Глава 9
Стефания
Первое, что я слышала каждое утро на вилле Голливуд-Хиллс, — это тишина. Не та мертвая, гулкая тишина сгоревшего дома, в которой каждый скрип половицы напоминал мне о пепле. И не та вязкая, липкая тишина квартиры Влада, где за стенами прятался хищник в дорогом костюме. Здесь тишина была другой — почти живой. За окном моей маленькой комнаты в крыле для персонала шелестели кипарисы, где-то далеко внизу, у подножия холма, гудел просыпающийся город, а из кухни уже поднимался густой, тёплый запах свежесваренного кофе и лепёшек, которые Розалинда пекла на маленькой чугунной сковороде.
Я открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок. Шок всё ещё держал моё тело в тугом, невидимом корсете, размывая границы времени. Прошло всего два дня. Ровно два дня с тех пор, как Марк Рейн привез меня в этот огромный, холодный замок из стекла и бетона, вырвав из рук Влада на том промокшем перекрестке. Вчера был мой самый первый рабочий день — Розалинда водила меня по бесконечным коридорам, показывала, как пользоваться профессиональными моющими средствами, где лежат тяжелые рулоны льняных простыней и как правильно полировать краны, чтобы на них не оставалось следов от жесткой калифорнийской воды. Вчера я двигалась как автомат, послушно кивая и повторяя за ней движения. Мой мозг, спасаясь от посттравматического стресса, просто отключил все эмоции, оставив только сухую, механическую исполнительность.
Но сегодня, на второй день, туман в голове начал постепенно рассеиваться, уступая место звенящей, болезненной реальности.
Я села на кровати, потянулась и по привычке, которая выработалась у меня с тринадцати лет, потянула руку к шее. Пальцы скользнули по ключицам, поднялись к ложбинке у основания горла... и замерли.
Там ничего не было.
Холодный пот мгновенно прошиб меня от затылка до поясницы. Я резко, до боли в суставах, зарылась пальцами в кожу, надеясь, что тонкая цепочка просто съехала на спину или запуталась в волосах. Ничего. Абсолютная пустота.
Моя подвеска. Серебряная лилия. Единственная вещь, которая связывала меня со Стефанией Ланской из Кинг-Сити, с моей прошлой жизнью, с родителями. Я была уверена, что кулон на мне. Все эти сорок восемь часов в полицейском участке и на вилле я пребывала в таком сильном эмоциональном оцепенении, что даже не замечала отсутствия металла на коже. Шок работал как мощная анестезия. И вот сейчас, когда анестезия начала отходить, я осознала: я потеряла его.
— Нет, нет, нет, только не это, — прошептала я, сбрасывая одеяло.
Я упала на колени прямо на холодный деревянный пол, принялась лихорадочно обшаривать простыни, заглядывать под узкую кровать, перерывать подушки. Разум лихорадочно выстраивал логические цепочки, пытаясь вспомнить, где именно я могла его выронить. На мотоцикле Марка? В полицейском участке, когда меня заставляли снимать металлические предметы перед допросом? Или... или он остался в руках у Влада, когда тот тащил меня за шиворот к машине? От последней мысли к горлу подступила тошнота. Если кулон остался там, в той проклятой квартире, я никогда его не верну.
— Стеша! — раздался снизу звонкий, чуть хрипловатый от возраста голос Розалинды, прервав мою нарастающую панику. — Кофе стынет, детка! Вставай, работы сегодня выше крыши!
Я заставила себя глубоко вдохнуть, подавляя подступающие к глазам слезы. Мой внутренний психолог, тот самый безжалостный аналитик, которого я взрастила в себе за годы наблюдения за пьяными дальнобойщиками и фальшивыми улыбками на заправке в Кинг-Сити, включился мгновенно.
«Так, стоп. Паника деструктивна. Фиксируй факты: кулона нет. Ты не знаешь, где он. Сейчас у тебя есть обязанности. Если ты проявишь слабость, тебя сочтут ненадежной и вышвырнут отсюда. Сначала работа, расследование потом».
Я быстро натянула форму горничной. Глядя в маленькое зеркало над раковиной, я машинально заплела волосы в тугую, строгую косу. Из зеркала на меня смотрело изможденное лицо с неестественно расширенными от страха зрачками и бледными губами. Но я расправила плечи, завязала передник тугим, безупречным узлом на талии и вышла из комнаты.
Я быстро спустилась по широкой мраморной лестнице, ведущей в кухню цокольного этажа. Розалинда уже накрывала на стол для персонала в углу огромной кухни, отдельно от парадной столовой, где, по её словам, «сеньор Марк почти никогда не завтракает вовремя».
— Доброе утро, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от потери подвески.
— Доброе, если оно вообще бывает добрым в этом доме, — фыркнула Розалинда, но в её голосе не было злости, только привычная, усталая ирония человека, который проработал здесь слишком много лет, чтобы чему-то удивляться. Она подвинула ко мне тарелку с горячими лепёшками и поставила чашку дымящегося кофе. — Ешь. Ты бледная как смерть сегодня, детка. Худая, как весенняя ветка. Мария! Иди уже, кофе стынет!
Из кладовой выглянула Мария. Она застенчиво улыбнулась мне и села рядом, аккуратно расправив свой передник.
— Buenos días, Стеша, — тихо сказала она.
Мы работали бок о бок всего второй день, и хотя Мария почти не говорила по-английски, а я немного знала испанский, между нами как-то незаметно установилось молчаливое, тёплое понимание. Это было то самое особое понимание, которое возникает между людьми, пережившими слишком много плохого, чтобы нуждаться в лишних словах. Она видела мои трясущиеся руки вчера, когда я мыла полы в гостиной, и просто молча забрала у меня тяжелое ведро, сделав большую часть работы за меня.
— Розалинда, — осторожно спросила я, размешивая сахар в чашке и стараясь смотреть исключительно на круги в черной жидкости, — а можно мне сегодня... ну, ближе к вечеру, позвонить бабушке? Из дома? У меня совсем нет денег на телефон.
Я не стала уточнять, где именно — «там» давно стало у меня универсальным словом для обозначения квартиры Влада, места, которое я старательно избегала называть вслух, будто одно упоминание могло притянуть его обратно в мою жизнь.
Розалинда посмотрела на меня внимательно, её проницательные темные глаза на секунду сузились. Она поставила кофейник на плиту и кивнула.
— Конечно, детка. Есть городской телефон в бельевой на первом этаже, сеньор Марк разрешает персоналу им пользоваться для личных звонков, если это недолго и не международные линии с большим тарифом. Твоя бабушка живёт в Штатах?
— В Кинг-Сити, — тихо ответила я. — Это недалеко, несколько часов на автобусе. Просто... у неё слабое сердце. И совсем нет денег на лекарства. Я должна сказать ей, что я жива, что у меня есть работа...
Розалинда ничего не ответила, только легонько сжала моё плечо, проходя мимо, — коротким, невесомым жестом, который сказал больше, чем любые слова утешения.
— Позвонишь после обеда, — сказала она уже от плиты, переворачивая очередную лепешку. — Сейчас ешь, а то остынет всё, а ты сегодня весь день на ногах. У нашего хозяина сегодня важный день.
Мария, до этого молча жевавшая свою лепёшку, вдруг подняла на меня глаза и произнесла на ломаном английском, тщательно подбирая и коверкая слова:
— Твоя бабушка... она будет гордиться тобой. Ты выжила. Это главное, Стеша. Остальное... Dios поможет.
Простая фраза, но у меня резко защипало в носу. Я быстро опустила взгляд в чашку, пряча непрошеные слёзы, и молча кивнула, не в силах ничего ответить из-за стоящего в горле комка.
— Как спалось на новом месте? — спросила Розалинда, разливая себе кофе и садясь напротив меня.
— Хорошо, — соврала я, глядя в сторону. — Спасибо. Здесь очень удобная кровать.
Розалинда бросила на меня короткий, слишком проницательный взгляд поверх чашки. Она не была дурой — это я поняла ещё вчера, в свой первый день. За её простонародной, домашней манерой прятался цепкий, глубокий ум человека, который слишком долго жил рядом с чужой тайной, чтобы не научиться её распознавать по малейшим нюансам поведения.
— Ты кричала сегодня ночью, — тихо сказала она, не глядя на меня, будто бы это было самым обычным замечанием на свете. — Я слышала через стену. И вчера кричала тоже. Не в первый раз уже.
Я замерла с чашкой у самых губ. Щёки мгновенно вспыхнули от жгучего стыда. Мне казалось, что я веду себя тихо, что я научилась зажимать рот подушкой во время кошмаров еще в приюте.
— Простите, — прошептала я, опуская голову. — Я... я не хотела вас разбудить. Это просто плохие сны. Они пройдут, честное слово.
— Ты не о том думаешь, детка. — Розалинда наконец подняла на меня глаза, и в них было что-то материнское, невыносимо тяжёлое от собственной скрытой боли. — Меня не разбудить тем, что кричит человек, переживший беду. Меня разбудить может только тишина, когда крик внезапно обрывается, потому что человеку перекрыли горло. — Она сделала короткую паузу, вглядываясь в мое лицо. — В этом доме кричат по ночам. Часто. Очень часто, Стеша. Просто ты первая, кто кричит в крыле для прислуги, а не на третьем этаже.
Мне на секунду стало так холодно, будто кто-то приоткрыл окно в разгар январского бурана. Кожа на руках покрылась мелкими мурашками.
— На третьем этаже... — медленно, с трудом сглатывая слюну, повторила я. — Это... его крыло? Крыло мистера Рейна?
Розалинда резко поднялась, её стул с громким стуком отодвинулся по кафельному полу. Она забрала со стола пустую тарелку, и её движения стали сухими, дергаными, гораздо более резкими, чем секунду назад. Она явно пожалела о том, что сболтнула лишнее перед новой девчонкой.
