Глава 8
Марк
Вязкий, как неотфильтрованное мазутное масло, приход начинался всегда со звука. С низкого, утробного гула, который зарождался где-то в известняковых пластах под фундаментом виллы, проходил сквозь железобетонные перекрытия цоколя и ввинчивался прямо в барабанные перепонки.
Но это был не город. И не машина.
Это Тень скреблась изнутри по ребрам, пытаясь выломать грудную клетку.
Я сидел за массивным столом из темного дуба в своем кабинете, тупо глядя на экран ноутбука. Перед глазами плыли таблицы, списки транзакций, выписки по счетам моего благотворительного фонда. Десятки тысяч долларов, переводимые на закупку оборудования, медикаментов и одежды для детских домов — туда, где когда-то, в прошлой, стертой из памяти жизни, гнил я сам, пока меня не забрали в исследовательский центр Невады. Я пытался заставить свой мозг сосредоточиться на цифрах, на кодах авторизации, на сухих строчках отчетов, но буквы ломались, изгибались, как змеи, и уползали за поля экрана.
На часах в углу монитора светилось девять вечера. 20:07.
Она подъезжает.
Я не видел седан без опознавательных знаков, не слышал, как он преодолел первый автоматический кордон на въезде в охраняемый сектор Голливуд-Хиллс. Но Тень... Тень знала. Ее рецепторы были настроены на эту девчонку точнее, чем датчики телеметрии Magneti Marelli на моем основном прототипе. Жидкость в моих суставах словно закипала, превращаясь в чистый, неразбавленный адреналин. Психика раскалывалась вдоль старого, застарелого шва, и тектонические плиты моего «я» начали наползать друг на друга, сминая и кроша остатки дневного сознания.
«Она здесь», — этот голос не звучал в ушах, он вибрировал в костях, заставляя зубы мелко крошиться друг о друга. — «Наш маленький кусок тепла. Открой дверь, Марк. Открой, или я сожру твои глаза изнутри. Я хочу видеть ее. Я хочу взять свое».
— Заткнись, — прохрипел я в пустую комнату, впиваясь ногтями в ладони так глубоко, что из-под валиков кожи брызнула темная, солоноватая влага. — Заткнись, тварь. Я контролирую свет. Я держу контроль.
Но контроль утекал сквозь пальцы, как сухой песок на треке. Мир вокруг начал стремительно терять цвета, распадаясь на жесткие, контрастные черно-белые полосы, как на старой кинопленке с высоким зерном. Зрение сузилось до крошечного пятна света от настольной лампы. Симптом «туннельного видения» — первый признак того, что сознание сдает позиции, уступая место другому. Это было в точности как показывал мне Харрис: когда одна личность силой выталкивает другую «на свет», захватывая управление телом, физиология меняется за секунды. Мой пульс взлетел до ста шестидесяти, кожа мгновенно покрылась ледяным, липким потом, а дыхание перехватило так, словно мне в грудь прилетел тяжелый кусок гравия на трассе.
Нужно было выпить колеса. Прямо сейчас. Иначе через три минуты у дверей виллы будет стоять не Марк Рейн, профессиональный гонщик и основатель фонда, а голодный, сорвавшийся с цепи зверь, который просто перекусит горло первому, кто попадется на пути.
(Для читателя: Колеса – таблетки, в составе которых содержатся различные психотропные вещества. )
Проблема при моей форме структурной диссоциации психики заключалась в том, что Тень не была просто набором мыслей. Она была автономной нервной структурой. Тяжелый атипичный нейролептик — оланзапин в комбинации с лоразепамом — должен был купировать этот дофаминовый шторм в лимбической системе до того, как синапсы полностью переключатся на управление мышечным каркасом Тени.
(Для читателя: Оланзапин и лоразепам — мощная комбинация антипсихотика и транквилизатора. В данном контексте они используются как «экстренный тормоз» для нервной системы, чтобы искусственно подавить активность подкорковых структур мозга и не дать агрессивной альтернативной личности (Тени) перехватить контроль над телом и сознанием Марка.)
Я попытался подняться, но ноги были словно налиты жидким свинцом. Каждая мышца сжалась в один сплошной, болезненный судорожный узел. Лицо свело судорогой — левый угол рта пополз вверх в чужой, хищной усмешке, которую я никогда не позволял себе в нормальном состоянии.
Внутренний двор огласил короткий, деловитый автомобильный гудок. Один раз. Это приехали парни из охраны. Они доставили Стефанию из участка.
«Моя!» — взвыла Тень, и я почувствовал, как моя левая рука — та самая, со шрамом от сложнейшего перелома — сама по себе дернулась вверх, пальцы скрючились, ломая пластиковый корпус лежащей на столе дорогой ручки. — «Пусти меня! Мы защитили ее! Она принадлежит темноте! Она принадлежит нам!»
— Нет! — я буквально рухнул со стула на пол, цепляясь правой, еще подчиняющейся мне рукой за резную ножку стола. Подтянул тело. На краю столешницы стоял стакан с минеральной водой — лед в нем уже полностью растаял. Рядом лежала маленькая, обтянутая черной кожей коробочка — мой аварийный комплект.
Пальцы не слушались. Они дергались, совершая хаотичные, ломаные движения, словно марионетка, у которой перерезали половину нитей. Я смахнул коробку на пол, она раскрылась, и две желтые капсулы оланзапина вместе с круглой таблеткой транквилизатора покатились по ковру.
Сверху, со стороны прихожей, донеслись глухие звуки. Хлопок тяжелой входной двери. Шаги. Розалинда уже вышла в холл. Я, Марк, который должен был стоять там, встречать ее лично, как обещал себе, сейчас просто тонул в серой, удушливой жиже чужого безумия, раскиданный по полу собственного кабинета.
Я пополз на животе, впиваясь зубами в ворс ковра. Нашел глазами таблетки. Схватил их губами прямо с пола, давясь сухой оболочкой, которая мгновенно прилипла к небу. Кое-как, опрокидывая стакан, умудрился поймать ртом струю выливающейся воды. Проглотил.
Химия растворяется в желудке не сразу. Ей нужно минимум десять-пятнадцать минут, чтобы преодолеть гематоэнцефалический барьер и начать гасить пожар в рецепторах. Эти пятнадцать минут были самым страшным адом. Я лежал на полу, уткнувшись лицом в дубовую ножку стола, и слушал, как за стеной разворачивается чужая, чистая жизнь, к которой я не имел права прикасаться.
