Глава 10
Стефания
Я стояла на кухне, прижавшись спиной к прохладному холодильнику, и старательно, методично считала вдохи. Один. Два. Три. Четыре. Тот самый приём, которому я сама учила Марка сегодня утром в гараже, среди запаха бензина и его разбитых костяшек. Смешно, как быстро оружие, выкованное для чужой психики, оборачивается против собственной хозяйки. Ещё утром я говорила ему: «Считай до четырёх, Марк, не задерживай дыхание, выдыхай медленнее, чем вдыхаешь» — а теперь сама стояла, вжавшись лопатками в холодный металл, и не могла вспомнить, на каком именно счёте остановилась.
Металл холодильника холодил спину сквозь тонкую ткань платья, и это было единственное, что удерживало меня в реальности — единственная точка опоры, за которую можно было цепляться, пока внутри всё переворачивалось вверх дном, как палуба корабля в шторм. Где-то за стеклянными дверями террасы плыл этот смех — звонкий, отработанный, будто кто-то специально ставил его на паузу и включал заново, проверяя, насколько далеко он долетает по дому.
— Стеша? — Мария осторожно тронула меня за локоть, заглядывая в лицо снизу вверх, потому что была на полголовы ниже меня. — Что случилось? Ты белая совсем.
— Ничего, — выдавила я, и голос прозвучал так неубедительно, что даже Розалинда, домешивающая соус у плиты, обернулась через плечо, не выпуская из руки деревянную ложку, с которой на разделочную доску капал ярко-красный томатный след.
— Ужин отдала? — спросила она, но по тону было ясно, что вопрос этот — просто крючок, за который она хотела вытянуть из меня правду, не тревожа мою гордость прямым допросом. Розалинда никогда не спрашивала в лоб. Она умела ждать, пока человек сам расколется от тишины.
— Отдала, — я кивнула, стараясь, чтобы руки, спрятанные за спиной, не выдали дрожи. Я даже сжала пальцы в кулаки, чтобы унять эту предательскую мелкую вибрацию. — Там... там гостья приехала. К мистеру Рейну. Я не хотела мешать, ушла.
Розалинда медленно опустила ложку в кастрюлю, будто нажала на паузу какого-то внутреннего фильма. Её взгляд на секунду стал жёстким, почти сердитым, но не на меня — куда-то в сторону террасы, за стеклянные двери, откуда до кухни долетал приглушённый, звонкий женский смех, обрывающийся то и дело на середине, словно кто-то дёргал за невидимую верёвочку.
— Скарлетт, — произнесла она это имя так, будто оно оставляло во рту неприятный привкус, как перекипевшее молоко. — Явилась без предупреждения. Ну конечно. Как всегда, не вовремя и без приличия.
— Кто она? — я старалась, чтобы вопрос прозвучал равнодушно, чисто из служебного любопытства, но мой внутренний аналитик уже давно всё понял и просто ждал подтверждения, свернувшись в углу сознания холодным, ядовитым клубком. Я слышала собственный голос будто со стороны — слишком ровный, слишком аккуратный, как у человека, который старается не разбить хрупкую вазу неосторожным движением.
— Дочка одного богатого доктора, — Розалинда пожала плечами, возвращаясь к соусу с преувеличенной сосредоточенностью, будто в этой сковороде решалась судьба целого штата. — Крутится вокруг сеньора Марка уже пару лет. Для журналов, для приёмов. Он с ней... появляется на людях, если тебе понятно, о чём я.
— Понятно, — тихо сказала я, чувствуя, как что-то внутри груди сжимается в тугой, болезненный узел, будто кто-то методично затягивал шнурок на корсете, который и без того сидел слишком туго.
Мне не нужно было спрашивать дальше. Формулировка «появляется на людях» была настолько классической, настолько узнаваемой конструкцией фиктивных отношений публичных персон, что мой мозг мгновенно выдал сухую, академически-точную расшифровку: контракт социальной видимости, взаимовыгодный симбиоз статуса и связей, без эмоциональной составляющей со стороны Марка. Холодная, расчётливая архитектура его публичной жизни. Но легче от этой расшифровки не стало ни на грамм. Ревность, оказывается, совершенно не слушает разум, даже самый тренированный. Она просто садится на грудь и давит, пока лёгкие не начинают гореть.
— Садись, поешь с нами, — Мария подтолкнула меня к столу, где Сэм, Дэн и Диего доедали свои порции фахитос, делая вид, что абсолютно не замечают повисшего на кухне напряжения — профессиональная деформация людей, которые слишком много лет провели рядом с чужими секретами и научились смотреть сквозь них, как сквозь стекло.
Я села, машинально взяла вилку, но кусок мяса застревал в горле, будто вместо пищи мне подсунули опилки. Я жевала долго, старательно, чувствуя на себе взгляды всех сидящих за столом — не осуждающие, скорее сочувственные, что было ещё хуже, потому что означало: они уже всё поняли раньше меня самой. Через минуту с террасы донёсся приглушённый стеклом, но всё равно узнаваемый звук — капризный, требовательный женский голос, который то повышался, то снова опускался до бархатистого, слишком приторного мурлыканья, будто женщина одновременно и злилась, и старалась быть очаровательной, не понимая, что эти две вещи взаимоисключающие.
— Кто-нибудь может закрыть эту дверь поплотнее? — буркнул Дэн, кивая в сторону холла. — Уже третий вечер она так орёт.
— Третий? — я не смогла удержать вопрос, хотя понимала, что он выдаёт меня с головой.
— Она тут периодически материализуется, — хмыкнул Сэм, отламывая кусок лепёшки. — Как незваный призрак из прошлого. Босс её терпит из-за папочки-спонсора. У нас все привыкли.
Диего бросил на меня короткий, пронзительный взгляд поверх стакана с водой — тот самый профессиональный взгляд охранника, который считывает микровыражения быстрее, чем я сама успеваю их спрятать. Мне иногда казалось, что Диего видит людей насквозь, как рентген, минуя всю шелуху вежливых слов сразу к костям истинных эмоций.
— Тебе не стоит забивать этим голову, — сказал он ровно, без осуждения, но с той прямотой, которая часто встречается у людей, привыкших взвешивать риски, а не эмоции. — Это не твоё дело, Стеша. И точно не твоя война.
Я кивнула, хотя каждая клетка тела кричала обратное. Не моя война. Конечно. Просто горничная, которая приносит ужин на террасу и уходит, не поднимая глаз. Я так старательно выстраивала эту роль последние два дня, а один поцелуй в тёмном гараже, один взгляд карих глаз, лишённых Тени, сломал всю мою тщательно выверенную конструкцию за считанные секунды, как карточный домик от одного неосторожного вздоха.
Ужин закончился в тяжёлом, вязком молчании. Розалинда отправила меня «проветриться и лечь спать пораньше», явно понимая, что толку от меня на кухне сегодня уже не будет — я уже дважды едва не порезала палец, машинально нарезая зелень для завтрашнего салата, думая совсем о другом. Прежде чем подняться наверх, я всё-таки не удержалась и задержалась у раковины дольше положенного, драя и без того чистую сковороду, — просто чтобы иметь предлог оставаться поближе к холлу ещё несколько минут. Голоса с террасы то стихали, то снова взлетали, и в один момент я отчётливо разобрала имя Скарлетт, произнесённое голосом Марка с интонацией, в которой не было ни капли нежности — только усталое раздражение человека, который в сотый раз объясняет очевидное упрямому ребёнку.
— Хватит тереть эту сковородку, она уже блестит, как зеркало, — не оборачиваясь, сказала Розалинда. — Иди спать, детка. Подслушанное чужое счастье ещё никого не согревало по ночам.
Я вздрогнула, будто меня поймали на месте преступления, быстро вытерла руки полотенцем и, пробормотав что-то про усталость, поднялась в своё маленькое крыло для персонала.
Спать совершенно не хотелось. Комната встретила меня прохладой кондиционера и тишиной, в которой каждый скрип половицы казался оглушительным. Я легла на кровать поверх одеяла, не раздеваясь, глядя в тёмный потолок, разглядывая трещинку в побелке, похожую на изогнутую реку, и слушала, как где-то в недрах виллы — далеко, приглушённо, но безошибочно узнаваемо — продолжается разговор на два голоса. Мужской, низкий, раздражённый. Женский, звонкий, обиженный, поднимающийся почти до крика. Один раз мне показалось, что я расслышала звон разбитого стекла — то ли бокал упал, то ли что-то полетело в стену, — и я невольно села в кровати, вцепившись пальцами в одеяло, готовая в любую секунду сорваться вниз. Но крик не повторился, а голоса снова опустились до приглушённого бормотания.
Я не могла разобрать слов. Да и не хотела. Но звук этого спора, растянувшегося на добрых полчаса, отзывался у меня внутри странной, почти позорной смесью надежды и стыда за эту самую надежду. Надежды на то, что усталость и раздражение в его голосе означают конец этой фальшивой связи. Стыда — за то, что я вообще позволяю себе надеяться на что-то, находясь в доме, где я числюсь прислугой, а не гостьей, и уж тем более не той, кому позволено ревновать.