— Доедай, Стеша. У нас сегодня действительно много работы. У сеньора Марка сегодня какие-то подготовительные тесты для квалификации. На территории виллы, в гаражах, полно инженеров из Италии, приехали механики команды. Шум будет стоять страшный. Тебе на второй этаж лучше вообще не подниматься без моей команды, а на третий — упаси тебя Бог зайти. Твоя задача на сегодня — постельное бельё в гостевых комнатах на втором этаже пора менять. И в прачечной скопилась гора полотенец после вчерашнего.
Это был классический, хрестоматийный манёвр ухода от опасной темы — резкая смена предмета разговора, ускоренная речь, соматическое движение прочь от собеседника к раковине с водой. Мой внутренний психоаналитик зафиксировал это с точностью до миллисекунды. Марк Рейн кричит по ночам. Человек, который выглядит как вылитый из стали монумент, чье имя гремит на спортивных каналах, ночью превращается в кого-то, кто издает такие же полные ужаса звуки, как и нищая сирота из Кинг-Сити. Что с ним происходит? Что скрывается за этой ледяной, непроницаемой маской «Железного человека»?
Вчера вечером, когда я в первый раз надела эту серую форму и пришла показаться ему в гостиную, между нами произошел странный, пугающий диалог. Он смотрел на меня так, словно я была не человеком, а каким-то призраком или опасным диким зверем, ворвавшимся в его стерильный мир. Его взгляд буквально прожигал во мне дыры, зрачки были огромными, почти черными, а руки мелко дрожали, хотя он отчаянно пытался это скрыть. Он разрешил называть его по имени — Марк. Но в его голосе, когда он произносил это, слышалось такое глубокое, почти осязаемое страдание, что мне захотелось подойти и коснуться его руки. Но я побоялась. Боялась пробудить того монстра, который с такой пугающей, первобытной жестокостью избивал Влада возле больницы.
— Хорошо, Розалинда, — просто сказала я, поднимаясь из-за стола. — Я поняла. Я начну с прачечной.
Около десяти часов утра воздух над холмами разорвал чудовищный, оглушительный рев мотора. Это было не похоже на обычный звук автомобиля — у Марка вообще не было машин, вся его жизнь и весь этот дом были подчинены только двухколесным монстрам. Это был чистый, концентрированный яростный крик разъяренного гоночного прототипа MotoGP. От этой вибрации задрожали массивные панорамные стекла в гостиной, а хрустальные подвески на люстре в холле тихо, испуганно зазвенели.
Я как раз стояла на стремянке в большой гостевой комнате на втором этаже, пытаясь снять тяжелые портьеры для стирки. От неожиданного звука я едва не потеряла равновесие и уцепилась за край карниза.
Из окна гостевой комнаты отлично просматривался задний двор виллы, переходящий в огромную, огороженную бетонным забором асфальтированную площадку рядом с подземными гаражами. Там, посреди серого полотна, стоял футуристического вида гоночный мотоцикл — угольно-черный, покрытый специальными техническими бирками, маркировками закрытых тестов, штрихкодами международной мотофедерации и наклейками официального технического контроля MotoGP. Такие бирки вешают только на предсерийные заводские прототипы, характеристики которых держатся в строжайшем секрете от конкурентов. Вокруг него суетились четверо мужчин в одинаковых серых комбинезонах с логотипами команды. У каждого в руках были планшеты, какие-то провода, датчики, подключенные прямо к карбоновому обтекателю байка.
А на самом мотоцикле сидел он.
Марк. На нем был тяжелый, плотный кожаный комбинезон, который делал его фигуру еще более массивной и пугающей. Шлем лежал на бензобаке. Его волосы были мокрыми от пота, лицо — бледным, застывшим, словно высеченным из куска известняка. Он о чем-то жестко, на повышенных тонах разговаривал с высоким пожилым мужчиной в строгом сером костюме, который стоял чуть поодаль с планшетом в руках.
Я прижалась лбом к прохладному стеклу, не в силах оторвать взгляд. Мой внутренний аналитик включился на полную мощность, считывая язык его тела. Марк постоянно дергал левым плечом — резкое, компульсивное движение, повторяющееся каждые две-три минуты. Его пальцы на руле сжимались с такой силой, что даже через толстую кожу перчаток было видно, как напряжены сухожилия. Он выглядел... нестабильно. Словно внутри него шла глухая, страшная война, и гоночные тесты были лишь попыткой выплеснуть эту разрушительную энергию наружу, в асфальт.
Вдруг, словно почувствовав мой взгляд, Марк резко вскинул голову вверх. Прямо на окна второго этажа.
Я отшатнулась от стекла так быстро, словно в меня выстрелили. Сердце забилось где-то в районе горла, лихорадочно и прерывисто. Успел ли он меня заметить? Не знаю. Но этот его мимолетный взгляд — дикий, потемневший, полный какой-то необъяснимой, хищной тоски — заставил меня судорожно схватиться за воротник платья.
И снова эта пустота под пальцами. Моего кулона нет. Нет моей лилии.
Слезы, которые я сдерживала всё утро, наконец прорвались наружу. Я сползла со стремянки прямо на пол, среди кучи пыльных тяжелых портьер, уткнулась лицом в колени и тихо, беззвучно разрыдалась. Физическая потеря кулона наложилась на общий ужас последних дней, ломая мою хваленую психологическую защиту. Я чувствовала себя абсолютно голой, беззащитной перед этим огромным миром, перед этим странным домом и его пугающим хозяином. Кулон был моим якорем. Моей связью с родителями, которые подарили мне его перед смертью, сказав: «Стеша, ты как этот цветок. Ты сможешь прорасти сквозь любую грязь, если будешь помнить, кто ты». И теперь этого якоря не было.
— О, сеньорита Стеша... — раздался от двери тихий, испуганный голос Марии.
Она вошла в комнату с корзиной для белья и замерла, увидав меня на полу. Её доброе лицо мгновенно налилось сочувствием. Она бросила корзину, быстро подбежала ко мне и опустилась на корточки, несмело протягивая руку к моему плечу.
— Что случилось? Твой больно? Эй, детка, no llores, пожалуйста, не плачь...
Я подняла на неё заплаканное лицо, вытирая щеки тыльной стороной ладони. Форма горничной казалась мне сейчас тюремной робой.
— Мария... я потеряла его, — всхлипнула я, переходя на прерывистый шепот, хотя понимала, что она половину слов не разберет. — Кулон. Мой серебряный кулон, лилия на цепочке. Он был на мне... я думала, он на мне! А сегодня утром проснулась — его нет. Я не знаю, где он! Если он остался у Влада или в участке... это всё. Это была единственная вещь от родителей. Единственная! Понимаешь?
Мария внимательно слушала, её брови сошлись у переносицы, она явно пыталась уловить смысл через мои жесты. Когда я показала пальцами на шею и изобразила круглую подвеску, её глаза округлились.
— Ох... Цепочка? Серебро? — спросила она.
— Да! Да, лилия! Маленький цветок, — я закивала, глотая слезы. — Ты не видела его вчера, когда убиралась? Может, он упал где-то в холле? Или в прачечной?
Мария грустно покачала головой, и в её измученных глазах отразилось искреннее сожаление.
— Нет, Стеша. Вчера я мыть весь пол в холле. Ничего нет. В прачечной — только полотенца. Лос-Анджелес большой... Может, мотоцикл? Черный мотоцикл сеньора Марка? Тот ночь, когда ливень?
Мои мысли судорожно зацепились за это предположение. Мотоцикл Марка. Огромный, хищный дорожный супербайк угольно-черного цвета, на котором он привез меня в больницу. Я ведь была в полуобморочном состоянии, меня трясло, одежда была мокрой, я судорожно цеплялась за его куртку. Цепочка могла легко расстегнуться или порваться, когда Марк прижимал меня к себе на бешеной скорости, или когда бережно снимал меня со своего двухколесного зверя.
— Мотоцикл... — прошептала я, и в моей душе вспыхнула слабая, отчаянная надежда. — Да, это возможно. Это очень возможно! Мария, а где сейчас тот дорожный байк? Он в гараже?
Мария неопределенно махнула рукой в сторону окна, откуда все еще доносился глухой рев прототипа.
— Гараж, да. Нижний уровень. У сеньора Марка там очень много разных мотоциклов. Огромная коллекция. Но там... там сейчас механики. И сеньор Марк. Туда ходить нельзя, Розалинда ругаться будет. Очень опасно. Сеньор Марк сегодня... — она сделала страшные глаза и покрутила пальцем у виска, — очень loco. Очень злой. Все инженеры бегают как сумасшедшие. Лучше не надо, Стеша. Потом. Вечером, когда все уйдут.
«Вечером будет поздно», — закричал мой внутренний голос. Вечером байк могут укатить на техническое обслуживание, разобрать, кулон может выпасть из складок сиденья на пол гаража, и его раздавят колесами, или его найдет кто-то из итальянских механиков и просто выбросит. Я должна проверить сейчас. Пока есть шанс.
— Я быстро, Мария, — я поднялась на ноги, решительно вытирая остатки слез со щек и поправляя передник. — Розалинда на кухне, она занята обедом для команды. Я просто спущусь в гараж, загляну под сиденье того черного байка и вернусь. Две минуты. Никто даже не заметит. Пожалуйста, если Розалинда спросит, скажи, что я пошла в туалет или за новыми тряпками. Пожалуйста!
Мария испуганно вздохнула, прижав руки к груди, но, глядя на мое отчаянное лицо, всё же тихо кивнула.
— Ладно... Но быстро, Стеша. Быстро! Если сеньор Марк увидит — будет большой плохой скандал. Он не любит, когда прислуга ходит там, где его байки.
— Спасибо! — я крепко обняла Марию за плечи и почти бегом выскочила из гостевой комнаты.