Я слышал, как Розалинда воркует над ней, как появилась Мария, как они заговорили на испанском — быстро, тепло, уютно. Этот контраст между их нормальным, человеческим миром и тем, что происходило со мной на полу кабинета, едва не доконал меня. Тень внутри меня билась в конвульсиях, ее эхо раскатывалось в черепной коробке, заставляя меня прижимать ладони к глазам, давя на яблоки до появления цветных вспышек, чтобы хоть немного сбить пульс через глазосердечный рефлекс.
Постепенно в затылке разлилась тяжелая, ватная серость. Оланзапин начал связывать дофаминовые рецепторы. Горький, химический привкус во рту означал, что приступ купирован. Тень начала оседать, ее когти соскальзывали с моих нервных окончаний, оставляя после себя лишь тупую, изнуряющую боль во всем теле и дикую слабость.
Я лежал неподвижно еще около получаса, пока дыхание полностью не выровнялось. Пол под щекой казался невероятно холодным. Мой дом. Моя крепость. Моя персональная клетка. Я пропустил ее приезд. Я не видел, не вел ее по холлу. Всё это сделали без меня. И это было к лучшему.
Когда я наконец нашел в себе силы подняться, в доме уже царила абсолютная тишина. Мышцы ныли так, словно я только что откатал трехчасовой марафон на раскаленном асфальте Лагуны. Я подошел к зеркалу у двери кабинета. В отражении на меня смотрел чужак. Кожа землистого цвета, под глазами — глубокие, сине-черные тени, зрачки расширены до самых краев радужки из-за транквилизатора. Руки все еще мелко дрожали.
Я заставил себя выйти из кабинета. Дом казался вымершим, но из крыла персонала доносился едва уловимый шорох. Я прошел в гостиную, сел в кресло напротив панорамного окна, выходящего на Лос-Анджелес. Город горел миллионами огней, но мне казалось, что я смотрю на него со дна глубокого колодца.
Шаги раздались со стороны холла через полчаса. Тихие, нерешительные, почти невесомые.
Я повернул голову.
Она стояла на границе между ковровым покрытием гостиной и полированным паркетом коридора. На ней была стандартная форма горничной, которую Розалинда заказывала для персонала: простое, темно-серое платье из плотного хлопка, доходящее чуть ниже колен, и аккуратный белый передник, завязанный на талии тугим, безупречным узлом. Короткие рукава открывали тонкие, бледные предплечья. Волосы были собраны назад, открывая шею и тонкую линию подбородка. На ногах — простые тряпичные туфли без каблука.
Я замер. Экран планшета, который я бездумно держал в руках, погас, погружая комнату в полумрак, но я не мог оторвать взгляд.
Это было странное, извращенное зрелище, от которого у меня внутри снова что-то болезненно натянулось, готовое лопнуть. Меня парализовало то, насколько чужеродно, насколько кощунственно выглядела эта одежда на ней. Она выглядела в этой форме так, словно на породистую арабскую лошадь надели тяжелое рабочее ярмо. Словно картину эпохи Возрождения вставили в дешевую пластиковую рамку из супермаркета.
Она была хрупкой. Слишком хрупкой для этого дома. Она выглядела как цветок, который случайно пророс посреди гоночного трека, прямо на линии идеальной траектории, где шины супербайков стирают асфальт в крошку. Каждое ее движение, этот робкий наклон головы, веснушки, едва заметные в вечернем свете — всё это кричало о том, что она не принадлежит этому месту. Она не должна была мыть здесь полы. Она не должна была служить. Она была создана для чего-то чистого, высокого, далекого от всей той грязи, в которой барахтался я.
«Посмотри на нее», — Тень внутри меня, придавленная оланзапином, лишь слабо пошевелилась, выпуская тупые когти где-то в районе солнечного сплетения. — «Она идеальна в своей сломленности. Наш маленький, чистый трофей. Спрячь ее глубже. Никому не отдавай».
Уйди, мысленно приказал я, чувствуя, как к горлу подступает знакомый холод. Она просто работница. Не больше.
— Мистер Рейн... — тихо произнесла она, заметив мой долгий, застывший взгляд. Она неловко поправила край передника пальцами, и я увидел, как на ее щеках проступил едва заметный румянец смущения. — Розалинда сказала, что я должна показаться вам. Форма подошла. Немного великовата в плечах, но Мария обещала помочь ушить завтра утром.
Я заставил себя моргнуть. Разомкнул затекшие челюсти, возвращая лицу маску безразличия, которую так ценили мои спонсоры.
— Нормально, — сказал я, поднимаясь с кресла. Планшет остался лежать на кожаном сиденье. — Главное, чтобы тебе было удобно работать. Розалинда объяснила обязанности?
— Да, — она сделала два шага вперед, останавливаясь у края массивного дивана. — Она показала мне фронт работ. Завтра утром мы начинаем с прачечной и уборки гостевых комнат на втором этаже. Я справлюсь, мистер Рейн. Честно. Я не боюсь работы.
— Я знаю, что не боишься, — я прошел мимо нее к окну, намеренно увеличивая дистанцию между нами. Когда она была слишком близко, воздух вокруг нее пах чем-то чистым, ромашкой и мылом — запахом, который ломал мою привычную систему координат, где пахло только бензином, палеными шинами и потом. — Как прошли допросы? Полиция не слишком давила?
Стефания вздохнула, и её плечи снова чуть опустились.
— Офицер Дельгадо была вежлива. Но вопросы... Они заставляли меня вспоминать каждую деталь. Как Влад писал мне, как обещал помочь с работой, как встретил на вокзале. Они нашли его ноутбук в той квартире. Там были... списки. Другие имена. Если бы не вы на том перекрестке... через сутки меня бы уже не было в стране.
Она замолчала, и в гостиной повисла тяжелая ночная тишина. Я смотрел на ее отражение в панорамном стекле. На фоне далеких огней Лос-Анджелеса её силуэт в сером платье казался почти прозрачным, призрачным.
— Забудь о Владе, — жестко сказал я, разворачиваясь к ней лицом. — Здесь тебя никто не тронет. Мой дом охраняется лучше, чем банк в центре Сити. Сэм и Диего дежурят посменно у ворот. Периметр под напряжением, везде камеры. Ты в безопасности, Стеша. По крайней мере, от внешнего мира.