Я попробовала отвлечься — считала трещинки на потолке, потом плитки на полу, которые видела днём в ванной, потом пыталась вспомнить рецепт энчилады, который показывала мне Розалинда. Ничего не помогало. Голова упрямо возвращалась к одному и тому же — к образу Скарлетт, которую я так и не видела вживую, но уже нарисовала себе в воображении: высокая, ухоженная, с идеальными зубами и презрительным изгибом бровей. Я ненавидела себя за это воображение почти так же сильно, как саму незнакомку.
Около полуночи я всё же провалилась в тревожный, рваный сон, полный всё той же старой плёнки: горящий тополь, красно-оранжевый монстр, пожирающий крыльцо родительского дома, запах гари, въедающийся в лёгкие даже во сне. Мама кричала что-то неразборчивое из окна второго этажа, и я, маленькая, босая, бежала по гравию, не чувствуя боли в ступнях, пытаясь дотянуться до неё руками, которые оказывались слишком короткими. Но на этот раз сон изменился. Сквозь пламя, сквозь дым, ко мне протянулась чужая, сильная рука — не отца, не матери, а его, Марка — и вытащила меня из огня прямо в холодную, дождливую ночь Лос-Анджелеса, где снова взревел мотор, и снова свет фар ослепил меня, отрезая от прошлого.
Меня разбудил не сон. Меня разбудил звук.
Резкий, короткий, вибрирующий писк — три раза подряд, с равными паузами. Звук был незнакомым, тревожным, совершенно не похожим на обычные ночные шумы дома. Он шёл откуда-то из коридора, из-за двери моей комнаты, и в нём было что-то от сигнала пожарной тревоги, только тише и настойчивее — будто дом сам, кожей своих стен, почувствовал угрозу и попытался предупредить об этом шёпотом, а не криком.
Я резко села в кровати, сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в самых кончиках пальцев. За окном стояла глухая, беззвёздная темень — луна спряталась за плотной завесой облаков, будто и небо решило не свидетельствовать о том, что должно было произойти этой ночью.
Дверь моей комнаты дрогнула от резкого, требовательного стука.
— Стеша! — голос Марии был испуганным, срывающимся на шёпот. — Стеша, открывай, быстро!
Я вскочила с кровати, путаясь в одеяле, и рванула дверь на себя так резко, что чуть не ударилась плечом о косяк. Мария стояла в тёмном коридоре, в одной сорочке, с бледным, перепуганным лицом, освещённым только тусклым аварийным светом, вспыхнувшим где-то в конце коридора красными точками, похожими на глаза какого-то затаившегося в темноте зверя.
— Что происходит? — я схватила её за плечи, чувствуя, как её тело мелко дрожит под моими пальцами, будто внутри неё натянута готовая лопнуть струна.
— Периметр, — выдохнула Мария, явно повторяя слово, которое сама только что услышала от кого-то из охраны и не до конца понимала. — Розалинда сказала — сработал периметр. Кто-то лезет через забор. Со стороны каньона. Нужно идти вниз..како это...в safe room, комната-бункер под кухней. Быстро, Стеша, пожалуйста!
Ледяная волна страха окатила меня с головы до пят так резко, что на секунду я забыла, как дышать. Периметр. Забор. Кто-то лезет.
Влад.
Эта мысль вспыхнула первой, самой яркой, самой болезненной, хотя разум тут же попытался её опровергнуть — Влад скрылся, его ищут федералы, он угнал машину и залёг на дно, ему не с руки соваться на охраняемую территорию гоночного чемпиона мира. Но страх не слушает логику. Страх помнил только холодную хватку его пальцев на моём запястье и запах его дорогого парфюма, въевшийся в память намертво, как клеймо.
— Идём, — я схватила Марию за руку, и мы обе, не разбирая дороги в темноте, бросились к лестнице, едва не сбив по пути напольную вазу, которая покачнулась, но каким-то чудом устояла.
В холле первого этажа царил приглушённый, деловитый хаос. Розалинда, в халате, накинутом прямо на ночную рубашку, стояла у панели домашней автоматизации, где мигали тревожные красные огоньки на схематическом плане участка, — южный сектор пульсировал алым, как открытая рана на схеме. Сэм и Дэн, уже полностью одетые в тактическую форму, с рациями, потрескивающими короткими зашифрованными фразами, вылетели через боковую дверь наружу, во тьму двора. Я успела заметить, как Дэн на ходу проверяет магазин пистолета, вставленного в кобуру на бедре, движением настолько отработанным, что оно не заняло больше секунды.
— Что происходит? — крикнула я, подбегая ближе, чувствуя, как холодный пол обжигает босые ступни.
— Датчик движения на южном секторе забора, у самого каньона, — быстро, без лишних эмоций отчиталась Розалинда, не отрывая взгляда от панели. — Диего уже там, проверяет камеры. Возможно, просто койот или ветка упала. Такое бывает раз в пару месяцев.
— А если не ветка? — мой голос предательски дрогнул.
Розалинда наконец повернула голову, и в её тёмных глазах читалась та же самая тревога, которую она так старательно прятала за своей вечной практичной суровостью, как за бронёй.
— Тогда мы делаем то, что делали всегда, — сказала она твёрдо. — Быстро идёте в бункер. Обе. Мария, отведи её. Я подойду, как только проверю кухню.
Мария потянула меня за руку в сторону узкой двери за кладовой, которую я до этого момента даже не замечала — она сливалась со стеной, замаскированная под обычную панель, и только сейчас, приглядевшись, я увидела едва заметные очертания петель. Но я вырвала руку.
— Подожди... а где Марк? — я оглядела холл, ища глазами его высокий силуэт среди мельтешащих людей охраны, и не находила.
— На террасе был, — быстро бросила Розалинда, уже разворачиваясь обратно к плите, где, судя по всему, у неё была своя, скрытая от посторонних роль в этой системе безопасности — я заметила, как она достала из-под разделочного стола небольшую металлическую коробку, похожую на рацию военного образца. — Со Скарлетт. Иди в бункер, Стеша, немедленно!
Я не пошла. Не смогла.
Всё моё тело, вся моя логика вопили о том, что нужно бежать в этот бункер вместе с Марией, спрятаться, дождаться отбоя тревоги, как и полагается благоразумной, дисциплинированной прислуге. Но что-то более глубокое, более первобытное — то самое чувство, которое заставило меня выпрыгнуть из кресла-каталки прошлой ночью, чтобы бежать через весь холл клиники к незнакомому парню у бетонной колонны, — толкнуло меня в противоположную сторону, к стеклянным дверям террасы.
— Стеша! — отчаянно крикнула мне в спину Мария, но я уже толкнула плечом холодное стекло и выскочила наружу, в липкую, тревожную темноту летней ночи, где воздух был густым от запаха эвкалиптов и далёкого дыма чьего-то мангала, всё ещё тлеющего где-то на соседнем участке, будто мир вокруг продолжал жить своей обычной жизнью, не подозревая о том, что происходит за этими белыми стенами.
Терраса была освещена только слабым, дежурным светом фонарей вдоль бассейна, отражавшихся в неподвижной, будто застывшей воде дрожащими золотыми пятнами. Марк стоял у самого края каменного парапета, глядя вниз, в сторону южного склона холма, где среди густых зарослей чапараля мелькали яркие точки фонариков охраны, похожие на светлячков, потерявших направление. Рядом с ним, вцепившись обеими руками в его локоть с таким видом, будто конец света был не более пугающим событием, чем испорченный маникюр, стояла Скарлетт.
Я увидела её во второй раз — высокую, идеально сложенную, в узком коктейльном платье, которое было явно неуместно ни для позднего вечера, ни тем более для внезапной тревоги. Темные волосы были уложены в идеальные локоны, а на лице застыло выражение человека, привыкшего быть в центре внимания и искренне не понимающего, почему сегодня мир осмелился отвлечься от неё.
— Марки, что происходит? — её голос дрожал, но не от страха — скорее от возмущения тем, что её вечер был так грубо прерван. — Почему все бегают? Это... это грабители? Боже, а если про это узнают папарацци?!
— Скарлетт, замолчи хоть на секунду, — процедил Марк, не оборачиваясь, полностью сосредоточенный на тёмных зарослях внизу.
Я увидела его профиль в тусклом свете фонарей — напряжённую линию челюсти, желваки, катающиеся под кожей, и то самое едва заметное подрагивание левого плеча, которое я уже успела распознать как первый, ранний признак того, что где-то в глубине его сознания начинает шевелиться Тень. Его пальцы на парапете сжались так, что костяшки побелели, будто он держался за камень, чтобы не сорваться с места и не броситься вниз по склону навстречу неизвестности голыми руками.
— Марк, — я подошла ближе, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя сердце колотилось так, что казалось, его слышно даже сквозь шум цикад. — Тебе нужно дышать. Помнишь? Четыре счёта на вдох.
Он резко повернул голову ко мне, и на долю секунды в его глазах отразилось что-то среднее между облегчением и паникой.
— Ты должна быть в бункере, — сказал он жёстко. — Какого чёрта ты здесь делаешь, Стеша?