Спускаться на этот уровень было страшно. Чем ниже я шла по бетонным техническим ступеням, скрытым за неприметной дверью в конце коридора, тем громче и ощутимее становился гул. Воздух здесь был совсем другим — сухим, горячим, насквозь пропитанным запахами дорогого высокооктанового бензина, машинного масла, паленой резины и каких-то острых химических растворителей. Этот запах мгновенно вернул меня в детство, на заправку в Кинг-Сити, где я провела лучшие и одновременно худшие годы своей жизни. Я затрясла головой, прогоняя нахлынувший фантомный страх. «Нет. Ты в Голливуд-Хиллс. Ты в безопасности. Тебе просто нужно найти кулон».
Я осторожно приоткрыла тяжелую противопожарную дверь, ведущую непосредственно в подземный гараж, и скользнула в тень массивных бетонных колонн.
Пространство поражало своими размерами. Это был огромный, высокотехнологичный бункер, полностью заставленный рядами двухколесной техники. Здесь были десятки редких, невероятно дорогих мотоциклов: от классических матовых чопперов до агрессивных спортивных болидов. Идеально чистый, залитый белым неоновым светом наливной пол, на котором не было ни единого пятнышка масла. Вдоль стен тянулись длинные металлические верстаки, уставленные профессиональными инструментами, мониторами с графиками телеметрии и непонятными агрегатами. Посреди бокса на специальных подкатах стояли три трековых мотоцикла в разной степени сборки — у одного было снято заднее колесо, у другого обнажен футуристический двигатель. Механики в серых комбинезонах громко переговаривались на итальянском, перекидываясь короткими, резкими фразами. Они были полностью поглощены своей работой и не обращали на меня никакого внимания.
Я огляделась в поисках того самого дорожного мотоцикла, на котором Марк привез меня. Он стоял чуть поодаль, в полумраке у закрытых автоматических ворот. Большой, тяжелый, полностью черный, с хищным силуэтом обтекателей — на нем не было гоночных бирок MotoGP, как на трековых болидах, это был его личный городской транспорт. К счастью, в этой части гаража никого из инженеров не было.
Пригнувшись, я быстрыми, воровскими шагами перебежала от одной колонны к другой, пока не оказалась рядом с ним. Моё сердце колотилось так бешено, что, казалось, его стук перекрывал даже шум пневматических гайковертов.
Я опустилась на колени прямо на прохладный наливной пол рядом с байком и принялась лихорадочно искать. Мои пальцы скользили по текстурному кожаному сиденью, я заглядывала в узкие щели между бензобаком и рамой, обшаривала подножки, подкрылки, куда кулон мог зацепиться, когда я соскальзывала на асфальт в ту ночь.
— Ну где же ты... ну пожалуйста, найдись, — шептала я, чувствуя, как от напряжения начинают дрожать губы.
Я проверила стыки пластика, пространство возле выхлопной трубы. Ничего. Моя надежда начала стремительно таять, сменяясь глухим, серым отчаянием. Кулона здесь не было. Значит, он остался там. У Влада. Или выпал на дорогу во время борьбы, и его раздавили колеса машин. Эта мысль окончательно подкосила меня. Я бессильно опустила голову на холодный бензобак мотоцикла, чувствуя себя абсолютно опустошенной.
Вдруг снаружи, совсем рядом со мной, раздался тяжелый, отчетливый звук шагов. Шагов, которые я узнала бы теперь из тысячи. Жесткий, ритмичный стук гоночных ботинок по наливному полу.
Марк.
Я в панике вскинула голову. Он шел прямо к своему городскому черному мотоциклу, на ходу срывая с рук тяжелые кожаные перчатки и швыряя их на проходящий мимо верстак. Его лицо было бледным, искаженным какой-то дикой, нечеловеческой гримасой ярости или боли. Левый угол его рта судорожно дергался вверх в странной, пугающей усмешке, которой я никогда не видела у него прежде. Это было лицо не того благородного спасителя, который прижимал меня к своей груди в ливень, а кого-то другого — темного, опасного, сорвавшегося с тормозов.
Прежде чем я успела принять хоть какое-то решение, Марк буквально рухнул на сиденье стоявшего рядом соседнего мотоцикла, тяжело, хрипло дыша. Его грудная клетка под кожаным комбинезоном ходила ходуном, словно он только что пробежал марафон. Он не сразу заметил меня, спрятавшуюся за широким корпусом его дорожного байка — он просто откинул голову назад, закрыл глаза и с силой вцепился пальцами в рулевые клипоны. Его костяшки пальцев были разбиты в кровь, кожа вокруг шрамов на левой руке побелела от напряжения.
— Заткнись... заткнись, тварь... — прорычал он в пустоту гаража, и этот голос заставил меня похолодеть от ужаса. Это был низкий, утробный, вибрирующий звук, который совершенно не вязался с его обычным баритоном. — Я держу свет. Я держу руль. Пошла вон из моей головы...
Я замерла, сжавшись в комок на полу, боясь даже вздохнуть. Мой мозг, натренированный годами чтения из библиотек медицинских книг, мгновенно включился, пытаясь структурировать увиденный хаос. Профессиональный инстинкт диагноста требовал немедленно классифицировать симптомы.
«Так, Стеша, думай. Объективный анамнез. Что перед тобой?» — лихорадочно зашептал внутренний голос. — «Гиперкинез левой половины лица. Судорожный тик. Патологическое изменение голоса. Явный вербальный конфликт с невидимым интерцептором. Сильнейший психомоторный паттерн».
Первая мысль, которая вспыхнула в сознании — кататонический ступор или острая шизофреническая манифестация. Галлюцинаторно-параноидный синдром? Возможно, он слышит императивные голоса, которые приказывают ему совершать агрессивные действия, и сейчас отчаянно сопротивляется им. При параноидной шизофрении больные часто ведут ожесточенные внутренние диалоги, проецируя свои страхи на внешние объекты. Но нет... язык его тела не соответствовал классической шизофрении. Здесь не было эмоциональной уплощенности или разорванности мышления. Его ярость была слишком целенаправленной, слишком... концентрированной внутри одной структуры.
Второй вариант — тяжелое органическое поражение головного мозга. Учитывая его профессию в MotoGP, запредельные скорости и неминуемые падения, это могла быть прогрессирующая посттравматическая энцефалопатия (синдром хронической травматической энцефалопатии — ХТЭ). Множественные сотрясения мозга у профессиональных спортсменов часто приводят к дегенерации лобных долей, что влечет за собой внезапные вспышки неконтролируемой агрессии, деменцию, депрессию и глубокие изменения личности. Лобный синдром! Потеря тормозящих функций коры головного мозга. Если это ХТЭ, то его мозг просто медленно умирает из-за старых травм, превращая его в психопата.
Или это биполярное аффективное расстройство в стадии острой смешанной фазы? Когда одновременно накладываются субмания и тяжелая депрессия, вызывая так называемый «дисфорический маниакальный эпизод». Больной в таком состоянии испытывает дикую, разрушительную энергию, смешанную с глубочайшим экзистенциальным ужасом и злобой ко всему живому.
Я перебирала эти термины, как четки, пытаясь закрыться ими от пугающей реальности. Но ни один из них не отражал того, что произошло в следующую секунду.
Марк резко, словно от удара током, повернул голову вниз, заметив мое движение.
Его глаза... Это были не глаза Марка. Карие, но холодные и расчетливые зрачки сейчас были расширены до самых краев радужки, превратившись в два глубоких, антрацитово-черных колодца, в которых горело безумие. Абсолютное, первобытное, хищное безумие. Когда он увидел меня, его лицо изменилось за долю секунды — ярость сменилась диким, торжествующим восторгом.
— Она здесь... — вырвался из его груди тот самый чужой, леденящий душу шепот. Левый угол рта пополз вверх в хищной усмешке. — Наш маленький, чистый цветок... Ты пришла сама. Пришла в нашу клетку...
Он резко подался вперед, соскакивая со своего места. Прежде чем я успела издать хоть звук, его пальцы мертвой хваткой замкнулись на моем плече, рывком поднимая меня с колен. Сила была чудовищной — мне показалось, что он сейчас просто раздробит мне ключицу сквозь плотную ткань платья. Марк потянул меня к себе, с силой прижимая спиной к широкому обтекателю своего черного дорожного мотоцикла. Металл за моей спиной был холодным, но тело Марка, навалившееся сверху, буквально полыхало жаром.
— Марк... — мой голос сорвался на прерывистый, испуганный писк. — Марк, пожалуйста... это я, Стеша. Мне больно. Пожалуйста, отпусти меня!
Он не слушал. Его лицо оказалось в считанных сантиметрах от моего. Я видела каждую пору на его коже, побелевшие шрамы, дикий, блуждающий блеск в глазах. В этом существе не осталось ничего от того сдержанного мужчины, который спас меня. Это была чистая, первобытная Тень.
— Стеша... — прошипел он, и его дыхание, пахнущее мятной свежестью и чем-то горьким, лекарственным, опалило мои губы. — Красивое имя. Марк так дрожит над тобой. Он прячет тебя. Но я не хочу прятать. Я хочу взять то, что принадлежит нам по праву...
Его свободная рука резко взметнулась вверх, жестко фиксируя подбородок, заставляя меня поднять голову. И в следующее мгновение он наклонился и впился в мои губы поцелуем.
Это не было похоже на нежность. Это был захват, яростное, голодное утверждение своей власти. Его губы были горячими, сухими, они сминали мои с пугающей, требовательной силой. Я задохнулась от неожиданности, вжавшись затылком в пластик бензобака. Мои руки инстинктивно уперлись в его жесткую кожаную куртку, пытаясь оттолкнуть этот массивный, непробиваемый монумент.
