной психики против искусственного насилия, которым Виктор пичкал меня шесть лет. Нарочно. Они вызвали её нарочно, чтобы сделать из меня идеальное оружие, а теперь это оружие уничтожало само себя в запертом номере отеля.

Припадок ярости продолжался бесконечные, страшные пятнадцать минут, пока пептидный пик бустера наконец не начал спадать, оставляя после себя выжженную пустыню.

Я рухнул спиной на развороченную кровать, тяжело, со свистом дыша и глядя в потолок. Вокруг царил полный, абсолютный разгром. Осколки зеркала, сломанная мебель, разорванное бельё... Руки были в мелких порезах, по ладоням текла кровь, смешиваясь с потом. Тень медленно уходила обратно в подвал, сытая, оставив после себя лишь глухое, вибрирующее эхо в сознании.

Я лежал неподвижно среди этого хаоса до трёх часов ночи, не в силах даже пошевелить пальцем. Организм был полностью истощён.

Ближе к четырём утра я всё же впал в тяжёлое, полубредовое забытьё. И мне приснился сон — не привычный кошмар о Неваде со звуками запирающихся замков, а нечто совершенно иное. Глубокий, бесконечный больничный коридор, залитый мягким, тёплым утренним светом. У окна стояла женщина. Её лицо было бледным, уставшим, но в чертах угадывалось поразительное сходство с моими собственными глазами и линией подбородка. Моя мать. Она склонилась надо мной, совсем маленьким, баюкая на руках, и тихо, едва слышно напевала колыбельную. Это был странный, протяжный мотив на языке, которого я никогда не знал, но который почему-то казался мне до боли, до крика знакомым. В её взгляде была та самая болезненная, отчаянная привязанность, о которой говорил Берг, — она сжимала меня так, словно я был её последней соломинкой в этом рушащемся мире.

Я проснулся на рассвете. Сердце бешено колотилось в груди, готовое пробить рёбра. По щекам текло что-то тёплое. Я поднял дрожащую руку и коснулся лица пальцами — на подушечках остался солоноватый привкус слёз. Я плакал во сне. Впервые с одиннадцати лет, со дня, когда федералы заперли меня в одиночной камере Невады.

Я сел на кровати, оглядывая разгромленную, залитую блёклым утренним светом комнату. Времени оставалось мало. Через несколько часов начнётся прогревочный заезд, а затем — гонка. Пятьдесят два круга. И я пройду их. Выжгу эту химию из своего тела, уничтожу влияние Виктора и вернусь к Стеше. Собой. Чего бы мне это ни стоило.

Тгк: Руна Нуар и ее истории 🖤📚