Она подняла на меня свои карие глаза. В них не было страха передо мной — только безграничное, пугающее доверие, от которого у меня внутри снова заворочалась Тень, упиваясь своей властью, пробивая даже действие таблеток.
— Я знаю, — тихо ответила она. — Я почувствовала это, едва машина въехала на территорию. Здесь... тихо. Так тихо, как не было уже очень давно. Спасибо вам.
— Перестань благодарить, — с легким раздражением оборвал я ее. — Ты отрабатываешь свое содержание. Это бизнес, Стеша. Я даю тебе жилье и деньги, ты держишь мой дом в чистоте. Никаких долгов между нами нет.
Она коротко кивнула, но по ее лицу было видно, что мои сухие слова не обманули ее. Она видела меня той ночью — видела, как я бил Влада, видела, как я вез ее через ливень, прижимая к себе. Она знала, что за маской «Железного человека» скрывается что-то еще. И это знание было самым опасным оружием в ее руках, даже если она сама этого не понимала.
— Иди отдыхай, — добавил я, отворачиваясь обратно к окну. — Завтра у тебя тяжелый день. Розалинда не любит бездельников.
— Спокойной ночи, мистер Рейн, — прошептала она и тихо пошла к выходу.
— Марк, — бросил я ей вдогонку, сам не зная, зачем это делаю.
Она остановилась у самой двери, оборачиваясь.
— Вне камер и официальных встреч — зови меня Марк. Мы живем под одной крышей, к чему этот официоз.
На ее лице на секунду появилась легкая, едва заметная улыбка, от которой веснушки на переносице словно сдвинулись.
— Хорошо. Спокойной ночи, Марк.
Когда дверь за ней закрылась, я упал обратно в кресло. Голова раскалывалась, нейролептик медленно превращал мои мысли в вязкую кашу, но глубоко внутри, под слоями химической брони, Тень довольно рассмеялась, заполняя остатки сознания своим ледяным, торжествующим шепотом: «Марк... Она назвала тебя по имени. Прекрасный цветок для нашей клетки. И мы его сбережем».
Этот смех вибрировал у меня в челюсти, в затылочной кости, отдаваясь тупым ритмичным стуком в висках. Химический блокпост, возведенный препаратами, держал мускулатуру под контролем, но само сознание трещало. Тень не ушла. Она просто легла на дно, свернулась кольцом вокруг моего позвоночника и сыто урчала.
Мне нужно было противодействие. Профессиональное, ледяное, хирургическое вмешательство в мою черепную коробку, пока этот внутренний дубликат не сожрал меня окончательно. Сам я не справлялся. Все мои защитные механизмы — сухой расчет, гоночная дисциплина, жесткий график — рассыпались от одного взгляда на девчонку в сером хлопковом платье.
Я рванул ящик стола, едва не выломав направляющие. Пальцы, все еще тяжелые и непослушные после нейролептика, нащупали защищенный спутниковый телефон. На нем не было ни списков контактов, ни истории вызовов. Только одна зашифрованная линия.
Я нажал кнопку вызова. На часах было начало одиннадцатого вечера. Экран тускло осветил мои разбитые, окровавленные костяшки пальцев — след от удара в стену.
Трубка ответила после первого же гудка. Никаких приветствий, никакого сонного голоса. Харрис всегда спал чутко, как дежурный врач в реанимации.
— Марк. Я слушаю.
— Док... — голос сорвался на сиплый полушепот. Я закашлялся, чувствуя, как сухость сковала горло. — Мне нужен сеанс. Срочно. Назначь встречу с моим личным психоаналитиком. С Бергом. Завтра утром. В три, в четыре часа ночи — мне плевать. Пусть приедет сюда или откроет клинику. Меня срывает с нарезов.
На том конце провода послышался шорох перелистываемых страниц. Старая привычка Харриса — вести бумажный журнал на каждого «особого» пациента из тех времен, когда нас еще держали в закрытых боксах в Неваде.
— Что произошло после того, как ты принял экстренную дозу? — голос Харриса оставался ровным, стерильным, лишенным каких-либо человеческих эмоций. Именно эта стерильность удерживала меня на плаву. — Препараты купировали двигательное возбуждение?
— Тело вернулось под контроль. Но Тень... Док, она не ушла в анабиоз. Она сидит прямо за левым глазом. Я чувствую ее вес. Я чувствую, как меняется температура кожи, когда я думаю о... о ситуации в доме. Мышцы лица сводит. Левый угол рта дергается сам по себе. Берг должен вытащить это из моей головы. Я не смогу выйти на трек в Лагуну Сека, если эта тварь будет перехватывать управление глазными нервами на поворотах.
— Берг не примет тебя завтра, Марк, — ровно ответил Харрис. — Он в Чикаго на симпозиуме по структурной диссоциации. Я веду твой протокол лично. Расскажи мне, что послужило триггером для повторного импульса. Что ты видел?
Я откинул голову на кожаную спинку кресла, глядя на темный потолок, где дрожали блики от уличных фонарей. Назвать истинную причину? Сказать престарелому доктору, который вырастил меня в изоляторе, что меня раскатало тонким слоем по паркету просто потому, что девчонка надела серую форму прислуги? Сказать, что ее веснушки и бледная шея пробили мою ментальную броню эффективнее, чем лобовой удар о бетонный отбойник на скорости двести миль в час?
Ни за что. Мой мозг, застрявший в режиме паранойи со времен сиротского приюта, мгновенно заблокировал эту информацию. Если Харрис узнает, насколько сильно Стеша влияет на мою стабильность, ее увезут из этого дома до рассвета. Ее запрут в другую закрытую клинику, под предлогом «программы защиты свидетелей», и я больше никогда ее не увижу. А Тень... Тень тогда просто разорвет меня изнутри, пытаясь сломать стены лаборатории.
— Да, я видел ее, — глухо соврал я, тщательно подбирая слова, чтобы обойти опасные зоны. — Она заходила в гостиную, чтобы отчитаться о распределении обязанностей. Обычный разговор. Никакого давления. Но Тень среагировала на сам факт ее присутствия в моем пространстве. Начался бред преследования. Мне показалось, что периметр виллы нарушен, что люди Влада уже здесь. Мое эго начало сдавать позиции. Я почувствовал, как Тень пытается вытолкнуть меня со «света», занять место у руля.