Но вдруг... где-то глубоко внутри меня, под слоями панического страха, произошло нечто странное и пугающее. По телу, начиная от губ и разливаясь вниз к животу, прошла мощная, обжигающая волна. Этот поцелуй... в нем, помимо пугающей агрессии, была такая невероятная, запредельная концентрация страсти и чистой, неразбавленной жизни, какой я не чувствовала никогда в своей жизни. Здесь... здесь было ощущение, что меня сжигает контролируемый лесной пожар. Это было опасно, безумно, но внутри меня, вопреки всей логике и здравому смыслу, на долю секунды вспыхнуло ответное, дикое чувство. Мои пальцы, судорожно сжимавшие кожу на его груди, на мгновение расслабились, а губы сами, повинуясь какому-то древнему, неосознанному инстинкту, приоткрылись навстречу его натиску. Мне... мне почти понравилось это ощущение полной, абсолютной капитуляции перед этой невероятной силой. Это было сладостное, дурманящее падение в бездну.
Но мой разум, мой внутренний аналитик, закричал, пробиваясь сквозь этот чувственный туман: «Стеша, очнись! Это не он! Это измененное состояние сознания! Физиологическая реакция на опасность — синдром Стендаля, адреналиновый шторм! Ложная эротизация страха! Останови это!»
Я сделала резкое, судорожное движение головой, пытаясь разорвать этот безумный контакт.
При упоминании моего имени и моей попытке вырваться тело Марка на секунду замерло, словно натолкнувшись на невидимую бетонную стену. В черных омутах его зрачков пронеслась сумасшедшая, хаотичная буря. Физиология его лица начала меняться прямо у меня на глазах — это было невероятно и страшно. Мышцы вокруг рта расслабились, судорожная усмешка исчезла, уступая место гримасе глубочайшего, нечеловеческого страдания. Зрачки начали стремительно сужаться, возвращая нормальный карий цвет радужки.
Это Марк... настоящий Марк пытался пробиться сквозь ментальную толщу чужого безумия, возвращая контроль над собственным телом.
— Стеша?.. — его голос изменился, вернулся его привычный, хоть и сорванный, хриплый баритон. Он посмотрел на свою руку, которая все еще сжимала мое плечо, затем на мои припухшие губы, и в его глазах отразился неподдельный, дикий ужас от того, что он только что делал. — О Боже... Нет...
Он резко, словно обжегшись об открытый огонь, отдернул руку и отшатнулся от меня, тяжело прислонившись к верстаку с инструментами. Его всего колотила крупная, неуправляемая дрожь. Он закрыл лицо руками, впиваясь пальцами в волосы, тяжело и хрипло дыша.
— Уходи... — прохрипел он, и в его голосе было столько отчаяния, что у меня внутри что-то болезненно сжалось, полностью заглушая собственный недавний страх и этот странный, порочный жар в груди. — Уходи отсюда, Стеша! Беги в дом! Закройся в своей комнате! Я не контролирую... я не могу... Уходи, черт тебя дери, пока она снова не вышла наружу!
Я стояла, прижимаясь спиной к его черному городскому мотоциклу, переводя дыхание. Мой воротник был расстегнут, сердце колотилось в горле. Но туман паники окончательно рассеялся, уступая место кристальной, академической ясности. Теперь, собрав все кусочки мозаики воедино — тик, изменение голоса, амнезию, внутреннюю борьбу, две абсолютно разные модели поведения и реакцию на мое имя, — я наконец поняла. Мои прежние догадки о шизофрении или ХТЭ разлетелись в прах.
«Это не шизофрения и не лобный синдром», — подумала я, делая шаг вперед. — «Это диссоциативное расстройство идентичности. Явление множественной личности. Психогенный контур защиты, сформированный в результате глубочайшей травмы. Ядро личности раскололось, создав альтер-эго — Тень, которая берет на себя агрессию и контроль, когда основное эго не справляется».
Вместо того чтобы развернуться и убежать, как требовали все инструкции по безопасности, я сделала то, чего он совершенно не ожидал. Я сделала уверенный шаг вперед. Мой страх трансформировался в профессиональный азарт и глубокую, иррациональную эмпатию. Я видела перед собой не монстра, а глубоко несчастного, сломанного человека, который отчаянно, на пределе последних сил борется с собственной ментальной тюрьмой ради того, чтобы не причинить мне вреда. Он защищал меня. Защищал от самого себя.
Я несмело, едва касаясь, положила свою ладонь на его дрожащую руку, обтянутую тяжелой кожей гоночного комбинезона.
— Марк... — тихо, но твердо произнесла я, заглядывая в его скрытое ладонями лицо. — Я не уйду. Я вижу, что тебе плохо. Я знаю... я понимаю, что с тобой происходит. Посмотри на меня. Дыши со мной. Сделай глубокий вдох.
Он медленно, словно не веря собственным ушам, опустил руки от лица. Его глаза были полны слез и дикого, загнанного страха. Он смотрел на мою ладонь на своей руке так, словно это была ядовитая змея, готовая укусить.
— Ты не понимаешь... — прошептал он, и его губы задрожали. — Ты не должна здесь быть. Персоналу запрещено... Если Тень вырвется... она убьет тебя, Стеша. Она видит в тебе трофей. Она сумасшедшая. Это контур защиты из моего детства, из лабораторий Невады... Они ставили на мне эксперименты, они кололи мне дрянь, чтобы вырастить этого монстра для гонок! Я чудовище, Стеша. Изнутри я полностью сгнил. Беги от меня.
— Нет, ты не чудовище, Марк, — я решительно качнула головой, и мои волосы выбились из тугой косы, рассыпаясь по плечам. Я говорила с ним так, как писали в лучших монографиях по клинической психотерапии. Спокойно, размеренно, почти гипнотически, используя терминологию как инструмент заземления. — Чудовища не просят уйти, чтобы спасти другого. Чудовища не создают фонды для сирот, пытаясь искупить чужие грехи. Ты просто сломан. Твоя психика прибегла к глубокой диссоциативной защите. Иногда именно такая защита становится причиной развития диссоциативного расстройства идентичности. Твоя личность — это не демон. Это персекуторный альтер — автономная часть личности, испуганный и агрессивный защитник, который пытается уберечь тебя единственным доступным ему способом: насилием и тотальным контролем. Но сейчас именно ты находишься у руля, Марк. Ты сильнее. Ты контролируешь свет. Ты пилот. Держи руль. Стабилизируй аффект. Замедли дыхание. Вдох на четыре счёта... и медленный выдох.
Марк смотрел на меня, не мигая, его дыхание постепенно, под воздействием моего ровного, профессионального тона, начинало выравниваться. Но в его глазах, помимо облегчения, вдруг промелькнуло глубокое изумление. Он нахмурился, вглядываясь в мое лицо с совершенно новой стороны.
— Откуда... — Марк с трудом сглотнул, его голос всё еще вибрировал от пережитого приступа. — Откуда ты знаешь эти слова? Диссоциация... Персекуторная субличность... Аффект... Ты обычная девчонка-горничная из Кинг-Сити. Откуда у тебя в голове медицинская терминология высшего уровня? Кто ты такая на самом деле, Стеша?
Я на секунду замялась, чувствуя, как краска приливает к щекам. Тайны этого дома начали переплетаться с моими собственными.
— Я... я много читала, Марк, — тихо ответила я, не опуская взгляда. — На родине была хорошая библиотека, а потом... я читала статьи и книги по психиатрии и психоанализу из публичной библиотеки Кинг-Сити. Я читала их ночами, вместо сна. Я пыталась понять, почему этот мир так жесток, почему люди ломаются... и как починить то, что разбито. Я хотела лечить человеческие души. Наверное, это была моя собственная защита.
Марк молчал несколько секунд, переваривая услышанное. На его губах появилась горькая, но уже вполне осознанная усмешка.
— Горничная-психоаналитик со склонностью к клептомании... — тихо произнес он, и тремор в его руках наконец полностью исчез. — Кажется, Бергу пора на пенсию. Ты сделала за две минуты то, на что у него уходят тонны транквилизаторов и часы пустой болтовни.
Вдруг его взгляд сместился ниже, упав на мою шею, обнаженную из-за расстегнутого воротника платья. Он нахмурился, и в его глазах промелькнуло странное, узнавающее выражение.
— Где твой кулон? — резко спросил он, и его голос снова стал сухим и деловым, как у прежнего Марка. — Серебряная лилия. Она была на тебе в ту ночь, когда я забрал тебя на мотоцикле.
Я горько вздохнула, опустив глаза.
— Я потеряла его, Марк. Сегодня утром проснулась — а его нет. Я... я пришла сюда, в гараж, надеялась, что он упал где-то на раме твоего байка. Я всё обыскала, но здесь ничего нет. Наверное, он остался в квартире у Влада. Или выпал на дорогу... Это была единственная вещь, оставшаяся от моих родителей. Единственная ниточка к моей настоящей жизни.
Марк молчал несколько секунд, внимательно вглядываясь в мое лицо. В его глазах появилось какое-то странное, глубокое решение, природа которого была мне пока не понятна. Он медленно протянул руку к карману своего гоночного комбинезона, нажал на скрытую молнию и достал оттуда небольшую, обтянутую черной бархатной тканью коробочку.
— Тень нарисовала это сегодня на сеансе у Берга, — тихо сказал он, протягивая коробочку мне. Его пальцы больше не дрожали. — Рисунок назывался «Лилия в клетке». Она хотела запереть тебя здесь, Стеша. Сделать своей собственностью. Но я... я не позволю ей этого. Возьми.
Я с недоумением взяла коробочку из его рук. Мои пальцы дрожали, когда я открывала крышку.
Внутри, на белой шелковой подушечке, лежал кулон.
Мой кулон. Серебряная лилия на тонкой цепочке. Она была идеально чистой, отполированной, металл мягко поблескивал в белом свете гаражных неоновых ламп.
У меня перехватило дыхание. Я смотрела на него и не верила собственным глазам.
— Марк... — прошептала я, поднимая на него полные слез глаза. — Откуда он у тебя? Он был у тебя всё это время?