— А это ещё кто такая? — Скарлетт наконец отвлеклась от собственного возмущения и уставилась на меня с прищуром хищной, ухоженной кошки, разглядывающей чужую территорию. Её взгляд скользнул по моей простой ночной рубашке, по спутанным после сна волосам, и на её губах появилась презрительная, острая усмешка. — Марк, это она приносила тебе ужин? Твоя новая горничная бегает по дому и лезет во взрослые разговоры?
— Скарлетт, тебе лучше уйти, — Марк резко высвободил свой локоть из её хватки, делая шаг в мою сторону. — Возьми машину, поезжай домой. Сейчас не время для сцен.
— Не время?! — её голос взлетел до почти визгливой ноты, звонкой и режущей, как удар ножом по бокалу. — Марк, я приехала к тебе, я хотела провести с тобой хоть один нормальный вечер за последний месяц, а ты весь вечер шпынял меня, а теперь ещё эта... эта прислуга смотрит на тебя так, будто у неё есть на это право!
В этот момент рация на поясе Марка ожила треском голоса Диего:
— Босс, докладываю. Обнаружены следы у забора, южный сектор. Двое, судя по отпечаткам обуви. Один явно пытался перерезать нижний провод сигнализации, но не рассчитал напряжение — получил разряд, судя по характеру следов на земле, отбросило назад. Оба ушли вниз по склону, в сторону дороги. Машины на подъезде не зафиксировано, но, возможно, ждали дальше по каньону. Периметр цел, пробоя не было.
Марк резко выдохнул, и я увидела, как его плечи чуть расслабились — не полностью, но достаточно, чтобы понять: непосредственной, физической угрозы в эту секунду больше нет. Тем не менее его рука, лежавшая на парапете, всё ещё была напряжена, будто готовая в любой момент сорваться и действовать.
— Диего, — коротко сказал он в рацию, — проверь записи с камер за последний час. Мне нужны лица, если получится их разобрать. И вызови людей Дельгадо утром, пусть посмотрят.
— Принято.
Он отключил связь и медленно повернулся ко мне. В свете фонарей его лицо было бледным, а глаза — тёмными, тяжёлыми от того особого, знакомого мне уже напряжения, которое всегда предшествовало появлению Тени.
— Двое, — тихо повторил он, будто вслух проверяя это слово на прочность. — У южного забора. В два часа ночи.
— Это могут быть просто подростки, — быстро сказала я, хотя сама совершенно не верила в собственные слова. — Или бродячие туристы, которые заблудились в каньоне.
— Подростки не режут провода охранной сигнализации, Стеша, — Марк покачал головой, и его голос стал глухим, безжизненным. — Это разведка. Кто-то проверяет мою территорию на прочность.
Внутри у меня всё похолодело. Мой внутренний аналитик, до этого момента занятый исключительно ревностью и обидой на слова Скарлетт, мгновенно переключился в совершенно иной режим — тот самый холодный, расчётливый режим, который выработался у меня ещё в трейлере, когда я училась читать по лицам пьяных реднеков, кто из них опасен, а кто просто шумит.
— Влад, — прошептала я одними губами.
— Может быть, — Марк не стал отрицать очевидное. — А может быть, и не он лично. У людей, которые торгуют живым товаром, длинные, разветвлённые связи, Стеша. Влад был не последним звеном в этой цепи. Он был просто удобным, расходным материалом.
— Простите, а можно вообще узнать, о чём вы двое сейчас говорите?! — Скарлетт, до этого стоявшая в стороне, скрестив руки на груди с видом оскорблённой королевы, шагнула вперёд, буквально втискиваясь между нами, так что мне пришлось отступить на полшага назад, чтобы не столкнуться с ней плечом. — Марк, я требую объяснений! Кто эта девчонка? Почему ты обсуждаешь с прислугой какого-то Влада и живой товар в два часа ночи, пока меня, твою девушку, вообще игнорируют?!
— Ты не моя девушка, Скарлетт, — Марк произнёс это устало, без злости, но с какой-то окончательной, режущей прямотой человека, у которого просто не осталось сил притворяться. — Ты никогда не была моей девушкой. Это была договорённость для прессы и твоего отца. Пора это признать вслух, раз уж сегодня и так вечер откровений.
Тишина, повисшая после этих слов, была настолько густой, что я услышала, как где-то в кустах трещит цикада, а вдалеке, у забора, потрескивает рация охраны, и как где-то ещё дальше, за холмом, проехала одинокая машина, шум её мотора медленно затих, растворившись в ночи.
Лицо Скарлетт медленно, поэтапно менялось — от гневного изумления к чему-то более сложному, более уязвлённому. На секунду в её глазах мелькнуло что-то настоящее, живое, почти жалкое — и мне даже стало её по-человечески жаль, несмотря на всё презрение в мой адрес секунду назад. Я вдруг подумала, что, возможно, она тоже когда-то была просто напуганной девочкой, которую научили заменять чувства сделками, потому что так было проще выжить в этом мире блеска и притворства.
— Ты... — её голос дрогнул, сорвался, и она быстро, судорожно взяла себя в руки, натягивая на лицо привычную маску холодного презрения, будто надевая доспехи заново. — Ты пожалеешь об этом, Марк Рейн. Мой отец узнает, как ты обошёлся со мной. И твои спонсоры узнают, чем ты занимаешься по ночам с прислугой. Посмотрим, как федерация отнесётся к скандалу перед самой Лагуной.
Она развернулась на своих тонких шпильках и цокающим, разъярённым шагом устремилась через террасу в дом, на ходу выкрикивая кому-то из охраны требование немедленно подать ей машину. Проходя мимо меня, она на секунду остановилась, окинула меня взглядом с ног до головы и процедила негромко, только для моих ушей:
— Наслаждайся, пока можешь, дорогуша. Такие, как он, не задерживаются на подобранных как ты.
Я ничего не ответила — просто выдержала её взгляд, не опуская глаз, пока она сама первой не отвернулась и не зацокала прочь, оставив после себя лёгкий шлейф дорогих духов, слишком сладких, слишком настойчивых, будто она хотела, чтобы этот запах ещё долго напоминал о ней в этом доме.
Марк смотрел ей вслед долгую секунду, а потом устало провёл ладонью по лицу.
— Отлично, — пробормотал он себе под нос. — Просто превосходно. Теперь у меня одновременно горит периметр, злится спонсор и есть угроза публичного скандала. Прекрасная ночь.
— Марк, прости, — я почувствовала, как вина накрывает меня липкой, тяжёлой волной. — Это я виновата. Если бы я не вышла на террасу, она бы не...
— Нет, — резко перебил он меня, поворачиваясь. — Не смей извиняться за то, что я сказал правду, которую должен был сказать ещё год назад. Скарлетт — не твоя вина, Стеша. Она просто удобное зеркало, в котором я слишком долго прятался от собственной пустоты.
Он замолчал, глядя на меня с выражением, которое я не могла до конца расшифровать — смесь усталости, тревоги и чего-то ещё, более тёплого, более опасного для нас обоих.
— Тебе нужно было пойти в бункер, — добавил он тише, уже без резкости. — Если бы там, у забора, были не разведчики, а полноценная штурмовая группа...
— Я знаю, — я опустила глаза. — Я знаю, что это было глупо. Просто... я не могла оставаться внизу, зная, что ты здесь, наверху, один, без охраны, и рядом бродят чужие люди. Мой мозг просто... отключил инструкции по безопасности.
Марк смотрел на меня долгую, странную секунду, а потом на его губах появилась едва заметная, невесёлая усмешка.
— Ты понимаешь, что это ненормально? — тихо спросил он. — Бежать к потенциальной опасности вместо того, чтобы от неё прятаться?
— У меня богатый послужной список ненормальных решений за последние трое суток, — я слабо улыбнулась в ответ, чувствуя, как напряжение медленно, по капле, отступает. — Кажется, я привыкаю к этому городу быстрее, чем ожидала.
Он вдруг протянул руку и осторожно, почти невесомо коснулся моей щеки — там, где ещё виднелся остаточный, желтоватый след синяка от Влада. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми от машинного масла, которое не до конца смылось даже после бассейна.
— Не привыкай, — тихо сказал он. — Этот город способен сожрать тебя живьём, если дать ему хоть малейший шанс. Я не хочу, чтобы ты привыкала к тому, что здесь нормально бояться, нормально прятаться в бункерах, нормально жить с человеком, у которого внутри сидит чудовище.
— А что, если я не хочу привыкать к другому Марку? — я подняла глаза, встречая его взгляд без единой тени страха. — К тому Марку, который делает вид, что ему всё равно, чем закончится вечер со Скарлетт? К тому Марку, который прячется за фондами и титулами, но продолжает бояться собственных чувств больше, чем собственной Тени?
Он отдёрнул руку, как будто обжёгся, и на его лице снова появилось то самое, знакомое мне уже выражение — смесь паники и болезненной, глубоко запрятанной тоски.
— Стеша, ты не понимаешь, во что вмешиваешься, — его голос стал жёстким. — Я не тот человек, с которым можно строить нормальные, здоровые отношения. Внутри меня живёт нечто, что хочет запереть тебя в клетке и никогда не отпускать. Ты слышала это своими ушами в гараже. Ты видела рисунок Тени. Она не любит — она присваивает. Это не романтика, Стеша. Это патология.