— Марк, ты лжешь, — в голосе Харриса не было упрека, только сухая фиксация симптома. — Твоя вегетативная система не реагирует бредом преследования на рядовой персонал. Тень — это высокофункциональный защитный контур. Она просыпается только тогда, когда эго испытывает колоссальную угрозу или колоссальный... дефицит. Твоя электроэнцефалограмма во время прошлых приступов всегда показывала пиковую активность в лимбической системе. Что ты почувствовал, когда посмотрел на нее?
— Ничего! — почти выкрикнул я в трубку, и эхо моего голоса ударилось о дубовые панели гостиной. — Я ничего не почувствовал! В этом-то и проблема! Я никогда... черт возьми, Харрис, ты же ведешь мою карту с одиннадцати лет! Ты прекрасно знаешь мою анамнестическую карту! Я никогда не интересовался женщинами. Для меня они всегда были биологическими объектами, шумом, частью спонсорских обязательств или окружения Скарлетт. Я не понимал, зачем люди тратят время на эмоции, на эти сопливые привязанности. Мой мир всегда был чистой геометрией трассы, цифрами фонда, сухими отчетами о закупках для детских домов. А тут...
Я замолчал, тяжело дыша. Горло пересохло так, что каждое слово царапало слизистую.
— А тут? — тихо подтолкнул Харрис.
— Она словно солнце, Док, — прошептал я, и эти слова дались мне с таким трудом, будто я вырывал собственные зубы плоскогубцами. — Понимаешь? Чертово солнце в моей абсолютно мрачной, стерильной, бетонной темноте. Когда я увидел ее на этом перекрестке в ливень, а потом здесь, в доме... мир вокруг перестал быть черно-белым. Я словно ослеп от этой яркости. И я перестал контролировать себя. Мое сознание просто отключилось, уступая место первобытным инстинктам. Я не понимал, что со мной происходит. Это не похоть, не желание переспать с ней. Это что-то гораздо более жуткое. Тень... Тень сама выбрала ее.
— Объясни, — потребовал док.
— Обычно Тень спит, — я потер лоб, чувствуя, как кожа под пальцами горит. — Ты сам создал эту систему. Она просыпалась только во время гонок. И то — с помощью того специального синтетического раствора, кокаинового деривата с амфетаминовой группой, который твой человек вкалывал мне перед каждым важным заездом, чтобы обострить реакцию до предела. Тень была моим гоночным псом. Она выходила на свет только тогда, когда колеса касались асфальта, и засыпала, как только я глушил мотор. Это был контролируемый симбиоз! А сейчас... сейчас эта тварь решила сорваться с цепи без всяких инъекций. Ей плевать на химию. Ей плевать на твой оланзапин. Она увидела девушку и решила, что это ее личная добыча. Она хочет вырваться из своей клетки навсегда, Харрис. Она хочет вытолкнуть меня в темноту и занять мое место под этим солнцем.
В трубке воцарилась долгая, удушливая пауза. Я слышал, как где-то на заднем плане у Харриса тикают старинные напольные часы. Этот звук вернул меня на пятнадцать лет назад, в серый бокс научно-исследовательского центра в пустыне Невада.
— Мы слишком долго держали ее в изоляции, Марк, — наконец произнес Харрис, и в его голосе впервые прорезалась тень застарелой усталости. — Давай вспомним базу. Откуда взялась Тень? Она родилась не на гоночном треке.
— Я помню, — огрызнулся я, сжимая кулаки так, что шрамы на левой руке побелели. — Я все помню. Лучше бы я сдох там, в маленькой квартирке.
— Ты не сдох. Твой организм выработал уникальный адаптационный механизм, — Харрис заговорил своим лекционным, профессорским тоном, которым он когда-то защищал диссертацию по моему случаю перед военным консилиумом. — Когда твоя мать умерла в той запертой квартире... сколько дней ты провел рядом с ее телом, Марк? Четыре дня? Тебе было одиннадцать лет. Твой детский мозг не мог переработать этот ужас, этот запах, этот голод. И тогда твоя психика раскололась. Появился другой. Тот, кто не боялся темноты. Тот, кто не чувствовал голода. Тот, кто мог сидеть в углу комнаты часами и просто ждать, пока социальные службы выломают дверь.
— Хватит, — прохрипел я. — Прекрати это цитировать. Я знаю это наизусть.
— Нет, ты должен слушать, чтобы понимать физиологию процесса, — жестко оборвал меня Харрис. — Когда тебя привезли в наш распределитель, ты был чистым листом с разрушенным ядром эго. Наши лаборанты месяцами не могли понять, почему одиннадцатилетний мальчик меняется на глазах в считанные минуты. Пять минут назад ты сидел, забившись под кровать, плакал и звал мать — это был ты, маленький, беззащитный Марк. А потом включался двойник. Глаза темнели, мышечный тонус возрастал на сорок процентов, болевой порог исчезал полностью. Ты вылезал из-под кровати, бросался на санитаров с такой яростью, что троих взрослых мужчин приходилось вызывать, чтобы скрутить одного ребенка. Ты кусался, ломал себе пальцы о стены и не проронил ни единой слезы. Мы не понимали, что это. Думали — острая шизофрения, реактивный психоз. Кляйн очень долго изучал твое поведение.
Я закрыл глаза, и воспоминания, которые я годами заливал литрами дорогого гоночного топлива и глушил ревом многоцилиндровых двигателей, заворочались на дне памяти, как потревоженные гадюки.
Серые коридоры. Запах хлорки и паленой проводки от аппаратов ЭЭГ. Маленькая комната без окон, где стены были обиты мягким дерматином, который я изо дня в день пытался разодрать ногтями, пока под ногтевыми пластинами не образовывалось гнилое месиво. На мне проводили эксперименты. Они кололи мне экспериментальные нейролептики старого поколения, от которых язык распухал и вываливался изо рта, а мышцы спины сводило в чудовищный мостик — опистотонус, когда ты лежишь на затылке и пятках, а позвоночник выгибается до треска в дисках. Они замеряли скорость моей реакции, когда Тень была «на свету». Они сажали меня перед экранами, на которых с бешеной скоростью мелькали вспышки света, вызывая судорожную готовность коры головного мозга. Они хотели сделать из моего расстройства идеальное оружие — пилота, солдата, биоробота, у которого полностью отключен контур страха и эмпатии.