— Я нашел его на асфальте еще в ту ночь, — тихо признался он, отворачиваясь в сторону рядов своих мотоциклов. Его профиль снова стал жестким, непроницаемым. — Цепочка была порвана — замок сломался. Вчера я возил его к лучшему ювелиру в Беверли-Хиллз. Он заменил замок на новый, более прочный, и очистил серебро от гари и копоти. Я хотел отдать его тебе вчера вечером... но Тень не пустила меня. Она забрала его себе. Спрятала в моем кабинете. Сегодня, после того как я чуть не задушил Берга... я нашел в себе силы забрать его обратно. Чтобы вернуть тебе.
Я держала в руках эту маленькую серебряную лилию, и внутри меня происходила настоящая ментальная революция. Мой внутренний аналитик, который всегда искал во всем скрытые мотивы, ложь и манипуляции, сейчас просто капитулировал. Марк Рейн — человек с чудовищным, разрушительным психическим расстройством, человек, внутри которого живет смертельно опасный зверь, — потратил свое драгоценное время между гонками и приступами безумия на то, чтобы починить дешевую серебряную подвеску нищей горничной. Потому что знал, как она мне дорога.
Это не был поступок чудовища. Это был поступок человека с огромным, любящим, но глубоко израненным сердцем.
— Спасибо тебе, Марк, — прошептала я, чувствуя, как по щекам катятся теплые, очищающие слезы. — Спасибо. Ты даже не представляешь, что это значит для меня.
Я попыталась дрожащими пальцами надеть цепочку на шею, но новый замок был слишком тугим, а мои руки всё еще плохо слушались после пережитого страха и того странного, будоражащего поцелуя.
— Давай я помогу, — тихо сказал Марк.
Он повернулся ко мне. Его огромные, сильные руки с разбитыми костяшками бережно взяли концы серебряной цепочки. Я повернулась к нему спиной, открывая шею. Я чувствовала его близкое, теплое дыхание на своей коже, и от этого прикосновения по телу снова прошла та самая волна тепла, но теперь — чистая, лишенная безумия Тени. Никакого страха. Никакой тревоги. Только абсолютная, глухая безопасность посреди этого холодного царства железа.
Марк аккуратно застегнул замок. Его пальцы на секунду задержались на моей коже у основания шеи — короткое, почти невесомое прикосновение, от которого его тело снова слегка вздрогнуло.
— Всё, — сказал он, отстраняясь. — Она на месте. Твоя лилия.
Я повернулась к нему, прижимая ладонь к согревшемуся металлу на груди. Теперь я снова была целой. Мой якорь вернулся ко мне.
— Марк... — я посмотрела в его серые глаза, в которых сейчас царила идеальная, прозрачная тишина. — Ты справишься с ней. С Тенью. Мы справимся. Я... я помогу тебе, если ты позволишь. Я умею слушать. Я знаю теорию. Я вижу то, чего не видят другие.
На его лице впервые за все эти два дня появилась легкая, едва заметная, но невероятно искренняя улыбка. Она изменила его до неузнаваемости, сделав обычным, молодым и очень красивым мужчиной.
— Спасибо, Стеша, — тихо сказал он. — Но сейчас тебе действительно пора идти. Розалинда скоро начнет искать тебя. И... итальянским инженерам не стоит видеть прислугу посреди моих гоночных байков. Это нарушает мою репутацию «Железного человека».
В его голосе прозвучала легкая ирония, и это было прекрасным знаком того, что его эго полностью вернулось на свое место.
— Хорошо, — я улыбнулась в ответ, отступая к выходу. — Я ухожу. Удачи на тестах сегодня. Помни про дыхание.
Я выскочила из гаража и быстрыми, невесомыми шагами побежала обратно к технической двери, ведущей на первый этаж виллы.
Сердце колотилось в грудной клетке с такой силой, словно пыталось пробить ребра. Воздух в коридорах особняка казался слишком холодным, слишком стерильным после раскаленной, пропитанной бензином и первобытным страхом атмосферы подземного бокса. Я бежала, не чувствуя ног, взлетела по узкой технической лестнице и остановилась только тогда, когда пальцы коснулись прохладной ручки двери, ведущей в жилое крыло.
Я замерла, тяжело дыша и прижимая ладонь к груди. Под тонкими пальцами сквозь серую ткань форменного платья отчетливо прощупывался контур серебряной лилии. Она была на месте. Ювелир из Беверли-Хиллз действительно проделал безупречную работу — замок держал крепко, металл казался необычайно теплым, почти горячим.
Но гораздо сильнее, чем прикосновение кулона к коже, я ощущала кое-что другое.
Мои губы. Они до сих пор горели, припухшие, словно обожженные внезапным ударом молнии. Внутренний аналитик внутри моей головы, обычно такой холодный, расчетливый и циничный, сейчас пребывал в состоянии полного хаоса. Я коснулась нижней губы кончиками пальцев. Воспоминание о поцелуе накатило с новой, удушающей силой. Тень Марка действовала из совершенно иного регистра. В её действиях была пугающая, запредельная, почти хтоническая концентрация обладания. Это был поцелуй существа, которое не знало социальных рамок, законов или запретов. И что самое ужасное, самое постыдное, в чем я боялась признаться самой себе — этот адреналиновый, сумасшедший шторм вызвал во мне ответный отклик. Физиологический маркер страха в какой-то момент перешел критическую точку и трансформировался в чистый, концентрированный дофаминовый всплеск. Мой мозг, застигнутый врасплох фазой декомпенсации Марка, выдал ложную эротическую реакцию на угрозу. Синдром Стендаля в действии. Порочная, опасная тяга к бездне.
«Соберись, Стеша. Ты горничная. Ты объект в этом доме, не субъект», — жестко приказала я себе, делая глубокий, очищающий вдох на четыре счета, как сама только что учила Марка. — «У тебя есть работа. Диссоциативное расстройство хозяина — это клинический факт, а твоя минутная слабость — лишь сбой вегетативной нервной системы».
Я толкнула тяжёлую дубовую дверь и оказалась в коридоре, устланном мягким бежевым ковром, заглушавшим все звуки шагов. Гардеробная для гостей — второй пункт, куда меня направила Розалинда, оказалась просторной комнатой без окон, обшитой светлым деревом, с рядами встроенных шкафов, забитых постельным бельём, полотенцами и стопками ещё не распакованных коробок со спортивным снаряжением — судя по логотипам, поставки от спонсоров, которые Марк, очевидно, даже не удосужился распаковать.
Я методично протирала полки, сортировала бельё по цвету и размеру, складывала заново скомканные простыни, и работа, требующая внимания к мелочам, постепенно успокаивала растревоженные утренним разговором мысли. В этом монотонном, почти медитативном труде было что-то целительное — руки заняты, тело устаёт ровно настолько, чтобы не оставалось сил на тревогу.
Каждое движение было выверено. Простыня к простыне. Наволочка к наволочке. Но перед глазами то и дело вспыхивали черные колодцы зрачков Тени. Его хриплый, утробный шепот: «Наш маленький, чистый цветок... Ты пришла сама». Как такое возможно? Как в одном человеке, в этом триумфаторе MotoGP, Железном человеке, могут уживаться две настолько полярные структуры? Марк упомянул лаборатории Невады, эксперименты, дрянь, которую ему кололи в детстве, чтобы вырастить монстра для гонок. Фармакологически индуцированная диссоциация? Попытка создать идеального пилота без страха и упрека путем расщепления сознания? Если это так, то его Тень — это не просто защитный механизм, это боевой интерфейс, выжженный в его нейронных связях.
Закончив с гардеробной ближе к обеду, я повесила на плечо пустую корзину для использованного белья и медленно пошла по коридору второго этажа в сторону служебной лестницы, чтобы отнести бельё в прачечную. Именно здесь, справа, в самом конце коридора, находилась та самая закрытая дверь, о которой Розалинда предупреждала меня с той же интонацией, с какой предупреждают об оголённых проводах.
«Никогда не заходи в его кабинет без разрешения, Стеша. Никогда».
Я не собиралась туда заходить. Правда, не собиралась. Но, проходя мимо, я невольно замедлила шаг — дверь была неплотно прикрыта, оставляя узкую щель, из которой пробивался тусклый дневной свет.
Внутри что-то тихо звякнуло — металлический звук, будто кто-то сдвинул осколки стекла или пластика по деревянному полу веником.
Я остановилась. Любопытство — мой самый старый, самый неисправимый порок — тут же взяло верх над осторожностью. Я осторожно, стараясь не издать ни звука, заглянула в щель.
Комната внутри выглядела так, будто в ней недавно произошла драка. Массивный дубовый стол был сдвинут с привычного места, ковёр смят и заломлен в углу, а на полу, у самой стены, Розалинда — да, это была она, я узнала её седой пучок — на коленях собирала в совок какие-то мелкие пластиковые осколки и обрывки тонких проводов. Рядом с ней лежал разбитый прибор, отдалённо напоминавший медицинский монитор, с разорванными неопреновыми манжетами.
А ещё дальше, у мусорной корзины, валялся смятый в комок лист бумаги. Кто-то явно пытался выбросить его и промахнулся.
Я почувствовала, как моё сердце странно, неровно застучало в груди, а внутренний аналитик, тот самый безжалостный голос из моей головы, тут же начал раскладывать увиденное по полочкам. «Медицинский прибор для снятия физиологических показателей. Кожно-гальваническая реакция или ЭКГ-монитор портативного типа. Кабинет в состоянии после физического конфликта. Экономка убирает следы без единого вопроса, без единого удивлённого возгласа — значит, для неё это не первый раз».
В этот момент в моей памяти с пугающей четкостью всплыли слова Марка, сказанные там, внизу, среди черноты его мотоциклов:
«Сегодня, после того как я чуть не задушил Берга... я нашел в себе силы забрать его обратно».