— А ты? — я сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между нами, хотя внутренний голос благоразумия продолжал шептать мне об опасности. — Что чувствуешь ты сам, Марк, а не Тень? Когда ты застёгивал мне цепочку вчера в гараже, это была Тень или ты?
Он молчал долго, разглядывая меня в тусклом свете террасных фонарей, и я видела, как в его глазах идёт настоящая, мучительная борьба — не с чудовищем внутри, а с собственным страхом позволить себе хоть что-то настоящее после многих лет холодной, выверенной жизни Железного человека.
— Это был я, — признался он наконец, почти шёпотом. — Полностью я. И это пугает меня едва ли не сильнее, чем Тень.
Я не знала, что сказать в ответ на такую откровенность, поэтому просто протянула руку и осторожно, так же невесомо, как он касался моей щеки секунду назад, коснулась его пальцев. Он не отдёрнул руку. Мы стояли так, посреди ночной террасы, под слабый шум цикад и далёкий треск рации охраны, обсуждающей ложную тревогу у южного забора, и в этой странной, хрупкой тишине было больше искренности, чем во всех красивых словах Леона, которые когда-то заставили меня сесть на автобус в Лос-Анджелес.
— Босс, — рация на его поясе снова затрещала голосом Диего, разрывая этот момент. — Записи с камер отсмотрели. Лица не разобрать, оба в масках, профессиональная одежда, не похожи на случайных бродяг. Один из них перед уходом что-то бросил через забор, в кусты у самой границы участка. Похоже на конверт.
Марк резко напрягся, вся мягкость мгновенно испарилась с его лица, сменившись собранной, холодной сосредоточенностью гонщика перед стартом.
— Не трогайте, — быстро сказал он в рацию. — Дельгадо утром пусть проверит на отпечатки и возможную взрывчатку через саперов, если понадобится. Никто не подходит ближе, чем на десять метров, до утра.
— Принято, босс.
Он опустил рацию и посмотрел на меня с тяжёлым, мрачным выражением.
— Конверт, — медленно повторил он. — Это уже не разведка, Стеша. Это послание.
Холод пробежал по моей спине, будто ледяная струя из того самого садового шланга, которым я когда-то смывала с себя пепел сгоревшего дома. Послание. Кому? От кого?
— Может быть, оно не про меня, — тихо сказала я, хотя сама уже не верила в эти слова. — Может быть, это как-то связано с гонками, с конкурентами, с Креем...
— Крей — мразь и завистник, но он не связывается с ночными разведгруппами и не режет заборы под электричеством, — Марк покачал головой. — Это другой уровень. Организованный. Профессиональный.
Он вдруг развернулся и решительным шагом направился к стеклянным дверям, ведущим внутрь дома. Я поспешила за ним, стараясь не отставать, чувствуя, как ночная прохлада забирается под тонкую ткань рубашки, и как под босыми ногами холодная плитка террасы сменяется тёплым деревом паркета в холле.
— Куда мы идём? — спросила я, почти бегом преодолевая холл.
— В мой кабинет, — коротко ответил он. — Мне нужно позвонить Дельгадо прямо сейчас, а не ждать до утра.
Мы вошли в его кабинет на втором этаже — тот самый кабинет, куда мне было категорически запрещено заходить, но сейчас, в разгар настоящей тревоги, никто, кажется, уже не вспоминал о формальных запретах. На дубовом столе, придавленный тяжёлым бронзовым пресс-папье, лежал тот самый смятый лист с рисунком, который я видела через щель в двери. Клетка из чёрных, переплетённых прутьев. Крошечная, пронзённая насквозь лилия внутри.
Марк перехватил мой взгляд, устремлённый на рисунок, и быстрым, почти раздражённым движением перевернул лист изображением вниз.
— Не смотри на это, — глухо сказал он, садясь за стол и хватая защищённый спутниковый телефон. — Это не то, чем я хочу, чтобы ты меня запомнила.
Он набрал номер, и через несколько гудков в трубке раздался сонный, но моментально собравшийся голос офицера Дельгадо.
— Мистер Рейн? — она явно узнала его по определителю. — Что-то случилось?
— Периметр моей виллы прощупывали сегодня ночью, — быстро, чётко доложил Марк. — Двое, в масках, профессионально одеты, знали, как работать с системой сигнализации. Оставили конверт у забора перед уходом. Мы его не трогали, ждём ваших людей.
Дельгадо молчала пару секунд, и я слышала, как на другом конце линии зашуршали простыни — она явно поднялась с кровати.
— Я подниму группу немедленно, — сказала она. — Мистер Рейн, это может быть связано с делом Ланской. У нас есть основания полагать, что организация, стоявшая за Владом, гораздо крупнее и разветвлённее, чем мы предполагали изначально. Федералы подключились именно из-за масштаба. Если они вышли на вашу виллу — значит, они знают, где скрывается свидетель.
Марк бросил на меня быстрый, тяжёлый взгляд, и я увидела, как в его глазах, помимо тревоги, зажигается что-то жёсткое, почти хищное — та самая готовность защищать, которая уже однажды превратила его в неудержимую силу на стоянке у клиники.
— Она под моей защитой, — сказал он в трубку, не отрывая от меня взгляда. — Это не подлежит обсуждению.
— Понимаю, мистер Рейн, — Дельгадо вздохнула. — Но вам стоит рассмотреть более серьёзные меры. Дополнительную охрану, ограничение её выходов даже на территории участка.
— Мы обсудим это, — Марк потёр лицо ладонью. — Просто пришлите людей. Утром я жду ваш отчёт.
Он завершил разговор и на несколько долгих секунд просто сидел, глядя в тёмное окно кабинета, за которым уже начинали разгораться первые бледные полосы предрассветного неба, едва заметные, будто кто-то осторожно приоткрыл дверь в соседнюю, ещё тёмную комнату.
— Стеша, — сказал он наконец, не оборачиваясь, — если они действительно вышли на мой дом... я не смогу гарантировать твою безопасность здесь так же уверенно, как гарантировал вчера.
— Ты хочешь, чтобы я уехала? — мой голос дрогнул сильнее, чем мне хотелось бы.
— Нет, — он резко повернулся, и в его глазах горело что-то яростное, почти дикое, но не то холодное, чужое пламя Тени, а вполне человеческая, отчаянная решимость. — Именно этого я не хочу. Я хочу усилить периметр, нанять ещё людей, поставить дополнительные камеры на всём протяжении каньона, но не отдавать тебя туда, откуда я вырвал тебя ценой разбитых костяшек и порванных сухожилий. Я просто боюсь, что не смогу защитить тебя дважды. Что в следующий раз меня не окажется рядом в нужную секунду.
— Тогда научи меня защищаться самой, — я подошла ближе, садясь на край его стола, рядом с перевёрнутым рисунком Тени. — Я не хочу быть тем цветком в клетке, Марк. Я хочу быть тем, кто стоит рядом с тобой на этой трассе, а не спрятанным в теплице трофеем.
Он посмотрел на меня долгую, странную секунду, а потом на его губах, вопреки всему кошмару этой ночи, появилась слабая, но искренняя улыбка.
— Ты невозможная, — тихо сказал он. — Абсолютно, полностью невозможная девушка, Стефания Ланская.
— Мне об этом уже говорили, — я улыбнулась в ответ, хотя внутри у меня всё ещё дрожала холодная, липкая тревога от мысли о конверте, лежащем сейчас в тёмных кустах у забора, дожидающемся утра и криминалистов Дельгадо. — Обычно это говорят прямо перед тем, как навсегда исчезнуть из моей жизни.
— Я не исчезну, — сказал Марк, и в этих трёх простых словах прозвучало что-то похожее на клятву. — Что бы ни было в этом чёртовом конверте, Стеша. Я не исчезну.
За окном небо медленно светлело, из чернильного становясь сначала тёмно-синим, потом сизым, будто кто-то невидимой рукой размешивал краски в стакане с водой. Мы оба знали, что уснуть уже не получится, и потому просто остались там, он в кресле, я на краю стола, тихо разговаривая обо всём и ни о чём одновременно — о его первом мотоцикле, о моём страхе перед пауками, о том, какой вкус у настоящего кофе, — пока за окном не защебетали первые птицы, робко, будто пробуя голос после долгого молчания.
Около пяти утра в дверь кабинета осторожно постучали. На пороге стояла Розалинда, уже полностью одетая, с двумя чашками кофе на маленьком подносе, от которых поднимался тонкий, ароматный пар.
— Дельгадо приехала, — сказала она без предисловий. — Со своими людьми. Уже осматривают конверт снаружи, через приборы, не трогая руками. Просила вас спуститься, как будете готовы, мистер Рейн.
— Спасибо, Роза, — Марк устало кивнул, забирая одну из чашек.
Когда дверь за ней закрылась, Марк посмотрел на меня поверх чашки с кофе.
— Что бы ни случилось дальше — с конвертом, с синдикатом, со всей этой историей — моё сердце уже давно не бронежилет, — сказал он тихо. — Оно распахнуто настежь, и я даже не знаю, когда именно это произошло.