(Для читателя: Аппарат ЭЭГ (электроэнцефалограф) — это медицинский прибор, который улавливает и записывает электрическую активность головного мозга.)
— Вы создали Тень своими экспериментами, — выплюнул я в трубку. — Вы подкармливали ее в своих лабораториях. Вы давали ей кокаиновые дериваты, чтобы посмотреть, как быстро этот монстр сможет пилотировать болид на симуляторе. Вы сделали на меня ставку, Харрис. Продали меня спонсорам как «Железного человека» с уникальной нервной системой. А теперь ты удивлен, что этот пес пытается перекусить поводок?
(Для читателя: Кокаиновые дериваты — это созданные учеными искусственные стимуляторы. Они не вызывают кайфа, а мощно разгоняют мозг: отключают страх, убирают лишние мысли и делают реакцию сверхчеловеческой. В лаборатории их использовали как химический рычаг: они перегружали психику маленького Марка, заставляя его испуганное сознание отключаться, чтобы телом и болидом начинала управлять расчетливая и хладнокровная Тень.)
— Мы не создавали ее, Марк, — спокойно поправил старик. — Мы лишь дали ей функциональное русло. Без гонок, без этой сублимации первобытной ярости в скорость, ты бы закончил свои дни в закрытой лечебнице штата Невада, привязанный к койке кожаными ремнями, испражняясь под себя под воздействием ударных доз аминазина. Мы дали тебе жизнь, миллионы на счетах, благотворительный фонд, который ты сам создал, чтобы искупить грехи своего подсознания. Мы дали тебе всё.
— Но вы не дали мне лекарства, — тихо сказал я. — Каждая сессия с Бергом — это просто попытка договориться с Тенью. Попытка ублажить ее, дать ей кусок свежего мяса на трассе, чтобы она не трогала меня в реальной жизни. Но теперь правила изменились. Ей больше не нужен асфальт Лагуны Сека. Ей нужна жертва.
— Фиксация на объекте — это признак декомпенсации, — в голосе Харриса послышались нотки искренней профессиональной тревоги. — Слушай меня внимательно, Марк. Твоя Тень — это не мистическое существо. Это субличность, лишенная морали, супер-эго и социальных тормозов. Для нее Стефания — это не человек. Это ресурс. Это абсолютная безопасность, тепло и контроль, которых ты был лишен в детстве, когда четыре дня сидел у трупа матери. Тень считает, что если она полностью изолирует эту девчонку, если запрет ее в твоем доме, сделает своей собственностью, то этот кошмар из детства никогда не повторится. Это детская, архаичная логика, помноженная на колоссальную физическую силу и ярость взрослого мужчины. Если ты позволишь Тени выйти наружу рядом со Стефанией, последствия будут необратимыми. Ты разрушишь ее жизнь. И свою тоже.
— Что мне делать? — я прижал трубку к уху так сильно, что пластик хрустнул. — Мне нужно ехать на трек. Квалификация через два дня. Команда ждет. Спонсоры ждут. Если я сорвусь, все это полетит в ад.
— Завтра утром Берг вернется в Лос-Анджелес, — жестко произнес Харрис. — Я отменяю его лекции. В девять ноль-ноль он будет у тебя на вилле. Мы проведем экстренный сеанс гипносуггестивной терапии. Попробуем обновить блокирующие маркеры в твоем подсознании. До этого времени — прими еще одну таблетку лоразепама перед качественным сном. И закройся в своем кабинете. Не выходи в холл. Не смотри на нее. Ты должен изолировать себя от триггера. Ты меня понял, Марк?
(Для читателя: Гипносуггестивная терапия — это лечение внушением в состоянии гипноза. Человека погружают в глубокий транс, где его сознание «засыпает», а барьеры психики ослабевают. В таком состоянии ученые могут давать прямые команды подсознанию: стирать или переписывать воспоминания, блокировать страх и искусственно вызывать нужную им личность — Тень. )
— Да, — глухо ответил я. — Я понял.
— Держись. Ты сильнее этого эха. Ты пилот первого класса. У тебя есть воля.
Я отключил связь, даже не попрощавшись. Телефон полетел на стол, проскользил по полированному дубу и врезался в стопку финансовых отчетов фонда.
«У тебя есть воля». Старик Харрис до сих пор верил в эту чушь. Воля работает тогда, когда ты борешься с усталостью, с болью в сломанных суставах, со страхом разбиться на скорости под триста километров в час. Воля — это инструмент эго. Но когда против тебя выступает структура, которая делит с тобой один спинной мозг, один зрительный бугор, один запас дофамина... воля превращается в порванную нитку.
Я поднялся на ноги. Действие оланзапина сделало мое тело вязким, неповоротливым, словно я двигался под водой. Я подошел к бару в углу кабинета, налил в стакан чистой минеральной воды, бросил туда две капсулы транквилизатора и выпил этот горький раствор одним глотком. Горько. Химический холод мгновенно пополз по пищеводу, оседая тяжестью в желудке.
Нужно было спать. Сон — это единственное состояние, где наши орбиты с Тенью не пересекались. В снах я не видел гонок, не видел лабораторий Невады, не видел Стеши. В моих снах была только абсолютная, глухая, серая пустота — идеальное убежище для сломанного гонщика.
Я запер тяжелую дубовую дверь кабинета на два оборота замка. Изнутри. Положил ключ в карман гоночных брюк. Теперь никто не сможет войти сюда без моего ведома. И я не смогу выйти наружу, если Тень снова начнет ломать мои синапсы в темноте.
Я лег прямо на кожаный диван в углу кабинета, не снимая одежды. Подушка пахла дорогой кожей и кондиционированным воздухом виллы. Я закрыл глаза, прислушиваясь к затихающему гулу в ушах. Химия медленно, слой за слоем, накладывала гипсовую повязку на мой воспаленный мозг.
Перед тем как окончательно провалиться в серую вату беспамятства, я услышал, как далеко, на другом конце этого огромного, холодного дома, зашумела вода в трубах. Стеша... Наверное, она мыла руки перед сном или убирала остатки ужина на кухне под присмотром Розалинды. Этот слабый, едва уловимый звук отозвался во мне странным, пугающим умиротворением.
Она здесь. Под моей крышей. В моей клетке.