Берг. Доктор Берг. Значит, этот разбитый прибор — часть их принудительной или добровольной терапии. Портативный полиграф или инвазивный монитор нейрорегуляции. Марк впал в состояние неконтролируемой ярости прямо во время сеанса, уничтожил дорогостоящую медицинскую технику и едва не убил своего врача. Это была фаза реактивного психоза, спровоцированная, скорее всего, тем, что Берг пытался насильно вытащить Тень наружу или, наоборот, заблокировать её химически. Осколки прибора на полу были прямым, неопровержимым доказательством того, насколько серьезна ситуация. Марк не просто «сломан». Он находится на грани полной ментальной катастрофы, декомпенсации, за которой следует необратимый распад личности. И Розалинда... Розалинда знает всё. Она выполняет роль не просто экономки, а молчаливого ликвидатора последствий его приступов.
Розалинда вдруг замерла, будто почувствовав мой взгляд спиной, и резко обернулась. Наши глаза встретились через узкую щель двери.
Я отпрянула, но было поздно — она уже поднялась на ноги и решительным шагом подошла к двери, распахивая её настежь.
— Стеша. — Голос был твёрдым, почти командирским, совсем не таким, каким она разговаривала со мной за завтраком. — Тебе здесь нечего делать. Иди займись гардеробной.
— Простите, я просто услышала звук и... — начала оправдываться я, но она перебила меня, качая головой.
— Никаких «просто». — Она аккуратно, но настойчиво выставила меня за порог и закрыла за собой дверь, повернув в замке маленький бронзовый ключ. — Слушай меня очень внимательно, детка. Этот дом — хороший дом. Сеньор Марк — хороший человек, лучший из тех, на кого я работала за всю свою жизнь. Но у него есть то, что не должно касаться посторонних глаз. Понимаешь меня?
— Не совсем, — честно призналась я.
Розалинда вздохнула, и на секунду вся её строгость сползла, обнажив под собой усталость и что-то похожее на настоящую тревогу.
— Есть вещи, Стеша, которые лучше не знать, если хочешь спать спокойно в этом доме. Просто держись подальше от третьего этажа и от этой комнаты, когда дверь закрыта. Договорились?
Я медленно кивнула, хотя каждая клетка моего тела, натренированного годами анализа чужих микровыражений, кричала о том, что за этими словами скрывается нечто гораздо большее, чем простое «не лезь не в своё дело».
— Хорошо, Розалинда. Я поняла. Больше это не повторится, — тихо сказала я, опуская глаза, чтобы она не прочитала в них лихорадочный блеск узнавания.
Она еще раз внимательно посмотрела на меня, словно пытаясь пробить мою психологическую защиту, затем коротко кивнула и зашагала обратно вглубь коридора, унося совок с осколками чужого разрушенного разума.
Я осталась стоять одна в пустом коридоре второго этажа. Корзина с бельем казалась неподъемной, а серебряная лилия на моей шее — невероятно тяжелой. Тайны виллы Марка Рейна больше не были для меня абстрактной загадкой. Я была внутри этой загадки. И пути назад уже не было.
Кое-как справившись с онемением в ногах, я спустилась в прачечную. Монотонный гул стиральных машин немного заземлял, но мысли все равно возвращались к разбитому прибору в кабинете и к тому, как Розалинда молча уничтожала улики ментальной катастрофы своего хозяина. Время тянулось густой, вязкой смолой. Я перебирала простыни, закладывала порошок, нажимала на кнопки, действуя на чистом автомате. Внутренний аналитик монотонно фиксировал: «Уровень ситуативной тревоги — критический. Необходим вербальный контакт с безопасным объектом». Мне жизненно необходимо было услышать родной голос. Убедиться, что где-то за пределами этого роскошного склепа с его тайнами, мотоциклами и безумием существует нормальный, осязаемый мир.
***
После обеда, как и обещала, Розалинда отвела меня в узкую комнату рядом с прачечной, где на маленьком столике стоял старый бежевый телефонный аппарат — единственная вещь во всём доме, которая выглядела так, будто застряла где-то в девяностых, среди хромированной современности остального особняка.
— Десять минут, детка, — сказала Розалинда, тактично прикрывая за собой дверь. — Больше нельзя, сеньор Марк не любит, когда линия занята слишком долго, у него бывают срочные звонки от механиков и спонсоров.
Я дрожащими пальцами набрала номер нашего трейлера — единственный номер, который я знала наизусть ещё со времён, когда мне приходилось звонить ей с чужих телефонов, потому что своего у меня никогда не было. Каждая цифра отзывалась глухим стуком в висках. Гудки тянулись долго, мучительно долго, и с каждым из них моё сердце сжималось всё сильнее от ужаса, что она не ответит. «Ну же, бабуля, возьми трубку, пожалуйста, просто возьми...»
— Алло? — раздался наконец в трубке слабый, надтреснутый голос. Такой родной, до боли знакомый, с легкой одышкой.
— Бабуль! — вырвалось у меня прежде, чем я успела сдержаться. Слёзы хлынули сами собой, горячие, неудержимые. Я зажала рот ладонью, пытаясь сдержать судорожный всхлип, чтобы не напугать её с первых же секунд. — Бабуль, это я, это Стеша!
— Стешенька... — Голос бабушки дрогнул, и я услышала, как она где-то там, за тысячу миль от меня, в нашем стареньком, продуваемом ветрами трейлере на окраине Монтерея, судорожно вздохнула. — Господи Боже, живая. Живая девочка моя. Я думала... думала, тебя нет уже в живых, Стеша, я всех обзвонила, я в полицию Кинг-Сити ходила...
— Прости меня, прости, я не могла позвонить раньше, у меня украли телефон, я попала в такую... — Я осеклась, не в силах подобрать слова, которые не напугали бы её ещё сильнее. Я не могла сказать ей про Влада, про то, как Марк избил его, про то, что я теперь живу в доме у всемирно известного гонщика с расщеплением личности. — В такую беду, бабуль. Но со мной ничего плохого не случилось, слышишь? Ничего! Со мной всё в порядке, я абсолютно цела.
Я судорожно смахнула слезы со щеки, стараясь говорить как можно увереннее, возвращая в голос фальшивую, но стабильную бодрость.
— Сейчас всё хорошо. Правда хорошо. Я нашла работу в очень богатом, приличном доме. У меня есть крыша над головой, есть еда, меня никто не обижает. Как твоё сердце, бабуль? Ты пьёшь таблетки?
— Таблетки кончились ещё три дня назад, — тихо призналась бабушка, и в её голосе прозвучала та особая, привычная покорность старого человека, давно смирившегося с тем, что мир вокруг него рушится медленно, но неотвратимо. — Да ты не переживай за меня, деточка, мне бы только знать, что ты в порядке. Соседка заходила, принесла травяной чай... Мне легче, легче, Стешенька.
Ком в моём горле стал невыносимым. Осознание того, что она сидит там одна, без необходимых лекарств, задыхаясь от высокого давления, пока я нахожусь в особняке стоимостью в миллионы долларов, ударило под дых.
— Я пришлю тебе денег, как только получу первую зарплату, — пообещала я, хотя понятия не имела, сколько именно и когда мне заплатят за эту работу, о которой мы с Марком так толком и не договорились на бумаге. — Слышишь? Обязательно пришлю. Очень скоро, бабуль. И самое главное... я скоро приеду. Как только выдастся первый свободный выходной, я сяду на автобус и приеду к тебе. Мы купим все-все лекарства. Пожалуйста, держись, бабуль. Обещай мне, что будешь осторожна и подождешь меня!
— Ты просто береги себя, Стешенька, — прошептала она, и я почти физически почувствовала, как она улыбается сквозь слезы на другом конце провода. — Ты у меня одна осталась. Больше никого. Приезжай, как сможешь, я буду ждать. Каждый день буду ждать у окна.
Когда за две минуты до истечения отведённого времени я положила трубку, я ещё долго сидела в тёмной комнатке рядом с прачечной, обхватив колени руками, и беззвучно плакала — впервые за всю неделю позволив себе настоящие, ничем не сдерживаемые слёзы. Не от страха. От облегчения и от невыносимой, разрывающей грудь любви к единственному родному человеку, который у меня остался на этой земле.
Я сидела в полумраке, уткнувшись лицом в колени, а плечи судорожно вздрагивали. В этот момент я была не аналитиком, не горничной, не заложницей обстоятельств. Я была просто маленькой, испуганной девочкой, которая отчаянно хотела домой, к своей бабушке, в их тесный, но безопасный трейлер, где пахло сушеной ромашкой и старыми книгами.
Вдруг за дверью послышались шаги. Я быстро вытерла лицо краем передника, пытаясь подавить всхлипы. Дверь тихо приоткрылась, и в узком просвете показался силуэт Марка. На нем уже не было гоночного комбинезона — он переоделся в простую черную футболку и свободные серые брюки. Его лицо было спокойным, но в глубине его глаз застыла тяжелая, давящая вина.
Он посмотрел на мои покрасневшие глаза, на телефонный аппарат, и все понял без слов.
— Я не хотел подслушивать, — тихо сказал он, проходя в комнатку. Пространство мгновенно заполнилось его присутствием, вытесняя запах сырости и стирального порошка. — Просто шел мимо. Розалинда сказала, что ты звонишь семье.
— Все в порядке, Марк, — я шмыгнула носом, пытаясь подняться со стула, но он мягким, останавливающим жестом положил ладонь мне на плечо. Прикосновение его пальцев снова отозвалось во мне странной, теплой дрожью, мгновенно напомнив о поцелуе в гараже. Губы снова закололо. — Я уже закончила. Я не заняла линию слишком долго.
— Плевать на линию, Стеша, — Марк вздохнул и присел на край маленького столика рядом с телефоном. — Твоя бабушка... она больна? Ей нужны лекарства?
Я опустила голову, разглядывая свои пальцы. Было стыдно признаваться в своей нищете перед человеком, который ворочал миллионами, но лгать не имело смысла.
— Да. У нее больное сердце. И у нее закончились таблетки от давления. Ей некому помочь, пока я здесь. Я... я пообещала ей, что скоро приеду и привезу деньги. Марк, я знаю, мы не обсуждали мою зарплату, и я готова работать столько, сколько нужно, но... можно мне получить какой-то аванс? Хотя бы немного, чтобы я могла отправить ей перевод на лекарства прямо сегодня?