Спускаясь вниз следом за ним, я успела заметить в окне лестничной площадки, как в предрассветных сумерках на южном газоне двигаются несколько силуэтов в форме с фонариками — люди Дельгадо, методично, шаг за шагом, приближающиеся к кустам у забора, где ждал своего часа тот самый конверт, будто некая мина замедленного действия из чужого, тщательно спланированного плана.
Мы вышли на террасу — уже не ту, залитую тревожным светом ночных фонарей, а другую, утреннюю, тронутую первыми, ещё робкими, золотистыми лучами восходящего солнца, которые скользили по поверхности бассейна, дробясь на тысячи мелких бликов. Офицер Дельгадо стояла у самого края лужайки, наблюдая, как её люди работают с находкой. На ней был простой брючный костюм, помятый, будто она надела его в спешке прямо поверх пижамы, и я невольно подумала, что она, наверное, так и сделала.
— Мистер Рейн, — она коротко кивнула, а затем перевела взгляд на меня, и в этом взгляде не было ни грамма осуждения, только профессиональная, спокойная оценка. — Мисс Ланская. Рада видеть вас в порядке.
— Что с конвертом? — сразу спросил Марк, не тратя время на формальности.
— Мои люди сейчас его вскрывают под камерой, документируют каждый шаг, — Дельгадо кивнула в сторону кустов. — Внешних признаков взрывного устройства не обнаружено. Наши сапёры дистанционно всё же проверили его щупом на всякий случай. Похоже, это просто бумага и, возможно, фотография.
Прошло ещё несколько долгих, мучительных минут, прежде чем один из людей Дельгадо, коренастый мужчина в перчатках, поднялся с корточек и направился к нам, неся в вытянутой руке прозрачный пластиковый пакет для улик. Внутри пакета лежал простой белый конверт, уже вскрытый, а рядом с ним — фотография, распечатанная на цветном принтере, без каких-либо подписей.
— Вот, что там было, офицер, — сказал он, протягивая пакет Дельгадо. — Никакого письма, только это фото.
Дельгадо взяла пакет, повернула его к свету — и на несколько секунд её лицо застыло в выражении спокойного профессионального внимания, но, к моему удивлению, гораздо более сильную реакцию я увидела не у неё, а у самого Марка, взявшего пакет у неё из рук.
Он смотрел на фотографию так, будто перед ним разверзлась земля.
Снимок изображал невысокое, приземистое здание из бледного, выцветшего под пустынным солнцем кирпича, с решётками на узких, вытянутых окнах и покосившейся вывеской над входом, часть букв на которой давно облупилась, но всё же угадывалась надпись на английском — что-то про «оздоровительный центр» и штат Невада мелким шрифтом внизу. Ничего общего с той изысканной частной клиникой доктора Харриса, куда меня привезли в ту ночь, — это было совсем другое место, суровое, казённое, лишённое даже намёка на роскошь, характерное скорее для государственного, чем для частного учреждения. А поверх фотографии, прямо на глянцевой поверхности, чёрным маркером было выведено грубым, торопливым почерком одно-единственное слово: «СКОРО».
— Марк? — я коснулась его руки, почувствовав, как она внезапно одеревенела под моими пальцами, будто в один миг превратилась из живой плоти в холодный камень. — Ты знаешь это место?
Он молчал слишком долго — на несколько секунд дольше, чем позволяло простое удивление, — и в этом молчании я впервые за всё время нашего знакомства почувствовала не Тень, не панику, не привычную его сдержанность, а что-то похожее на настоящий, глубинный ужас взрослого человека, увидевшего призрак давно похороненного прошлого.
— Мистер Рейн? — Дельгадо тоже заметила его состояние, её голос стал острее, внимательнее. — Вы узнаёте это здание?
— Нет, — быстро сказал он, и это «нет» прозвучало настолько неубедительно, что даже я, ничего не знающая о его прошлом, безошибочно распознала ложь. — Никогда не видел. Возможно, это как-то связано с прежними владельцами виллы, с кем-то из их клиентов.
Дельгадо смотрела на него долгую секунду, явно тоже не поверив ни единому слову, но, будучи профессионалом, не стала давить в присутствии посторонних.
— Хорошо, — сказала она нейтрально. — Мы всё равно проверим здание по своим каналам — узнаем, что это за учреждение, кому принадлежит, действует ли до сих пор. Возможно, всплывёт связь, которую вы сейчас не видите.
Когда она со своими людьми удалилась к машинам, забрав пакет с уликой, Марк ещё долго стоял на краю газона, глядя в пустоту перед собой с таким выражением лица, будто вот-вот потеряет сознание. Я осторожно взяла его за руку.
— Марк, — тихо сказала я. — Ты меня пугаешь сильнее, чем любой конверт от синдиката. Что это за место?
Он вздрогнул, будто очнувшись, и посмотрел на меня взглядом, полным такой откровенной, беззащитной боли, что у меня самой перехватило дыхание.
— Это не связано со Скарлетт, — сказал он вдруг ни к месту, — я имею в виду, не связано ни с твоим прошлым, ни с Владом. Я никогда никому не рассказывал об этом месте, Стеша. Ни спонсорам, ни журналистам, ни даже Диего. Только доктор Берг знает часть правды, потому что именно он вытаскивал меня оттуда, когда мне было девятнадцать.
— Вытаскивал откуда? — прошептала я, чувствуя, как земля будто уходит из-под ног.
— Это психиатрическая клиника в Неваде, — произнёс он наконец, с трудом выталкивая из себя каждое слово, будто оно физически ранило горло. — Закрытое учреждение для трудных, проблемных подростков с... особенностями психики. Меня продержали там почти год, после того как впервые проявилась Тень в её самой опасной, неконтролируемой форме — до того, как я научился хоть немного её приручать. Я заплатил огромные деньги, чтобы информация об этом месте никогда, ни при каких обстоятельствах не всплыла в прессе.
Я стояла молча, переваривая услышанное, а в моей голове тем временем выстраивалась пугающая, холодная логика.
— Если ты никому не рассказывал, — медленно произнесла я, — если даже Диего не знает, а информация была засекречена такими деньгами... то как об этом узнал синдикат?
Марк посмотрел на меня, и в его глазах отразился тот же самый вопрос, который жёг изнутри и меня саму.
— Значит, они копают не только под тебя, Стеша, — сказал он тихо, почти беззвучно. — Они копают под меня. Кто-то, обладающий очень серьёзными ресурсами, добрался до информации, которую пытались похоронить ценой миллионов долларов почти пятнадцать лет назад. И это пугает меня едва ли не больше, чем угроза лично тебе, потому что это означает, что мы имеем дело не просто с уличным сутенёрским синдикатом, а с кем-то, у кого есть доступ к архивам, к судам по делам несовершеннолетних, к засекреченным медицинским записям. С кем-то, кто играет в куда более долгую и грязную игру.
Мы вернулись в дом в тяжёлом, оглушённом молчании, и я видела, как весь остаток утра Марк ходил будто сам не свой, погружённый в тревожные размышления, то и дело хватаясь за телефон, чтобы позвонить кому-то из старых, доверенных людей и осторожно, обиняками, выяснить, не всплывала ли где-то информация о его давнем прошлом. Я не лезла с расспросами, понимая, что это его личная, глубоко похороненная рана, но не могла отделаться от нового, липкого чувства — не столько страха за себя, сколько тревоги за него, за то тёмное, потаённое место в его душе, которое кто-то теперь методично, безжалостно старался вскрыть заново.
Ближе к десяти утра, когда солнце уже начало припекать по-настоящему, а от бассейна поднимался лёгкий пар, я спустилась на кухню и застала там Розалинду, деловито составляющую список на клочке бумаги, — молоко, яйца, свежая зелень, специи, которых, по её словам, катастрофически не хватало после того, как дополнительная охрана Кастильо буквально смела все запасы за одно утро, будто саранча.
— Придётся съездить в город, — вздохнула она, пересчитывая пункты списка. — Диего выделит машину и одного из своих людей для сопровождения, но кто-то должен поехать со мной, помочь донести пакеты — Мария занята с бельём, а мои старые колени уже не те, что раньше.
— Я поеду, — вырвалось у меня прежде, чем я успела как следует обдумать эти слова. Мысль о том, чтобы хоть на час выбраться за пределы этих высоких белых стен, вдохнуть воздух обычного, будничного мира, показалась мне вдруг настолько заманчивой, что я даже не заметила, как загорелись мои глаза.
— Я бы с радостью взяла тебя, детка, — Розалинда посмотрела на меня с сомнением, — но сначала спроси разрешения у сеньора Марка. После сегодняшней ночи он вряд ли обрадуется этой идее.
Я нашла Марка в его кабинете — он всё ещё сидел за столом, обложенный какими-то старыми бумагами, явно перебирая архив собственной юности в поисках зацепки, разложив папки веером, как гадальные карты. Увидев меня в дверях, он на секунду отвлёкся от своих мрачных мыслей, и его лицо чуть смягчилось.
— Марк, — начала я осторожно, — Розалинде нужно съездить за продуктами в город. Я хотела бы поехать с ней, помочь.
Его лицо мгновенно изменилось — вся мягкость улетучилась, сменившись жёсткой, категоричной решимостью.