«Спи, Марк...» — лениво, сонно прошептала Тень где-то на самой периферии моего угасающего сознания. — «Спи, мальчик. Завтра будет новый день. И солнце снова взойдет для нас обоих».
***
Шесть часов утра. Я всегда просыпаюсь в это время, независимо от того, сколько транквилизаторов залил в себя накануне — гоночный режим вбит в подкорку намертво.
Вся комната была залита бледным, мертвенным светом калифорнийского рассвета, который пробивался сквозь узкие щели жалюзи. Во рту было сухо, словно я жевал тормозные колодки, а в затылке сидела тупая, пульсирующая боль — классический похмельный синдром после ударной дозы оланзапина. Тело казалось чужим.
Я вытащил ключ и повернул ключ в замке тяжелой дубовой двери. Два оборота. Металл щелкнул с винтовочным сухим звуком. Из холла сразу потянуло ароматом свежесваренного кофе и выпечки — Розалинда уже была на ногах. Но вместе с этим привычным запахом в мои ноздри моментально ударил тот самый, едва уловимый, лавандово-ромашковый шлейф.
Она встала. Она уже где-то здесь.
Внутри, прямо под ребрами, что-то мгновенно натянулось, как стальной трос лебедки под нагрузкой. Тень, дремавшая под воздействием химии, лениво шевельнулась, пуская по венам короткую, горячую волну адреналина. Глаза сразу закололо, зрение на секунду стало слишком резким, контрастным.
— Назад, — процедил я сквозь зубы, хватаясь за косяк двери. — Назад, тварь. Сегодня Берг придет. Тебя запрут обратно в темноту.
Я заставил себя дойти до ванной, включил ледяную воду и держал под ней голову до тех пор, пока лицо не онемело, а мысли не очистились от остатков сонного бреда. Нельзя показывать Бергу, что я на грани. Психоаналитики — как собаки: они чувствуют запах страха и ментальной гнили за милю. А Берг к тому же был из «невадской школы» Харриса. Он не просто лечил — он препарировал.
В девять ноль-ноль у ворот виллы тихо зашуршали шины тяжелого представительского седана. Сэм впустил его без задержек — машина Берга была внесена во все белые списки нашей системы безопасности.
Я ждал его в кабинете, сидя в глубоком кожаном кресле. На столе стоял нетронутый эспрессо и три папки с новыми отчетами по финансированию детских домов — я пытался занять руки и мозг, чтобы не думать о том, что происходит в правом крыле дома, где сейчас, скорее всего, Стеша меняла постельное белье.
Доктор Оливер Берг вошел без стука. Это было его привилегией, которая каждый раз заставляла мои мышцы сжиматься в судороге готовности к бою. Ему было около пятидесяти пяти. Сухой, поджарый, в безупречном сером костюме-тройке, с гладко выбритым лицом и холодными, абсолютно прозрачными глазами за тонкими стеклами очков в титановой оправе. В руках он держал тяжелый кожаный портфель — там лежала моя полная клиническая карта, скопированная с секретных серверов исследовательского центра в Неваде.
— Здравствуй, Марк, — Берг говорил тихо, с легким немецким акцентом, который он так и не изжил за тридцать лет практики в Штатах. Этот его голос всегда ассоциировался у меня со звуком бормашины или скальпеля, скрывающего нарыв. — Харрис звонил мне в Чикаго. Он был крайне обеспокоен твоим состоянием. Давай снимем телеметрию твоей головы. Как ты себя чувствуешь?
Он сел напротив меня, на второй диван, и привычным движением фокусника достал из портфеля небольшой портативный блок с проводами и гибкими неопреновыми лентами датчиков — мобильный комплекс для фиксации кожно-гальванической реакции и ритмов коры.
— Как кусок пережеванной резины после гонки, Док, — угрюмо ответил я, послушно протягивая ему руки, чтобы он закрепил манжеты на запястьях. — Я накачал себя оланзапином под завязку. Тень прижата, но я чувствую, как она скребет подкорку. Ментальные барьеры истончились.
Берг закрепил датчики на моих пальцах, включил прибор. На маленьком жидкокристаллическом экране побежали зеленые ломаные линии. Это КГР — кожно-гальваническая реакция, которая выдает малейшее эмоциональное возбуждение, даже если лицо пациента остается каменным. Обмануть этот прибор практически невозможно, потому что он фиксирует микровыделение пота на ладонях, контролируемое вегетативной системой.
— Линии слишком ровные, — заметил Берг, поправляя очки. — Химический блок сильный. Но это искусственная стабильность, Марк. Мы оба понимаем, что нейролептики просто маскируют симптомы. Твоя базовая структура расщеплена, и сейчас, судя по отчетам Харриса, произошел мощный сдвиг тектонических плит твоего «я». Давай начнем со стандартного протокола ассоциаций. Я называю слово — ты выдаешь первую пришедшую в голову ментальную картину. Постарайся отключить гоночный контроль. Поехали. Трасса.
— Асфальт. Скорость. Поворот «Шорох дуба», — ответил я на автомате.
— Машина.
— Смерть. Металл.
— Мать.
Внутри что-то глухо звякнуло. Перед глазами на долю секунды вспыхнул образ: серая комната, зашторенное окно, тяжелый, приторно-сладкий запах разложения и застывшее, восковое лицо на грязной подушке.
— Пустота, — выдохнул я.
Берг мазнул взглядом по экрану прибора. Зеленая линия выдала резкий, ломаный пик вверх. Кожно-гальваническая реакция подскочила.
— Хорошо, — Берг сделал пометку в своем блокноте карандашом с мягким грифелем. Звук этого грифеля по бумаге — ших-ших-ших — всегда действовал мне на нервы. — Травматический узел детства по-прежнему активен. Тень кормится оттуда. Теперь следующий маркер. Деньги.
— Фонд. Детские дома. Счета, — я кивнул на папки на столе. — Пытаюсь закрыть дыры в бюджете приюта в Портленде.
— Защита, — быстро произнес Берг, не давая мне передышки.
— Стены. Периметр. Камеры.
— Форма.
Я осекся. Воздух в легких словно мгновенно замерз, превратившись в кусок сухого льда. Форма. Серое хлопковое платье. Белый передник, завязанный идеальным бантом на тонкой талии. Бледная шея с едва заметной пульсирующей венкой. Ее глаза, смотрящие на меня с пугающим, абсолютным доверием.