Марк молчал несколько секунд. Я подняла на него глаза и увидела, как челюсти на его лице сжались, а на шее запульсировала жилка. Он выглядел так, будто мой вопрос причинил ему физическую боль.
— Ты работаешь здесь всего второй день, Стеша, — медленно произнес он, и мое сердце на секунду упало. Неужели откажет? — Но ты уже сделала для меня больше, чем все врачи, которых нанимала моя команда. Ты... ты вернула меня назад, когда Тень почти поглотила свет.
Он залез в карман брюк, достал оттуда тонкий кожаный бумажник, извлек из него пластиковую карту матового черного цвета и протянул её мне.
— Здесь нет лимита, — тихо сказал Марк, вкладывая карту прямо в мою ладонь и сжимая мои пальцы вокруг нее. — Завтра Розалинда поедет в город за продуктами. Поезжай с ней. Купи все лекарства, какие нужны твоей бабушке, и отправь ей столько денег, сколько необходимо. И... насчет твоей поездки. Как только закончатся квалификация в Лагуне на этой неделе, мой водитель отвезет тебя в Кинг-Сити. Ты сможешь навестить её.
Я смотрела на черную карту в своей руке, и слезы снова подступили к глазам, но теперь это были слезы ошеломляющей, горячей благодарности. Логический блок в моей голове пытался подать сигнал: «Внимание, финансовая зависимость от работодателя повышает риски эксплуатации», но я заглушила этот голос. Марк Рейн защищал меня. По-своему, неуклюже, через материальное, но он пытался позаботиться обо мне так же, как я пыталась заземлить его в гараже.
— Спасибо, Марк... — прошептала я, крепко сжимая пластик. — Я... я верну все, что потрачу, честное слово. Я отработаю каждую центу.
— Не нужно ничего возвращать, Стеша, — он поднялся, его лицо снова стало непроницаемым, как у Железного человека, но в глазах на секунду мелькнула та самая мягкая, теплая искра, которую я увидела после того, как он застегнул мне кулон. — Просто оставайся здесь. И помогай мне держать руль, когда в моей голове становится слишком темно.
Он развернулся и вышел из комнатки, оставив меня наедине с гулом дома, черной картой и безумной, отчаянной надеждой на то, что мы оба еще сможем починить то, что внутри нас так жестоко разбито.
***
Дело уже уверенно шло к вечеру. Сумерки мягко опустились на Голливуд-Хиллс, окрашивая панорамные окна особняка в глубокие сине-фиолетовые тона. Оглушительный, яростный рев гоночного прототипа во дворе наконец-то утих около часа назад, оставив после себя лишь звенящую, непривычную тишину и едва уловимый запах жженой резины, который медленно рассеивался в прохладном вечернем воздухе.
Весь персонал виллы собрался на цокольном этаже в просторной уютной кухне на ужин. Розалинда приготовила огромное блюдо традиционного фахитос с сочной говядиной, пряным перцем и ароматным соусом, и по помещению разливался умопомрачительный домашний запах, который хоть немного сглаживал общее гнетущее напряжение этого безумного дня. С полей тестов вернулась и личная охрана Марка — рослые, крепкие парни в строгой темной тактической форме, которые обеспечивали круглосуточную безопасность виллы и жесткий контроль периметра во время закрытых заездов.
За длинным деревянным столом в углу кухни сидели Сэм, Дэн и Диего — костяк службы безопасности Рейна. Все трое выглядели уставшими, их рации на ремнях изредка негромко шипели короткими техническими кодами. Мария тихонько сидела рядом со мной, аккуратно накладывая себе салат, а Розалинда хозяйничала у плиты, разливая по чашкам крепкий чай.
— Ну и денек сегодня, — пробасил Дэн, массируя шею своей огромной, покрытой татуировками ладонью. Он устало привалился к спинке стула. — Эти итальянские инженеры — просто сумасшедшие. Ор подняли на всю долину из-за каких-то трех миллисекунд на третьем секторе телеметрии. Я думал, они подерутся прямо у тележек с инструментами.
— Итальянцы всегда такие, — усмехнулся Сэм, коротко кивнув мне в знак приветствия, когда я поставила перед ним корзинку с теплыми лепешками. — Экспрессия, южная кровь. Но босс сегодня тоже был не в духе. Ты видел, как он заложил байк на финальном круге? Будто решил законы физики отменить. У меня аж сердце прихватило у кромки асфальта.
Диего, самый старший и молчаливый из них, лишь хмуро качнул головой, отправляя в рот кусок мяса. Его цепкий, профессиональный взгляд секьюрити на секунду задержался на моем лице, заставив меня внутренне подобраться.
— Босс выполнил программу тестов на сто десять процентов, — сухо отрезал Диего. — Это главное. Остальное нас не касается.
Розалинда подошла к столу, держа в руках накрытую серебряной крышкой глубокую тарелку, от которой шел аппетитный пар, и стакан со свежевыжатым соком. Она посмотрела на меня своим привычным, проницательным взглядом, в котором, однако, больше не было утренней строгой сухости — только мягкая, затаенная забота.
— Стеша, детка, — мягко обратилась она ко мне, указывая подбородком на поднос. — Сделай одолжение, отнеси еду сеньору Марку. Он так и не поднялся к обеду, весь день на воде и кофе, это же с ума можно сойти с такими нагрузками. Ему нужно поесть.
Я на секунду замерла с вилкой в руке. Мой внутренний аналитик мгновенно выдал каскад предупреждающих сигналов: «Внимание. Повышение частоты пульса. Ситуативная тревога при мысли о визуальном контакте с объектом».
— А... а где он сейчас, Розалинда? — постаралась как можно ровнее спросить я, сжимая пальцы под столом, чтобы скрыть легкую дрожь. — В своем кабинете на втором этаже?
Дэн, пережевывая лепешку, покачал головой и ответил вместо экономки:
— Нет, Стеш, он на улице, возле бассейна на задней террасе. Минут двадцать назад туда пошел. Решил, видимо, смыть с себя весь этот гоночный ад. Охрану с той зоны он снял, просил его не беспокоить. Так что отнеси поднос и просто оставь на столике.
— Хорошо, я поняла, — тихо ответила я, заставляя себя сохранять внешнее абсолютное спокойствие.
Я быстро доела свою порцию, чувствуя, как еда едва лезет в горло из-за внезапно подступившего волнения. Внутренний голос продолжал безжалостный разбор: «Объективные факты: Марк Рейн дал тебе безлимитную карту, чтобы спасти твою бабушку. Марк Рейн вырвал тебя из рук психопата Влада под проливным дождем. И Марк Рейн... поцеловал тебя сегодня в гараже».
Черт. Этот поцелуй. Как бы я ни пыталась вытеснить его из сознания, маскируя академическими терминами вроде «ложной эротизации страха» или «адреналинового шторма», он никак не вылетал из моей головы. Мои губы до сих пор помнили его требовательное, сумасшедшее, обжигающее прикосновение. Мне было почему-то невыносимо, почти физически тяжело находиться с ним рядом, зная, какая темная, порочная химия вспыхнула между нами в те несколько секунд, когда им управляла Тень.
Я поднялась, аккуратно взяла тяжелый металлический поднос с горячей едой и направилась к выходу из кухни. Мария ободряюще улыбнулась мне вслед, а Розалинда лишь тихо вздохнула, возвращаясь к своим делам.
Я прошла через длинный полутемный холл первого этажа, миновала просторную гостиную с панорамными стеклами и подошла к массивной стеклянной раздвижной двери, ведущей на заднюю террасу. На улице уже заметно похолодало — вечерний бриз с океана принес в холмы Лос-Анджелеса приятную, но резкую прохладу. Я толкнула дверь плечом и вышла наружу.
Терраса была залита мягкой, приглушенной неоновой подсветкой, которая шла по самому краю огромного бассейна с кристально чистой, бирюзовой водой. Вода тихо, успокаивающе плескалась, отражая зажигающиеся на небе первые звезды. Вокруг стояла абсолютная, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь далеким стрекотом цикад.
Я сделала несколько шагов по прохладному настилу и замерла. Я увидела то, чего определенно не должна была видеть. Что-то, что заставило мой разум на секунду полностью отключиться, ломая все выстроенные психологические защиты.
Марк как раз вылезал из воды на противоположном конце бассейна.
На нем были только короткие темные плавки. Я невольно, затаив дыхание, загляделась на его тело, не в силах отвести взгляд. Он выглядел как ожившее изваяние какого-то древнегреческого бога войны, высеченное из безупречного, темного мрамора. По его широкому, рельефному торсу, перекатываясь по кубикам пресса и мощным грудным мышцам, лениво скатывались крупные, блестящие капли воды. Каждый шрам на его теле — от старых гоночных аварий на треках и тех пугающих следов из далекого детства в Неваде, о которых он говорил — сейчас казался рельефным, четким. Его плечи были невероятно широкими, спина — мускулистой, покрытой сеткой переплетенных мышц, которые плавно двигались при каждом шаге.
Марк резко махнул головой в сторону, откидывая назад мокрые, потемневшие от воды волосы, и мелкие брызги веером разлетелись в стороны, блестя в неоновом свете бассейна.
У меня перехватило дыхание. Руки мгновенно ослабли, и я чуть не выронила тяжелый поднос с едой прямо на деревянный настил. Металл тихо звякнул. Напуганная собственной реакцией и тем диким, запретным жаром, который мгновенно разлился по моему телу от одного взгляда на его обнаженный торс, я резко развернулась на каблуках, собираясь как можно быстрее уйти обратно в дом, пока он меня не заметил. Внутренний аналитик панически кричал: «Экстренная эвакуация! Нарушение личных границ объекта! Сбой самоконтроля!»