— Нет, — сказал он коротко, без всяких колебаний. — Об этом не может быть и речи, Стеша. Особенно сегодня, особенно после того, что случилось ночью.
— Марк, я всего лишь хочу съездить в магазин, — я почувствовала, как во мне поднимается знакомое, упрямое раздражение. — Не в клуб, не на публичное мероприятие. В обычный супермаркет, с охраной, всего на час.
— Ты не выходишь за пределы виллы, — его голос стал жёстче, почти командным тоном, каким он, наверное, разговаривал с механиками своей команды перед стартом. — Ни сегодня, ни завтра, ни пока Дельгадо и Кастильо не разберутся в масштабе угрозы. Это не обсуждается.
— Не обсуждается? — я почувствовала, как злость поднимается горячей волной к самому горлу. — Марк, ты сам вчера говорил мне, что не хочешь, чтобы я была цветком в клетке! А теперь запираешь меня в четырёх стенах, будто я твоя пленница, а не человек с собственной волей!
— Это другое, Стеша! — он резко встал из-за стола, и в его голосе прорвалось нечто похожее на настоящий, неподдельный страх. — Клетка Тени — это метафора эмоциональной зависимости, я говорил о другом! А сейчас речь идёт о твоей физической безопасности, о реальной, конкретной угрозе, которая уже прощупывала мой забор этой ночью! Ты можешь хоть на секунду перестать спорить со мной из принципа и просто довериться моему решению?!
— Довериться?! — я тоже повысила голос, чувствуя, как внутри закипает вся накопившаяся за эти дни усталость от постоянного страха, от постоянной зависимости от чужой воли. — Марк, вся моя жизнь до встречи с тобой была одним долгим уроком того, что доверие мужчинам, которые «знают лучше», заканчивается синяками и клетками! Я не хочу снова быть той, кого просто держат взаперти ради её же блага, даже если это благо исходит от человека, которого я... — я осеклась, не решаясь договорить это слово вслух.
Марк замер, глядя на меня с выражением, в котором смешались боль, понимание и упрямая, непреклонная решимость.
— Мне жаль, что твой прошлый опыт заставляет тебя видеть в любом ограничении угрозу, — сказал он тише, но всё так же твёрдо. — Но именно сегодня, именно после конверта с фотографией, о котором ты даже не знаешь всей правды, я не готов рисковать. Розалинда поедет с двумя вооружёнными людьми Кастильо, они справятся без тебя. А ты останешься здесь, и точка.
Я развернулась и вышла из кабинета, не сказав больше ни слова, кипя от обиды и бессильной злости, но где-то глубоко внутри, за пеленой этой обиды, прекрасно понимая его правоту — понимание, которое отнюдь не делало саму ситуацию менее унизительной.
Розалинда уехала около полудня в сопровождении двух серьёзных, немногословных мужчин из агентства Кастильо, а я осталась бродить по вилле в тягостном, раздражённом настроении, то принимаясь помогать Марии с бельём, то бросая эту затею на середине, не в силах сосредоточиться ни на чём. Я механически складывала полотенца, но мысли мои крутились где-то далеко, между гневом на Марка и страхом за него, между желанием доказать свою самостоятельность и пониманием, что мир снаружи этих стен и правда стал опаснее с каждым часом.
Именно в таком состоянии, взвинченная и обиженная, я и застала Марка в спортзале ближе к трём часам дня. Просторное помещение на цокольном этаже виллы — с зеркальными стенами, рядами тренажёров и подвешенной к потолку тяжёлой боксёрской грушей — было залито резким белым светом, от которого всё вокруг казалось стерильным и слишком ярким.
Марк стоял у груши, методично, яростно избивая её без перчаток, костяшки его пальцев уже начинали краснеть от ударов, каждый из которых отдавался глухим, тяжёлым звуком, будто где-то внутри груши бился испуганный зверь. На лице у него застыло то самое отсутствующее, отрешённое выражение, которое обычно предшествовало появлению Тени, а майка на спине потемнела от пота, прилипнув к мышцам, которые двигались с почти механической, отработанной точностью — раз, два, три, — без единой паузы, без единого вздоха облегчения.
— Марк, — окликнула я осторожно, забыв на секунду про нашу утреннюю ссору, — тебе не кажется, что стоит остановиться, пока ты не разбил руки в кровь?
Он остановился, тяжело дыша, и повернулся ко мне — и по тому, каким тёмным, лихорадочным был его взгляд, я мгновенно поняла, что весь день, проведённый в мучительных раскопках собственного прошлого, довёл его до предела. Пот стекал по его вискам, капал с подбородка на резиновое покрытие пола, а глаза, обычно тёплые, карие, сейчас казались почти чёрными, будто зрачки поглотили всю радужку целиком.
— Хочешь продолжить нашу тренировку? — спросил он неожиданно резко, кивая на боксёрские перчатки, лежащие на скамье. — Раз уж ты всё равно торчишь взаперти по моей вине, может, хотя бы с пользой проведём время.
Что-то в его тоне заставило меня насторожиться — какая-то нехарактерная резкость, почти отчаяние, спрятанное за деловитой репликой, — но обида после утренней ссоры пересилила осторожность. Однако, прежде чем сделать шаг на ринг, я опустила взгляд на свое форменное платье и нахмурилась.
— Марк, я вообще-то в платье, — сухо заметила я, указывая на подол серой формы. — В таком наряде только на ринг и выходить. Мне нужна хотя бы какая-то сменная одежда для тренировок, если ты действительно собрался меня учить.
Марк коротко выдохнул, не опуская лап, и кивнул в сторону дальней стены спортзала.
— Можешь взять на скамейке, — коротко бросил он. — Там лежит новый комплект. Специально для тебя.
Я удивленно приподняла брови, повернулась к деревянной лавке и действительно увидела там аккуратно сложенную стопку: черные спортивные лосины и облегающий топ из плотной технологичной ткани. По размеру они выглядели на удивление миниатюрными — как раз на мою хрупкую фигуру.
Я недоверчиво прищурилась, переводя взгляд с одежды на его массивную, широкую фигуру, и не удержалась от шпильки:
— Марк... Не ты ли сам носишь такие маленькие вещи? Ибо откуда вообще у тебя в доме одежда такого размера? Только не говори мне, что это вещи той брюнетки с террасы. Я в чужие обноски не полезу.
Лицо Марка на секунду окаменело, а в серых глазах мелькнуло отчетливое раздражение, смешанное с глухим недовольством от того, что я вспомнила его вечернюю гостью.
— Розалинда заказала это сегодня утром по моей просьбе, Стеша. Из спортивного магазина, — отрезал он, и его голос прозвучал на октаву ниже. — Специально под твои параметры, которые она сняла, пока подгоняла тебе форму. Так что переодевайся и не трать мое время.
Ничего не ответив, я взяла вещи и ушла в раздевалку. Спортивный комплект сел как влитой. Вернувшись в зал, я не раздумывая взяла перчатки, натянула их, чувствуя, как жёсткая ткань стягивает костяшки, и встала в стойку напротив него, как учил Диего накануне — колени чуть согнуты, подбородок опущен, кулаки у щёк.
— Атакуй, — коротко сказал он, поднимая тренировочные подушки перед собой. — Всё, что я тебе показывал. Без жалости.
Я начала отрабатывать удары — сначала неуверенно, целясь в центр подушки и промахиваясь на несколько сантиметров, потом, распаляясь от собственного азарта и остаточной злости после ссоры, всё резче и увереннее. Джеб, ещё джеб, кросс правой — Марк вбивал в меня эту последовательность, заставляя повторять её десятки раз, пока движения не начали становиться механическими, почти рефлекторными. Марк молча принимал удары, изредка коротко поправляя стойку или технику — «локоть выше», «не разворачивай бедро так резко», — но его глаза оставались какими-то стеклянными, отрешёнными, будто он смотрел не на меня, а сквозь меня, в какую-то свою внутреннюю точку, туда, где, наверное, до сих пор существовало то самое здание из бледного кирпича с решётками на окнах.
— Теперь удар ногой, — сказал он, отступая на шаг и опуская одну из подушек ниже, к своему бедру. — Как я показывал утром. Прямой удар в корпус условного противника.
Я размахнулась и нанесла удар — резкий, хлёсткий, вложив в него всю накопившуюся за день злость и растерянность, весь тот гнев, который копился во мне ещё с утреннего разговора в кабинете. Но вместо того чтобы принять удар, как раньше, Марк вдруг молниеносным, почти нечеловеческим движением перехватил мою ногу прямо в воздухе, сжав лодыжку железной хваткой.
Я потеряла равновесие, дёрнулась, пытаясь высвободиться, но его пальцы держали крепко, а взгляд, поднявшийся на меня, был уже совсем другим — тёмным, тяжёлым, лишённым той человеческой мягкости, которую я так хорошо успела узнать. Тень смотрела на меня его глазами, и в этом взгляде читалось что-то первобытное, собственническое, лишённое всякой рациональности. Я видела, как исчезли привычные морщинки вокруг его глаз, как разгладилось лицо, будто под кожей проступила совсем другая, более жёсткая и хищная маска.