Прибор на столе пискнул — прерывисто, панически. Зеленая линия на экране превратилась в сумасшедшую кардиограмму, взлетая к самым краям дисплея.
Берг медленно поднял глаза от блокнота. В его прозрачных зрачках за стеклами очков не было жалости — только холодный, исследовательский азарт вивисектора.
— Очень интересно, — тихо сказал он, откладывая карандаш. — Кожно-гальванический маркер зашкаливает. Пульс вырос сорока двух до девяноста шести ударов в минуту за три секунды. И это на фоне лоразепама. Слово «форма» пробило твой транквилизатор, Марк. Давай углубимся сюда. Расскажи мне про форму. Кто ее носит?
— Персонал, — выдавил я через силу, чувствуя, как мышцы шеи каменеют. Левый угол рта предательски дернулся вверх. Тень внутри меня подняла голову, ее ледяное дыхание коснулось моего зрительного нерва. Это то самое ощущение, когда мир начинает терять объем, превращаясь в плоскую, контрастную картинку — первый признак того, что Тень пытается выдавить мое эго со «света». — Обычные требования Розалинды. Ничего особенного.
— Ты снова лжешь мне, как и Харрису вчера вечером, — Берг откинулся на спинку дивана, складывая пальцы домиком. — Марк, ты ведешь себя как ребенок, который пытается спрятать разбитую вазу за занавеской. Ты — уникальный клинический случай. Твоя вторая идентичность, которую ты называешь Тенью, — это не просто альтер-эго. Это высокофункциональный, агрессивный хищник, сформированный в условиях экстремальной изоляции в детстве. И сейчас этот хищник нашел объект фиксации. Верно?
Я молчал. Я смотрел на свои руки — датчики на пальцах мелко дрожали вместе с кожей. Внутри черепной коробки нарастал тот самый низкий, утробный гул, с которого всегда начинался приход.
— Молчание — это тоже ответ, — Берг сделал еще одну пометку. — Давай проведем следующий тест. Графическая проекция. Харрис сказал, что ты завязал на этой девушке все свои внутренние узлы. Давай проверим, насколько глубоко Тень интегрировалась в твои мысли о ней. Возьми маркер.
Он протянул мне чистый лист бумаги формата А4 и черный маркер.
— Нарисуй мне то, что ты чувствуешь, когда думаешь о ней, — приказал Берг. — Не думай о форме, не думай о геометрии. Просто дай руке двигаться. Свободные ассоциации.
Я взял маркер. Пальцы были холодными как лед. Я опустил руку на бумагу. Разум Марка — гонщика, миллионера — хотел нарисовать что-то простое: линию, круг, сухую схему трассы. Но как только черный фетровый наконечник коснулся белой поверхности, контроль сломался.
Рука двигалась сама по себе — быстрыми, рваными, ломаными движениями. Маркер скреб по бумаге со звуком, похожим на скрежет когтей по металлу. Я смотрел на лист и не узнавал собственную руку. Линии ложились одна на другую, жирные, хаотичные, перечеркивающие друг друга.
Через минуту на бумаге проступил рисунок. Это была клетка. Чудовищная, черная, состоящая из сотен переплетенных прутьев, напоминающих кости или колючую проволоку. А внутри этой клетки, в самом центре, была нарисована крошечная, едва заметная лилия. Но прутья клетки не просто окружали ее — они врастали в ее лепестки, пронзали их насквозь, словно удерживая на месте силой. Чернила маркера в некоторых местах пропитала бумагу насквозь, оставляя темные пятна на полированном дубе стола.
— Лилия в клетке, — тихо прокомментировал Берг, наклоняясь над рисунком. — Классический симптомокомплекс тотального контроля и присвоения. Тень не хочет спасать эту девушку, Марк. Твоя Тень хочет стать ее тюремщиком. Она видит в ней то тепло, которое у тебя забрали в одиннадцатилетнем возрасте, и ее реакция — запереть, изолировать, уничтожить любую связь с внешним миром. Форма горничной для Тени — это не одежда. Это ошейник. Знак того, что объект принадлежит этой клетке. Твоей клетке.
— Заткнись... — прошептал я. Пульс в ушах стучал так сильно, что голос Берга казался глухим, доносящимся сквозь слой ваты.
— Нет, Марк, мы не закончили, — Берг резко поднялся с дивана, подошел к моему столу и оперся на него руками, глядя на меня сверху вниз. Его очки блеснули в лучах утреннего солнца. — Мы должны пойти дальше. Тебе нужно признать, что твоя воля — это иллюзия. Твой благотворительный фонд, твои миллионы, твои детские дома — это всего лишь попытка твоего слабого, травмированного эго доказать самому себе, что ты хороший. Что ты не тот монстр, который четыре дня сидел у трупа матери и не пролил ни одной слезы. Но правда в том, что Тень сильнее. Она выигрывает для тебя гонки, потому что у нее нет страха. И сейчас она заберет эту девчонку, потому что ты — трус. Ты боишься посмотреть в глаза своему настоящему «я».
В этот секунду внутри моей головы что-то с треском лопнуло. Словно перебило главный тормозной шланг на скорости под триста километров в час. Стена рухнула, смятая колоссальным, диким выбросом дофамина.
Это был момент полной диссоциации. Сознание Марка Рейна — цивилизованного, контролирующего себя человека — мгновенно погасло, улетело в глубокую, темную шахту подсознания. На «свет» вышла Тень. Физиология тела изменилась за доли секунды: зрачки расширились до самых краев радужки, стирая карий цвет глаз в сплошную угольную черноту; мышечный тонус подскочил так, что сухожилия на шее натянулись, как гитарные струны; температура кожи мгновенно упала, руки стали ледяными.
Я не поднялся с кресла — я буквально выстрелил своим телом вперед, через стол, напрочь игнорируя датчики прибора. Провода натянули, блок с грохотом полетел на пол, пластиковый корпус разлетелся на куски, но я этого даже не заметил.
Моя правая рука — пальцы, скрюченные в железный капкан — намертво замкнулась на горле Берга до того, как он успел хотя бы вздрогнуть или отшатнуться.
Тяжелый дубовый стол сдвинулся на полметра, сминая ковер, когда я прижал психоаналитика к стене кабинета. Его очки слетели, с тихим звоном ударившись о паркет. Кожаный портфель выпал из его рук, бумаги веером разлетелись по комнате.