— Стефания? — раздался сзади его низкий, глубокий баритон, слегка хриплый от прохладной воды. Звук его голоса заставил меня замереть на месте, так и не сделав первого шага к двери. — А ты куда?
Я медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, повернулась обратно. Марк стоял у кромки бассейна, небрежно накинув на плечи большое серое махровое полотенце, но не закрывая торс полностью. Он смотрел на меня спокойно, его глаза были чистыми — никакого намека на Тень. Это был прежний Марк, собранный, немного усталый и бесконечно глубокий.
— Я... я принесла вам ужин, мистер Рейн, — я постаралась вернуть своему голосу профессиональную, официальную интонацию горничной, хотя сердце продолжало колотиться где-то в районе горла. — Розалинда сказала, что вы ничего не ели за весь день. Я собиралась просто оставить поднос на столике и не беспокоить вас.
Марк сделал несколько шагов навстречу, вытирая полотенцем мокрые волосы, и остановился в паре метров от меня. Между нами словно натянулась невидимая, вибрирующая струна. Химия, которая вспыхнула между нами в гараже после поцелуя, никуда не исчезла — она висела в прохладном вечернем воздухе, плотная, осязаемая, но мы оба отчаянно, изо всех сил пытались её подавить, делая вид, что ничего не произошло.
— Спасибо, — тихо сказал он, указывая глазами на стеклянный столик возле шезлонга. — Поставь туда, пожалуйста.
Я аккуратно подошла к столику, стараясь не смотреть на его мокрую грудь, которая находилась так близко, что я чувствовала исходящий от его кожи жар, смешанный с прохладой воды. Поставив поднос, я выпрямилась и, чтобы заполнить возникшую, слишком интимную паузу, спросила первое, что пришло в голову:
— Как... как прошли ваши тесты сегодня? Охрана на кухне говорила, что итальянские инженеры были очень эмоциональными.
Марк слегка усмехнулся, и на его лице на секунду разгладились строгие складки у рта. Он бросил полотенце на соседний шезлонг.
— Прошло нормально, — ответил он, глядя на темнеющие холмы вдалеке. — Мы собрали нужный объем телеметрии по новому шасси. Итальянцы всегда кричат, когда видят, что техника работает на пределе возможностей. Они боятся за свои контракты. Но байк готов к квалификации. Это главное.
Я помолчала, собираясь с духом. Мой внутренний диагност требовал задать другой, гораздо более важный и опасный вопрос, который мучил меня с того самого момента, как я увидела Розалинду на коленях в его кабинете.
— Марк... — я сделала полшага вперед, понижая голос до доверительного шепота. — Я... я видела сегодня днем. В твоем кабинете на втором этаже. Дверь была приоткрыта, и Розалинда убирала осколки. Тот медицинский прибор... портативный монитор. И смятый лист бумаги у корзины.
Марк резко повернул голову ко мне. Его тело мгновенно напряглось, плечи поднялись, а серые глаза сузились. Он явно замешкался, не ожидая, что я замечу эту деталь. На его лице пронеслась тень глубокого дискомфорта и затаенной уязвимости — Железный человек очень не любил показывать свои слабости.
— Ты видела прибор Берга, — тихо, почти глухо произнес он, делая глубокий вдох. Он подошел ближе, и его массивный силуэт практически закрыл меня от света бассейна. — Да. Был... небольшой инцидент во время утреннего сеанса. Тень не любит, когда в её структуры пытаются залезть с помощью датчиков кожно-гальванической реакции. Произошел спонтанный выброс агрессии.
Он помолчал, внимательно, с какой-то пронзительной мольбой всматриваясь в мои глаза.
— Стеша, я прошу тебя... — его голос упал до едва различимого шуршания. — Пожалуйста, никогда и ниму не разглашай эту информацию. То, что ты видела в гараже, то, что ты знаешь о моем состоянии... это должно остаться только здесь, в периметре этой виллы. На кону стоит не просто моя карьера в MotoGP. На кону стоит моя жизнь. Если международная федерация или спонсоры узнают о моем диагнозе, меня навсегда снимут с гонок и закроют в специализированной клинике закрытого типа в Неваде. Откуда я уже никогда не выйду.
Я смотрела в его измученные, полные затаенного страха глаза, и вся моя профессиональная отстраненность окончательно растаяла. Я видела перед собой не всемирно известного чемпиона, а испуганного мальчика, который отчаянно защищал свой единственный способ выжить в этом мире — свои гонки, свой руль.
— Здесь, на вилле, знают правду только три человека из персонала, — продолжал Марк, и его голос слегка дрожал. — Розалинда и парни из охраны, которым я доверяю как самому себе — Сэм, Дэн и Диего. Они знают, что делать, если Тень перехватывает контроль. Теперь... теперь знаешь и ты.
— Я буду молчать, Марк, — твердо, без единой секунды колебания ответила я, глядя ему прямо в глаза. Я подняла руку и инертно коснулась серебряной лилии на своей шее, показывая, что верна своему слову. — Честное слово. Я никому ничего не скажу. Твоя тайна в абсолютной безопасности со мной. Ты спас меня, ты помогаешь моей бабушке... Я твой должник. И как психолог... я понимаю, насколько важна для тебя конфиденциальность.
Марк медленно выдохнул, и его плечи заметно опустились, расслабляясь. Между нами снова повисло это странное, густое молчание, наполненное подавляемой, но невероятно сильной взаимной тягой. Он смотрел на мои губы, я смотрела на его мокрые ресницы, и воздух вокруг нас, казалось, был готов заискрить от напряжения. Мы оба стояли на самом краю пропасти, отчаянно цепляясь за остатки самоконтроля.
Вдруг эту интимную, хрупкую тишину вечерней террасы разорвал резкий, звонкий и невероятно уверенный женский голос со стороны стеклянных дверей дома:
— Марки! Дорогой! Ну и где ты прячешься?!
Я вздрогнула и мгновенно отступила от Марка на два шага назад, возвращаясь в статус безликой горничной. Марк резко обернулся к дверям, его лицо в секунду вернуло маску абсолютного, холодного безразличия.
Я осторожно выглянула из-за его огромной, широкой спины, пытаясь рассмотреть пришедшего.
По деревянному настилу террасы, уверенно цокая высокими, тонкими шпильками, шла девушка. Она была невероятно, ослепительно красива той самой изысканной, дорогой красотой, которая встречается только на закрытых вечеринках в Беверли-Хиллз. У нее были густые, длинные темные волосы, идеальной волной спускавшиеся по плечам, и пронзительные, льдисто-голубые глаза, которые были ярко, агрессивно подкрашены в стиле смоки айс. На ней было экстремально короткое черное дизайнерское платье, идеально подчеркивающее её безупречную, модельную фигуру, на шее и запястьях поблескивали явно очень дорогие бриллиантовые украшения, а в ухоженной руке с идеальным маникюром она небрежно держала маленькую сумочку от Chanel.
— Марки! Я так скучала по тебе, глупый! — воскликнула она, полностью игнорируя мое присутствие.
Её лицо озарилось фальшивой, но ослепительной голливудской улыбкой, и она буквально бросилась в объятия парня, обвивая своими тонкими руками его шею и прижимаясь всем телом к его мокрому торсу.
В моей груди в эту секунду словно провернулся холодный, острый нож. Мой внутренний аналитик мгновенно зафиксировал соматическую реакцию: «Резкий спазм в области диафрагмы. Локальный укол ревности. Коррекция социального статуса». Конечно. Какая же я дура. Марк Рейн — мировая знаменитость, миллионер, завидный жених. У него, разумеется, есть своя жизнь, свой круг общения и... своя роскошная, соответствующая его статусу девушка. А я — всего лишь нищая беженка из Кинг-Сити в серой форме горничной, которую он подобрал на дороге из жалости.
Я не стала устраивать никаких сцен, не показала ни единой эмоции на лице. Я мгновенно взяла себя в руки. Мой опыт научил меня прятать любую боль так глубоко, чтобы никто и никогда не догадался о её существовании.
Я сделала аккуратный шаг назад, опустила голову и спокойным, ровным голосом горничной произнесла:
— Ваш ужин на столе, мистер Рейн. Приятного аппетита.
Марк, явно застигнутый врасплох этим внезапным визитом, попытался аккуратно отстранить девушку от себя, его взгляд метнулся ко мне, полный какого-то странного, оправдывающегося выражения.
— Стеша, подожди... — вырвалось у него, он хотел сделать шаг в мою сторону, чтобы остановить меня.
Но брюнетка буквально повисла на нем всем своим весом, не позволяя двинуться с места, и капризно надула губы, подкрашенные темной помадой:
— Марки, ну куда ты? Кто это вообще такая? Твоя новая прислуга? Плевать на нее, посмотри на меня! Я прилетела к тебе прямым рейсом из Монако! Я не могла ждать момента, когда ты мне позвонишь!
Я больше не стала слушать. Я быстро развернулась и стремительным, но ровным шагом зашагала к стеклянным дверям, скрываясь в глубине дома.
Зайдя внутрь особняка, я на секунду остановилась в темном коридоре, прижавшись спиной к прохладной стене. Мое сердце продолжало бешено колотиться, а губы все еще хранили фантомное тепло его поцелуя. Я была глубоко поражена, внутри все переворачивалось от этого внезапного столкновения с его реальной, глянцевой жизнью. Но расстраиваться и плакать я не стала. Я просто не имела на это права. Марк Рейн сделал для меня слишком много, он спас меня и мою бабушку, и его личная жизнь никак не должна была касаться прислуги.
Я сделала глубокий вдох, расправила складки своего форменного платья, коснулась серебряной лилии на шее, возвращая себе абсолютный ментальный контроль, и решительным шагом направилась на кухню — возвращаться к своей работе, помогать Розалинде и Марие. Моя реальность была здесь. А иллюзиям из гаража место оставалось только в моих снах.
Тгк: Руна Нуар и ее истории 🖤📚