— Марк? — прошептала я, чувствуя, как ледяной страх сковывает грудь. — Марк, отпусти, пожалуйста...
Он не ответил. Вместо этого одним резким, отработанным движением он дёрнул меня за захваченную ногу на себя, заставив потерять равновесие окончательно, и, прежде чем я успела хоть как-то среагировать — вспомнить хоть один из уроков о том, что нужно драться до конца, не сдаваться, — он просто перехватил меня поперёк талии и одним слитным, пугающе лёгким движением закинул себе на плечо, будто я весила не больше пёрышка.
— Марк, отпусти меня немедленно! — закричала я, забарабанив кулаками по его спине, чувствуя, как кровь приливает к голове от неудобного положения, а паника разгорается внутри всё ярче, вытесняя из головы всё, чему меня учили последние два дня. — Что ты делаешь?!
Он молчал. Абсолютно, пугающе молчал, шагая широким, уверенным шагом через спортзал, вверх по лестнице, не обращая ни малейшего внимания на мои крики и удары. Каждый его шаг отдавался у меня в животе, а перевёрнутый мир вокруг — ступеньки лестницы, потом коридор, потом резной деревянный плинтус — плыл перед глазами размытой, тревожной картинкой. Я вспомнила слова его о том, что нужно бороться до самого конца, что нельзя позволять себя куда-то унести, но что-то во мне — какое-то глубинное, инстинктивное чувство — подсказывало, что это не Влад, не чужой похититель, а Марк, пусть и захваченный своей второй, тёмной стороной, и потому мои удары становились всё слабее, а крики — всё тише, сменяясь испуганным, растерянным молчанием.
Он внёс меня в свою спальню — просторную, строгую комнату, которую я до этого видела лишь мельком, с тёмной мебелью из массива дерева и огромным окном во всю стену, за которым виднелись очертания холмов, — и одним движением, без всякой грубости, но и без малейшей нежности, кинул меня на широкую кровать.
Я тут же попыталась подняться, откатиться в сторону, судорожно нащупывая опору руками на смятом покрывале, но он навалился на меня всем весом прежде, чем я успела хоть на дюйм отодвинуться, прижимая меня к матрасу своим большим, тяжёлым телом так, что бежать было уже некуда. Я почувствовала, как его дыхание, тяжёлое, неровное, обжигает мою шею, и на секунду весь мир сузился до этого единственного ощущения — веса его тела, стука собственного сердца, отдающегося в ушах, и абсолютной, беспомощной неподвижности.
— Марк, пожалуйста, — прошептала я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а глаза жгут непрошеные слёзы страха. — Я знаю, что ты там, внутри. Пожалуйста, вернись, не надо...
Он не ответил ни словом — вместо этого его губы вдруг накрыли мои в жадном, требовательном поцелуе, и следом, не отрываясь, спустились ниже — на подбородок, на шею, на ключицы, покрывая мою кожу быстрыми, обжигающими, почти лихорадочными поцелуями, будто он изголодался по этому прикосновению не один месяц, а целую жизнь. Его руки при этом крепко удерживали мои запястья над головой, лишая меня всякой возможности сопротивляться.
Первые секунды я застыла от чистого, животного ужаса — тело сковало, будто парализовало, а в голове звенела единственная мысль: это конец, это то, чего я боялась больше всего с самой первой ночи в трейлере отца, повторение, только на этот раз без права на спасение. Но чем дольше длились эти поцелуи, тем яснее я начинала различать в его прикосновениях нечто иное, нечто, разительно отличающееся от той грубой, безразличной жестокости, которую я знала по своему прошлому, — в них была странная, почти отчаянная нежность, будто даже сама Тень, вопреки собственной хищной природе, боялась причинить мне настоящую боль. Его пальцы, сжимавшие мои запястья, держали крепко, но не выкручивали, не давили до синяков — будто где-то на самой глубине этого чужого, тёмного существа теплилась память о том, что я хрупкая, что меня нужно беречь, даже если сам он этого сейчас не осознавал.
— Марк, — прошептала я снова, уже не со страхом, а с какой-то новой, растерянной дрожью в голосе, когда его губы на мгновение оторвались от моей кожи, — это ты? Хоть немного?
Он поднял голову, и в его глазах, всё ещё тёмных, всё ещё чужих, на долю секунды мелькнуло что-то узнаваемое — та самая мучительная, раздвоенная борьба, которую я уже видела раньше в гараже.
— Не знаю, — выдохнул он хрипло, и его голос прозвучал ниже, грубее обычного. — Не знаю, Стеша. Просто... не отталкивай меня сейчас. Пожалуйста.
Что-то в этой простой, отчаянной мольбе тронуло меня сильнее, чем любые слова из его обычного, дневного состояния, и я, вместо того чтобы снова попытаться вырваться, вдруг сама, неожиданно для себя, чуть подалась навстречу его прикосновениям, позволяя рукам освободиться из его хватки не для борьбы, а для того, чтобы осторожно коснуться его волос, его плеч.
Он застонал — низко, почти болезненно, — и снова приник к моим губам, на этот раз медленнее, будто позволяя себе распробовать этот поцелуй, а не просто захватить его силой. Его пальцы скользнули по краю моего топа, нащупывая замок, и я почувствовала, как внутри меня всё сжимается — не только от страха, но и от совершенно незнакомого, пугающе сладкого волнения, разгорающегося где-то глубоко в животе, волнения, о существовании которого я до этой самой минуты даже не подозревала.
— Марк, — прошептала я снова, на этот раз тише, почти неслышно, между поцелуями, — у меня... у меня никогда не было никого. Раньше. Ни с кем.
Эти слова, произнесённые едва слышным шёпотом, странным образом прорезали пелену, застилавшую его взгляд. Его руки, уже успевшие расстегнуть полузамок, вдруг замерли, будто наткнувшись на невидимую преграду.
Он отпрянул — резко, судорожно, будто обжёгшись, — и скатился с меня на другой край кровати, тяжело дыша, обхватив голову руками. Я видела, как дрожат его плечи, как всё его тело сотрясает крупная, почти конвульсивная дрожь, и через несколько долгих, мучительных секунд его взгляд, снова поднявшийся на меня, был уже совсем другим — испуганным, потерянным, абсолютно человеческим.
— Боже, — прошептал он, и его голос дрожал так сильно, что я едва узнавала его. — Боже, Стеша, что я... что я чуть не сделал?
— Марк, — я подтянула к себе край расстёгнутого топа, дрожащими пальцами возвращая собачку на место, — ты вернулся?
— Я не помню, — он смотрел на свои собственные руки так, будто видел их впервые в жизни, с ужасом и отвращением, поворачивая ладони то одной, то другой стороной, будто искал на них несуществующую кровь. — Я помню тренировку, помню, как ты ударила ногой, а потом... потом просто провал, темнота, и я снова здесь, а ты... — он осёкся, глядя на меня с таким мучительным, раздирающим душу выражением вины, что мне самой захотелось броситься утешать его, а не бояться. — Я потащил тебя сюда силой. Я... я целовал тебя, не спрашивая, не давая тебе шанса сказать «нет». Я чуть не...
— Но не сделал, — тихо перебила я его, хотя внутри у меня всё ещё дрожало эхо пережитого страха, смешанное с чем-то новым, незнакомым, чему я пока не могла подобрать название. — Ты остановился, Марк. В самый последний момент, когда я меньше всего этого ожидала, ты остановился.
— Это не оправдание, — он покачал головой, отодвигаясь ещё дальше, будто боялся находиться рядом со мной хоть на сантиметр ближе необходимого. — Стеша, то, что произошло — это не романтика, не страсть, это ровно то, о чём я предупреждал тебя. Тень не любит — она берёт то, что хочет, не спрашивая разрешения. Сегодня я причинил тебе именно тот вид насилия, от которого поклялся тебя защищать. Я ничем не лучше того ублюдка Влада, если то, что произошло минуту назад, вообще имеет право называться иначе, чем...
— Хватит, — я резко села на кровати, чувствуя, как во мне поднимается странная, непреклонная решимость защитить его от него самого. — Марк, посмотри на меня. Я знаю разницу между Владом и тобой лучше, чем кто-либо другой на этой земле. Как бы странно это не звучало, ведь я знаю тебя буквально пару дней. Влад никогда бы не остановился. Ни на середине, ни в конце, ни при каких обстоятельствах — только если бы кто-то физически оттащил его от меня силой. А ты остановился сам, изнутри, услышав всего одну фразу о моём прошлом. Это не одно и то же, Марк. Это очень, очень разные вещи.
Он посмотрел на меня долгим, полным муки взглядом, но я видела, что мои слова хоть немного, но пробили ту стену отчаяния и самоненависти, которая начала выстраиваться вокруг него.
— Мне нужно... мне нужно побыть одному, — сказал он наконец, хрипло, вставая с кровати и отходя к окну, спиной ко мне, будто не в силах больше смотреть мне в глаза. — Прости меня, Стеша. За всё это. За то, что напугал тебя. За то, что вообще позволил Тени зайти так далеко в моём собственном доме, рядом с человеком, которого я поклялся защищать любой ценой.