— Ты... мелкий... копошащийся в грязи червяк, — этот голос не принадлежал Марку Рейну. Он шел из самых глубин грудной клетки, низкий, утробный, вибрирующий, лишенный каких-либо человеческих интонаций. Это был голос Тени. Голос зверя, которого слишком долго держали в клетке в Неваде и кололи химикатами. — Ты думал, что твои бумажки и твои датчики могут удержать нас? Ты думал, что ты контролируешь свет?
Берг захрипел. Его лицо мгновенно стало багрово-красным, вены на лбу вздулись, превратившись в толстые синие жгуты. Его руки судорожно вцепились в мое запястье, пытаясь разжать пальцы, но моя правая рука сейчас была словно отлита из легированной стали — Тень полностью заблокировала болевые рецепторы и включила резервные мышечные волокна, которые обычный человек не может задействовать в нормальном состоянии.
(Для читателя: В состоянии острого психоза или диссоциативного захвата мышечная сила пациента возрастает в три-четыре раза из-за тотального отключения тормозных механизмов центральной нервной системы. Человек становится способен ломать кости и рвать сухожилия собственного тела, не чувствуя боли).
— Она — наша! — взвыла Тень моим ртом, и я почувствовал, как из уголка губы потекла тонкая ниточка слюны. Лицо свело судорожной, хищной усмешкой. — Мы нашли ее на перекрестке! Мы забрали ее у волков! Мы заперли ее здесь! Она принадлежит темноте! Она принадлежит клетке! Если ты назовешь ее имя своими грязными губами... я вырву твой язык и заставлю тебя его сожрать!
Берг уже не мог дышать. Из его рта вырывался только тихий, свистящий хрип — воздух не проходил сквозь сдавленную гортань. Его глаза, лишенные очков, смотрели на меня с диким, первобытным ужасом. Весь его профессорский апломб, вся его «невадская школа» и уверенность в собственной безопасности испарились за три секунды. Перед ним стоял не миллионер-гонщик, перед ним стояло то самое чудовище, которое они сами выкормили в своих лабораториях, выпуская его на волю только на гоночных трассах ради высоких рейтингов и спонсорских денег.
Мои пальцы сжимались все сильнее. Я чувствовал, как под подушечками пальцев хрустят хрящи его гортани. Еще несколько секунд — и сонная артерия будет полностью перекрыта, наступит ишемический инсульт мозга, и доктор Оливер Берг останется мертвецом на полу моего кабинета. Тень хотела этого. Она упивалась этим хрустом, этой властью, этой возможностью окончательно зачистить пространство вокруг своего «солнца».
Марк... назад... останови это... — где-то там, на самом дне моего подсознания, слабо забилось мое собственное, полузадушенное эго. — Ты убьешь его... Стеша увидит... Полиция... Тебя запрут... Ты потеряешь ее навсегда...
Слово «Стеша», прозвучавшее во внутреннем монологе, подействовало на Тень как удар ледяной воды. Контур фиксации на объекте сработал в обратную сторону: если Берг умрет здесь, на виллу ворвется полиция, ФБР, Стешу заберут, систему безопасности ликвидируют, а само тело Марка Рейна навсегда исчезнет в федеральной психушке самого строгого режима. Клетка будет разрушена. Лилия погибнет.
Тень заколебалась. Скорость синаптической передачи на секунду упала.
И в этот короткий момент ментального сбоя я, Марк, рванулся вверх, к «свету», собирая остатки своей гоночной воли — той самой, которая помогала мне удерживать супербайк на траектории при заносе обоих колес на мокром асфальте.
— Пошла... вон... — прорычал я, и этот крик разорвал мои собственные голосовые связки.
Я с силой разжал пальцы правой руки и буквально отшвырнул Берга от себя.
Доктор рухнул на пол, как мешок с костями, кашляя, задыхаясь и хватаясь руками за шею, на которой уже отчетливо проступали багрово-синие отпечатки моих пальцев. Он полз по паркету назад, к двери, судорожно перебирая ногами и оставляя на лакированном дереве грязные следы от туфель. Его дорогой серый костюм был измят, рубашка порвана на груди.
Я сам упал на колени рядом со столом. Тело колотила крупная, неуправляемая дрожь. Левая рука дергалась в конвульсиях, пальцы скребли по ковру, вырывая ворс. Лицо горело, зрение постепенно возвращало цвета, но мир вокруг все еще качался, как палуба корабля во время шторма.
— Уходи... — прохрипел я Бергу, не поднимая головы. Из моего рта вместе со слюной вылетело несколько капель крови — я прикусил язык во время приступа. — Уходи, черт тебя подери, пока она снова не перехватила контроль... Забирай свои игрушки и убирайся из моего дома.
Берг не заставил себя ждать. Не обращая внимания на разбитый прибор и рассыпанные документы фонда, он кое-как нащупал на полу свои очки с одной треснувшей линзой, вскочил на ноги и, спотыкаясь, бросился к двери. Он рванул ручку, выскочил в холл и побежал по коридору со скоростью напуганного до смерти подростка. Через полминуты на улице взревел мощный мотор его седана, и шуршание гравия под колесами возвестило о том, что экстренная сессия психоанализа закончена.
Я остался один в разгромленном кабинете.
Вокруг валялись листы с отчетами о закупках для сиротских приютов Портленда — те самые бумаги, которыми я пытался доказать миру, что я человек. Черный маркер лежал на полу, рядом с листом бумаги, на котором была нарисована лилия, пронзенная прутьями черной клетки. Рисунок смотрел на меня как приговор.
Тень медленно уползала обратно в темноту моего сознания, оставляя после себя выжженную пустыню. Она была довольна. Она показала свои зубы. Она дала понять и мне, и моим врачам, что старые правила больше не работают.
Я поднял руку и посмотрел на свои разбитые костяшки. Прибор КГР был мертв, но мне и без него было ясно: Тень сорвалась с цепи. И следующей ее целью будет не напуганный доктор, а та самая девчонка, которая сейчас, ничего не подозревая, протирала пыль в гостевых комнатах второго этажа. Мой маленький, чистый ангел, ради которого я был готов сжечь весь этот чертов мир дотла — вместе со своей собственной душой.
Тгк: Руна Нуар и ее истории 🖤📚