Я медленно поднялась с кровати, всё ещё чувствуя дрожь в коленях, но что-то — то самое упрямое, неистребимое чувство, которое всегда толкало меня навстречу опасности вместо бегства от неё, — заставило меня подойти к нему сзади и осторожно коснуться его напряжённой спины.
— Я не жалею, что осталась, — тихо сказала я, хотя сама до конца не была уверена, насколько это правда, а насколько — попытка успокоить нас обоих. — Испугалась — да. Но не жалею. И знаешь что, Марк? Именно то, что ты смог остановиться сам, без чьей-либо помощи, — это первое настоящее доказательство того, что Тень не полностью управляет тобой. Что где-то внутри, даже в самом её разгаре, ты всё ещё остаёшься собой достаточно, чтобы услышать меня и среагировать. Это не слабость. Это, может быть, единственная надежда на то, что однажды ты сможешь научиться держать её под контролем полностью.
Он медленно повернулся ко мне, и в его глазах, всё ещё влажных от пережитого потрясения, светилась та же самая мучительная смесь благодарности и недоверия к самому себе, которую я уже видела прежде.
— Ты либо самая мудрая девушка, которую я когда-либо встречал, — сказал он тихо, — либо самая безрассудная. Возможно, и то и другое одновременно.
— Мне об этом уже говорили, — я слабо улыбнулась, вспоминая собственные слова, сказанные ему прошлой ночью на террасе, и на мгновение мне показалось, что даже в этой пугающей, странной ситуации между нами родилась какая-то новая, хрупкая, но настоящая близость — не физическая, а куда более глубокая, основанная на честности перед лицом самого тёмного, что таилось в его душе.
Мы простояли так ещё долго, не касаясь друг друга, но и не отходя друг от друга ни на шаг, пока за окном не начали сгущаться первые вечерние тени, а откуда-то снизу, со двора, не донёсся шум возвращающейся машины — Розалинда наконец приехала из города с продуктами, и вместе с этим привычным, будничным звуком в комнату будто снова вернулась хрупкая, но необходимая нить нормальности, за которую оставалось только цепляться, пока где-то там, за пределами виллы, продолжали плестись невидимые нити заговора, нацеленного на разрушение и без того хрупкого, только зарождающегося между нами доверия.
Спустившись вниз навстречу Розалинде, я застала на кухне непривычную суету — Диего стоял у входа с мрачным, напряжённым лицом, держа в руках трубку домашнего телефона, и, увидев меня, знаком попросил задержаться.
— Что случилось? — спросила я, чувствуя, как внутри снова холодеет от нехорошего предчувствия.
— Звонили из больницы Сидарс-Синай, — сказал он медленно, взвешивая каждое слово. — Насчёт Скарлетт Донован. Её нашли сегодня рано утром без сознания на обочине дороги, ведущей от нашей виллы вниз, к шоссе. Судя по всему, она остановила машину, вышла из салона — то ли шину проверить, то ли позвонить кому-то, — и в этот момент на неё напали. Удар по голове чем-то тяжёлым, сотрясение, несколько швов. Её нашёл случайный водитель уже под утро, вызвал скорую.
Я почувствовала, как пол уходит из-под ног во второй раз за этот безумный день.
— Она в сознании? — выдавила я, чувствуя странную, противоречивую смесь вины, тревоги и застарелой неприязни к этой женщине, которая ещё недавно смотрела на меня с таким презрением.
— Пришла в себя пару часов назад, — кивнул Диего. — Врачи говорят, жизни ничего не угрожает, но она в шоке, толком ничего не помнит о самом нападении — говорит, кто-то подошёл сзади, а дальше провал. Полиция уже начала расследование как отдельное дело, но, учитывая время, место и обстоятельства прошлой ночи... — он не договорил, но по его лицу было ясно, что мысль у нас обоих в этот момент возникла одна и та же.
— Марк уже знает? — тихо спросила я.
— Я как раз шёл сообщить ему, — Диего кивнул в сторону лестницы. — Он должен это услышать.
Я поднялась вместе с ним, чувствуя, как внутри снова закручивается тугая спираль тревоги, и когда мы вошли в кабинет, Марк, уже успевший немного прийти в себя после случившегося между нами, поднял на нас усталый, вопросительный взгляд.
— Босс, — сказал Диего без предисловий, — плохие новости насчёт мисс Донован.
Пока он пересказывал детали, я наблюдала, как лицо Марка бледнеет, а челюсть напрягается той самой знакомой линией, предвещающей внутреннюю борьбу.
— Она уехала одна, ночью, взбешённая, сразу после нашего разговора, — произнёс он наконец глухо, когда Диего закончил. — Если это действительно связано с людьми, устроившими разведку у забора... значит, они видели, как она уезжает, и решили, что возможно это Стеша. Но, когда поняли, что это не она бросили на обочине.
— Или это вообще не связано с синдикатом, — тихо предположила я, хотя сама уже не слишком верила в такую возможность. — Обычное ограбление, случайное совпадение по времени.
— Я не верю в подобные совпадения, — Марк покачал головой, и в его голосе прозвучала та же самая холодная, расчётливая решимость, которую я уже слышала от него после звонка Дельгадо. — Не в эту неделю. Не после конверта с фотографией клиники. Диего, узнай у полиции все детали, которые они готовы предоставить, и передай их Дельгадо — пусть сопоставит с ночным инцидентом у забора. И... — он на мгновение замялся, — организуй цветы и оплату всех медицинских счетов для Скарлетт. Анонимно, если это возможно, но проследи, чтобы у неё было всё необходимое.
— Даже после того, как она пригрозила слить прессе историю про твоё прошлое? — не удержалась я от вопроса.
Марк посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались усталость и что-то похожее на горькое, зрелое понимание человеческой природы.
— Даже после этого, — сказал он тихо. — Она пострадала, возможно, из-за меня, из-за близости ко мне, какой бы фальшивой эта близость ни была для нас обоих. Я не могу оставить это без последствий, просто потому что мы расстались плохо. Есть вещи, Стеша, которые остаются важными вне зависимости от личных обид.
Что-то в этом простом, но твёрдом решении тронуло меня сильнее, чем я готова была признать вслух, — ещё одно доказательство того, что за пугающей, хищной Тенью и за холодной публичной маской чемпиона мира скрывался человек, способный на настоящую, безусловную порядочность даже по отношению к тем, кто причинил ему боль.
Вечер опустился на виллу тихо, но напряжённо — все понимали, что круг угроз сжимается сразу с нескольких сторон: неизвестные, копающие в прошлом Марка, синдикат, всё ещё охотящийся за мной, и теперь ещё и вопрос о том, была ли атака на Скарлетт случайностью или же первым предупредительным выстрелом куда более масштабного плана. Ужин прошёл в почти полном молчании — даже обычно неунывающие Сэм и Дэн притихли, чувствуя общее напряжение, лишь изредка перекидываясь короткими фразами о расстановке дополнительных постов на ночь, а Розалинда, вернувшаяся из города с полными пакетами продуктов, весь вечер бросала на меня и на Марка внимательные, изучающие взгляды, явно уловив, что между нами произошло нечто важное, о чём ни один из нас не был готов говорить вслух.
Уже поздно ночью, лёжа без сна в своей маленькой комнате, я снова и снова прокручивала в голове события этого безумного, изматывающего дня — утреннюю ссору о поездке за продуктами, пугающий момент в спальне Марка, когда Тень чуть не отняла у меня последнюю крупицу доверия к миру, и его последующее, мучительное раскаяние, куда более убедительное, чем любые слова оправдания. Я думала о загадочной клинике в Неваде, о том, кто мог обладать достаточными ресурсами и терпением, чтобы откопать пятнадцатилетней давности тайну, спрятанную за миллионами долларов молчания. Я думала о Скарлетт, лежащей сейчас на больничной койке с перевязанной головой, и о том, была ли она случайной жертвой или же первой пешкой в куда более изощрённой, жестокой игре, разворачивающейся вокруг всех нас.
Но сильнее всего во мне звучали не эти тревожные мысли, а тихое, упрямое эхо собственных слов, сказанных Марку в его спальне несколько часов назад: то, что он смог остановиться сам, посреди самого разгара своей внутренней тьмы, услышав всего одну простую фразу о моём прошлом, — это не было слабостью. Это было первым, робким, но настоящим доказательством того, что где-то за всей этой пугающей, хищной бронёй Тени всё ещё бился живой, чувствующий, способный любить человек, ради которого, возможно, действительно стоило рисковать собственным, с таким трудом обретённым чувством безопасности.
За окном, там, где заканчивался тщательно охраняемый периметр виллы и начинался равнодушный, полный опасностей большой город, продолжала плестись невидимая, терпеливая паутина тех, кто хотел лишить меня свободы во второй раз, а Марка — единственного шанса когда-либо примириться с собственным прошлым. Но впервые за эту долгую, страшную ночь я засыпала не с чувством беспомощной жертвы, а с чем-то новым, окрепшим внутри меня — с решимостью бороться за это хрупкое, только начинающее зарождаться будущее, каким бы опасным и неопределённым оно ни казалось в свете всего произошедшего.
Тгк: Руна Нуар и ее истории 🖤📚